Девушка в цепях Эльденберт Марина

Мальчишка-беспризорник опасливо зыркнул из-под лестницы: не прогоню ли, а когда я протянула ему купленную по дороге на остановку булку с морковкой и яйцом, схватил ее и жадно принялся есть. На удивление просто получилось смириться с тем, что осталась без ужина (а заодно и без обеда), а вот со случившимся на улице так просто не получалось.

Я до сих пор чувствовала тянущийся по коже холод, неживой, странный, и видела перед глазами мир, лишившийся красок. Поднимаясь по лестнице, обхватила себя руками, стараясь избавиться от пугающего чувства.

Впрочем, стоило мне шагнуть в квартиру, все мысли разом вылетели из головы.

На столе, рядом с вазой, лежали увядшие розы. А на полу — шарфик. Шарфик из солнечной Рихаттии, который Ирвин привез мне в подарок. Шарфик, который он помогал мне надеть за несколько секунд до того, как…

К горлу подкатил ком.

Ком, предательски расползающийся по груди, мешающий дышать и обжигающий глаза слезами. Привалившись к стене, я сжимала и разжимала кулаки, пытаясь прийти в себя. До той минуты, пока взгляд не прояснился и не стало легче дышать.

Так-то лучше. Сейчас не время разводить сырость, Шарлотта.

Мисс Дженни где-то загуляла, поэтому я просто положила в блюдечко остатки вареной курицы и оставила окно приоткрытым. Переоделась в домашнее, стараясь не смотреть на розы, которые так и не дождались воды.

Мне отчаянно хотелось принять ванну, чтобы смыть с себя прикосновения Ормана, веревки и все воспоминания о прошедшем дне, но увы. В общей комнате для умывания был только душ, прогретая вода из которого всегда почему-то шла с запахом прогорклого масла. Впрочем, сейчас это был самый желанный запах на свете. Все, что угодно, только не сандал.

Я терла себя мочалкой, пока не покраснела кожа и пока за дверью не начали стучать с требованиями освободить ванную.

Вернувшись к себе, даже не села за планы для Илайджи. Подхватив шарфик, бережно положила на подушку и устроилась рядом. Шелк клубился по грубой наволочке, стекая на покрывало. Подарок Ирвина пах пряностями и солнцем, а еще нежностью. Нежностью его прикосновений, нежностью его внимания, нежностью наших общих воспоминаний, которых никому не отнять.

Осторожно коснулась струящихся складок пальцами, погладила их и открыла пузырек со снотворным.

Как там сказал аптекарь? Пять капель?

Осторожно нанесла их на кожу и втерла легкими, массирующими движениями (так он посоветовал сделать, чтобы быстрее заснуть).

— Спокойной ночи, Ирвин, — прошептала, подтянув шарфик к себе.

И закрыла глаза.

2

Это был странный дом. Я совершенно точно в нем никогда не бывала, и уж точно никогда раньше не ступала по жестким, удивительно тихим половицам. Чувство было такое, что они поглощают звук моих шагов, зато сердце стучало в два раза громче, и так же оглушительно с губ срывалось дыхание. Здесь едва уловимо пахло свежим деревом и лаком, витраж под лестницей сверкал новыми стеклами. Блики от приглушенных плафонами светильников-артефактов падали в затемненные грани.

Перила под пальцами были теплыми, особенно столбики, которые венчали эти светильники. Я поднималась по ступенькам, с каждым шагом чувствуя себя все более странно. Поворот — и новый виток лестницы, уводящий наверх. Еле слышный шорох юбки, длинный коридор: здесь темнота обступала со всех сторон, только из-под приоткрытой двери лился уютный приглушенный свет. Я направилась туда, повинуясь непонятному притяжению, природу которого объяснить не могла. Толкнула дверь и оказалась в спальне: небольшой, похожей на мою комнату в доме виконта Фейбера.

Разве что моя была не такой темной: здесь преобладал темно-сиреневый, а еще серебро. Кровать с высокими столбиками, комод с застывшим над ним зеркалом, стул и ничего больше. Ни туалетного столика, какой принято ставить в комнатах леди, ни мужского секретера. Тяжелые фиолетовые портьеры стелились по полу, лаская его бархатом складок.

— А-а-ах! — стон был таким громким, что я вздрогнула.

Вздрогнула и замерла напротив распахнутой дверцы небольшой комнатушки. Я не заметила ее сразу, потому что она осталась за приоткрытой дверью, за моей спиной, когда я вошла. Небольшое помещение, вполне сносное, чтобы там разместить гардеробную, или превратить его в кладовку.

Стон повторился — глубокий, низкий, гортанный, больше похожий на длинный выдох или на крик. Помедлив, коснулась пальцами дверцы, раскрывая створки. Шагнула внутрь, и свет за спиной погас. Так резко, что я дернулась назад в комнату, и… уперлась ладонями в глухую стену. В тот же миг под ногами вспыхнула огненная полоска, от которой я отпрыгнула, как от змеи.

Отпрыгнула и медленно повернулась: она появилась из разреза дверей, возникших словно из ниоткуда. Сердце бешено колотилось, я неуверенно коснулась теплого дерева, и, повинуясь странному чувству, приникла к тоненькой щелочке. Чтобы увидеть мастерскую Ормана, утонувшую в приглушенном полумраке. Освещал ее только светящийся шар, паривший над мольбертом.

На кровати лежала девушка в маске, заведенные над головой руки стягивала веревка. Несколько раз обернутая вокруг тонких запястий, она крепилась мощным узлом. Вторая оплетала хрупкое тело лианой. Скользила по плечам и рукам, несильно перетягивала грудь, делая ее похожей на два небольших холмика. Узор растекался по девушке паутинкой, это было дико, и…

Красиво.

К щекам прилила кровь, когда я увидела сплетения на бедрах. И узелок, чуть пониже аккуратного треугольника волос. От этой картины потемнело перед глазами, а может быть, перед глазами потемнело от ощущения рождающейся внизу живота пульсации, которую хотелось продлить… или усилить. Пальцами.

Девушка кусала губы, и откровенно, бессовестно выгибалась. Сводила бедра, вжимаясь в бессильные подарить ей наслаждение веревки. С ее губ срывались бессвязные стоны, а тело плавилось на простынях, и жар его словно передавался мне. Да что там, каждое движение передавалось мне, я снова чувствовала веревку и отзывалась на ее прикосновения.

В мастерской неожиданно вспыхнул свет, и ночь превратилась в день.

А девушка… этой девушкой была я сама: рыжие волосы расплескались по подушкам, пальцы рук судорожно сжимались, когда она… то есть я, выгибалась на простынях.

Осознание этого заставило отшатнуться, зажимая руками рот.

Я отступала до тех пор, пока не наткнулась спиной на стену и не упала в пустоту. Падение оказалось недолгим и закончилось на кровати, в мастерской Ормана. Я снова была оплетена паутиной веревочного узора, как рыболовной сетью, а он склонялся надо мной, без труда удерживая заведенные над головой руки. Набалдашник трости коснулся моих губ, размыкая их.

— Соскучилась, Шарлотта? — глаза его потемнели, как грозовое небо. — Добро пожаловать в свой страшный сон.

— Нет, — прошептала я. Даже не сразу поняла, что вслух. — Нет-нет-нет.

А как же снотворное?

— Понимаешь ли, — Орман устроился на кровати рядом со мной, — снотворное может помочь тебе заснуть… и помешает проснуться. Но оно не помешает тебе видеть сны.

Набалдашник скользнул по ключице, остановившись у преграды веревки.

— Сны, не стесненные условностями и предрассудками.

Дернулась, но тщетно: пальцы на запястьях словно превратились в оковы, а хуже всего было то, что вырываться мне не хотелось. По краю сознания мелькнула мысль — и ради этого я заложила сережки? — но тут же растворилась в прикосновении набалдашника к напряженному соску. Это вышло так остро, что сорвавшийся с губ стон эхом отразился от стен.

Низкий, глубокий, порочный.

— Отпустите! — выдохнула я и закусила губу.

— Ты действительно этого хочешь, Шарлотта? — хриплые нотки в его голосе отозвались во мне диким, неправильным предвкушением.

— Да! — вытолкнула яростно. — Хочу, чтобы вы оставили меня в покое. Хочу, чтобы вы исчезли! Хочу, чтобы вас никогда не было в моей жизни!

— Очень жаль тебя разочаровывать. — Трость скользнула ниже, по животу. — Во сне у нас будет столько времени, сколько я пожелаю. А главное…

Набалдашник коснулся узелка между моих ног, и из груди выбило воздух.

— Тебе не грозит нарушение кровообращения, даже если этот сон превратится в вечность.

Он легко перехватил трость поперек шафта, давление на узелок пропало, а я едва не застонала от разочарования.

— Ненавижу!!! — процедила, когда снова смогла дышать. — Ненавижу вас! Ненавижу!

— Когда передумаешь, скажешь. А пока продолжим.

Набалдашник скользнул наверх. Медленно, легко, заставляя кусать губы и желать только одного — чтобы он вернул его туда, вниз. Холод металла и обжигающий узор веревки, сквозь незнакомые, будоражащие ощущения я пыталась сосредоточиться. Ведь если у меня однажды получилось войти в сон, должно же как-то получиться выйти! Представила комнату, свою маленькую мансарду, где засыпала, чтобы оказаться там, но тщетно. Музей искусств — тоже. Улицы Лигенбурга, кухню Фейберов — бесполезно. Да что там, я даже «одеть» себя не могла, опутанная сетями сна.

Ни сбежать, ни даже проснуться.

Потому что я использовала это дурацкое снотворное!

— Не переживай, Шарлотта. — Орман скользнул взглядом между разведенных бедер, заставляя меня вспыхнуть. — Я бы все равно не позволил тебе сбежать. Управлять собственными снами — не значит постичь гааркирт, позволяющую любого сделать пленником сна. Я этому учился долгие годы.

— Рада за вас!

Кожа стала безумно чувствительной, от воспоминаний о прикосновении трости к соску внутри все сладко сжалось, и я закусила губу. Стоило мне об этом подумать, как набалдашник обвел ареолу, а лакированный шафт скользнул по чувствительной вершинке.

Вверх.

И вниз, цепляя его металлическим узором, от чего меня выгнуло дугой.

Не стану. Я не стану об этом думать, я могу с этим справиться.

Закрыла глаза, стараясь глубоко дышать. Не обращать внимания на ласкающую тело веревку и трость, на то, как наливается грудь, а между ног снова становится горячо. Сердце колотилось о ребра, дыхание сбивалось. Я пыталась считать овец, барашков, коров, сворачивающих себе шею Орманов, но помогало смутно. Желание с каждой минутой разгоралось все ярче, заставляя плавиться на простынях. Как они подо мной еще не загорелись, большой вопрос.

Как я не загорелась сама…

— Ты и так вся горишь, Шарлотта. Всегда горела. С первой минуты, как я тебя увидел… — Низкий голос ввинчивался в сознание, заставляя задыхаться и вжиматься в простыни, стараясь уйти от прикосновений. Если бы я могла: он уже не удерживал мои руки, меня держал сон и подвластная ему магия. — С первой минуты как ты увидела это. Правда, девочка?

От этого хриплого «девочка» и от движения трости по внутренней стороне бедра внутри все отчаянно-сладко сжалось. Я всхлипнула, а Орман удивленно приподнял бровь. Сдавил напряженный сосок между пальцами, и легкий укус боли заставил дернуться, хватая губами воздух.

— Не так быстро, — насмешливо произнес он.

Набалдашник скользил по нежной коже разведенных бедер, затянутая в перчатку рука ласкала ноющую грудь. Поглаживая, вытягивая чувствительную вершинку, сжимая — до пронзительно-острой боли, выдергивающей из плавящего тело наслаждения и приводя в себя. Ощущения обострились так, что темнело перед глазами. Темнело от невозможности расплести руки и скользнуть ладонями по напряженным соскам. Медленно — пальцами между ног, между влажных складок, сводя бедра и надавливая на узелок.

— Я могу продолжать о-о-очень долго. — Голос Ормана почему-то показался звенящим, или это у меня звенело в ушах? — Просто попроси, Шарлотта. И все закончится.

— Обойдетесь! — выдохнула через силу. — Даже в страшном сне.

— Как пожелаешь, девочка.

Он провел пальцами по моему животу, чуть сдвигая веревку в сторону, поглаживая чувствительную точку.

— А-а-ах, — очередной стон прокатился по комнате, заставив вспомнить начало сна.

Девушку, выгибающуюся на простынях, девушку с бесстыдно раскинутыми ногами, сводящими их только для того, чтобы продлить удовольствие. Неужели… неужели я сейчас выгляжу так же?

— Именно так. — Орман чуть подался вперед, и я дернулась, когда пальцы сменились набалдашником. — Именно сейчас тебя стоит написать, Шарлотта. Такой, какая ты есть.

Впивающаяся в нежную плоть веревка, которую он придерживал пальцами, не позволяла сосредоточиться на ласках, а они становились все более настойчивыми. И чем сильнее я кусала губы, тем громче звучали несдержанные стоны. Набалдашник проходился по чувствительным складочкам, заставляя выгибаться и впиваться ногтями в ладони, веревка давила, жалила кожу.

Орман не лгал, я действительно горела. Горела под его прикосновениями, полыхала, как заходящее солнце или костер в ночи. Равно как и маска, прикрывающая лицо узорчатой пластиной нагревшегося металла. Сейчас даже лицо было чувствительным, и это прикосновение ко щекам и ко лбу напоминало нескромные поцелуи.

— К демонам маски! — почти прорычал Орман, и металл разлетелся пылью.

Мы оказались лицом к лицу, так близко, насколько это возможно. Меня трясло, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось внутри: пульсация, рождающаяся внизу живота, то затихающая, то набирающая силу, болезненно-острая, заставляющая желать еще более откровенного продолжения.

— Не надо! Пожалуйста! — вскрикнула и дернулась, когда набалдашник скользнул между ног, раскрывая вход в мое тело. Я не ждала, что Орман остановится, просто хотела подготовиться к боли. Не представляла, каково это, но из разговоров с Линой (которой, первая брачная ночь предстояла еще только в следующем году), знала, что должно быть больно.

Очень.

Или во сне больно не будет?

Осознание собственных мыслей заставило замереть.

Грудь высоко вздымалась, воздуха в комнате не хватало.

Орман почему-то замер, а потом… потом атлас подо мной словно превратился в море. Ласкающее кожу легкой прохладой, как летом, когда из раскаленного зноя заходишь в воду, а потом, раскинув руки, лежишь на поверхности. Покачиваешься на волнах, позволяя солнцу слизывать капли огненным языком. Совсем как в детстве, вот только в детстве я никогда не чувствовала так ярко.

Так сумасшедше-остро.

Веревки исчезли, сейчас меня оплетали водоросли: тянущиеся к солнцу и напоенные его жаром. Тело стало легким и невесомым, как всегда бывает на море. Я тянулась за ними, подчиняясь мягкому плетению, затягивающему под воду.

— Шарлотта.

Низкий голос Ормана, запах сандала и прикосновение обнаженной ладони.

По животу и ниже: туда, где собирается жаркое, тянущее наслаждение. Я всхлипнула и застонала, выгибаясь, подаваясь за этой лаской. Скольжение пальцев и жар, идущий по нарастающей. Там, где меня касались — откровенно, бесстыдно, тело отзывалось сладкой пульсацией. Именно она заставляла погружаться все глубже, в темноту малахитовых волн, в которые солнечный свет вливался рассеянными полосками, раскрашивая уходящее небо золотым сиянием. Сильные пальцы легко массировали чувствительную точку между ног, проходились между влажных складок.

Назад и вперед.

Мягко, настойчиво, жарко.

Невыносимо-сладко.

От легких скользящих движений до настойчивых, сильных.

До предела, когда пульсация внутри заставила выгнуться и вскрикнуть. Руки почему-то оказались свободны, и я цеплялась за простыни. Кусала губы, но от накатывающих безумным удовольствием волн снова и снова выдыхала стоны.

До той минуты, когда дыхание прервалось, а следом напряженный голос настойчиво ворвался в сознание:

— Шарлотта, посмотри на меня.

Широко распахнула глаза, глядя на склоняющегося надо мной Ормана. Между ног сладко пульсировало, и эта сладость растекалась по всему телу, заставляя дрожать под его ладонями. Они лежали на моих бесстыдно разведенных бедрах, большие пальцы поглаживали по-прежнему чувствительную кожу. В глазах снова мерцали золотые искры, и вот странность — от этого они казались еще темнее. Мгновение, а может быть вечность, я смотрела на него, пока он не потянул меня на себя. Уперлась ладонями ему в грудь, чувствуя сильные пальцы на подрагивающих плечах. Чувствуя руки — поддерживающие, а не удерживающие.

— Спи, — просто сказал он.

И я соскользнула в эти руки и в темноту.

Пауль Орман.

Он прижимал ее к себе: спящую, горячую после неги оргазма. Рыжие волосы стекали по рукаву его рубашки, стелились по покрывалу, и он не удержался: коснулся прядей кончиками пальцев, повторяя их раскаленную нежность. То, что произошло, больше напоминало помешательство, да помешательством это и было.

Днем, когда Шарлотта лежала в его мастерской, растянутая на темной зелени покрывал, оплетенная веревками, обнаженная, с высоко вздымающейся грудью, потемневшими от прилива крови сосками и слегка разведенными бедрами, он ни о чем не мог больше думать. Ни о чем, ни о ком, только о мгновениях, когда она будет кричать под ним. Кричать его имя, но вместо этого услышал: «Разве что в страшном сне».

И это ударило сильнее, чем он мог представить.

Впрочем, тогда он даже представить не мог, что она не играла. Фальшивая невинность обходится дорого, должно быть, поэтому ему так хотелось увидеть ее истинную суть. Порочную, темную, тщетно упрятанную под вуаль напускной морали, скромности и сомнительных принципов, но…

Она действительно оказалась невинна.

В ту минуту, когда Шарлотта испуганно вскрикнула, что-то внутри перевернулось. Разорвать пространство и шагнуть в мансарду было делом нескольких секунд. Даже сейчас он не мог отвести от нее глаз: от груди — грубая ткань, влажная от пота, облепила упругие полушария. От приоткрытых губ, с которых срывались стоны, от бьющейся на шее жилки. Он до сих пор помнил мягкость и жар ее кожи, пульсацию под пальцами. Сходил с ума от этих умопомрачительных ощущений, от вида Шарлотты, выгибающейся под откровенными ласками.

Подол сорочки был бессовестно задран, открывая изгиб бедер, и он потянул его вниз. Медленно, дюйм за дюймом, глядя на тень от ресниц на щеках.

Невинна.

Осознание этого отозвалось странной, невыносимой и давно забытой гремучей смесью. Смесью чувств: опасных и темных, выворачивающих наизнанку годы спокойствия и контроля, сквозь которые не удавалось пробиться никому. Никому, кроме этой девочки, которую он сейчас прижимал к себе. Знал, что находиться рядом нельзя, но все равно продолжал удерживать на руках.

Забившаяся под стол кошка смотрела на него, не мигая. Сверкающие глаза отливали зеленью, напоминающей суть его изначальной магии. Магия искажений — непостижимая, непознанная и могущественная, равных которой нет и не было в мире. Сочетающаяся с любой другой, на которую, как на нить, можно нанизывать бусины заклинаний армалов или гааркирт, создавать пространственные разрывы и переходы из одной точки пространства в другую, боевые хлысты или смертоносные молнии. Магия, которую мааджари использовали для раскрытия своих умений и обретения могущества. Современников, которые способны ее подчинить, он мог пересчитать по пальцам руки. Магия, противостоять которой способна, пожалуй…

Только вторая сторона его силы.

Сила хэандаме.

Антимагия, золотая мгла, как ее называли в древности — за солнечное сияние в глазах и золотистую дымку, прикосновение которой способно поглотить и выжечь силу из любого, даже самого могущественного мага. Так случилось с его отцом, хотя двенадцать лет назад сильнее Симона Эльгера в мире никого не было. В мире, который отец собирался изменить, встав во главе одной из самых развитых стран, Вэлеи. Герцог де ла Мер готовил переворот и собирался вернуть магии утраченное — абсолютную власть, на которую посягала наука. У отца получилось бы все, и даже больше, если бы он его поддержал.

Если бы он его поддержал, мира, который известен всем, уже бы не существовало, но на мир ему, по большому счету, было плевать.

Если бы он его поддержал, Тереза сейчас была бы мертва.

Мысль о ней заставила разжать руки, опуская Шарлотту на подушку. Здесь, в этой убогой мансарде было отчаянно холодно, поэтому он подтянул покрывала повыше, закутывая ее. Коснулся ладонью щеки и зацепился взглядом за темную ленту шарфа. Который сполз в сторону, частично забившись между изголовьем и жестким матрацем.

Шарф пах пряностями и солнцем.

Точно так же пахла оберточная бумага, лежавшая на столе рядом с засохшими цветами. Наверняка в точности так же.

Подарочек Ирвина.

В душе шевельнулась тьма — изначальная, яростная, злая, и он поспешно поднялся. Слишком велико было искушение разодрать клятую тряпку в клочья, швырнуть на пол и уйти. Вместо этого он лишь сжал кулаки, вспоминая уроки под водопадом. Хлещущие тело ледяные струи, всей тяжестью вбивающие в каменистое дно. Острые камни впивались в ступни, но даже они немели под усилиями горной реки, холод сковывал не только тело, но и разум. Усмиряя, подавляя, сдерживая бурлящие внутри безумие, ярость, отчаяние.

Когда перед глазами стояла только она одна: Те-ре-за.

Его наваждение, проклятие и спасение. Женщина, изменившая его жизнь, женщина, вернувшая его к жизни. Жена его ненавистного брата, Анри Феро. В прошлом изгнанного графа, теперь начальника Вэлейской разведки и одного из самых влиятельных людей в стране.

Тереза никогда не была его, но Шарлотта…

Эта девочка будет принадлежать ему. Только ему, а если Ирвин Лэйн попытается встать у него на пути…

Движение руки — и пространство разошлось рваной раной. Он шагнул к себе, не оборачиваясь и не оглядываясь. Лишь оказавшись в комнате, когда магия запечатала разрыв и отрезала его от Шарлотты, от шарфа, от запаха пряностей, с силой ударил кулаком в стену. Бил снова и снова, до отрезвляющей боли, до сбитых костяшек, до мгновения, когда из-за двери донеслись шаги.

Негромкий стук раздался в ту же минуту, но его ответ прозвучал уже привычно холодно и безэмоционально.

— Входи, Тхай.

Иньфаец шагнул в спальню и протянул конверт с гербовой печатью.

— Привезли, пока вас не было. Просили передать незамедлительно и дать ответ до утра.

Даже не вскрывая его, он знал, что внутри. Бумаги на возвращение Шато ле Туаре, земель и титула, восстановление прав. Вэлее нужен новый герцог де ла Мер. Маг, сила и влияние которого поддержат страну и корону, особенно сейчас.

Четвертый пакет за несколько месяцев, только первый он вскрыл.

Вскрыл и здорово посмеялся над жизнью, которая швырнула к его ногам все, до чего ему больше нет никакого дела.

— Ты знаешь ответ, — бумаги отправились за спину, и, окутанные зеленым пламенем, вспыхнули прямо в воздухе. На пол упала оплавленная клякса печати, проследив за которой, иньфаец нахмурился.

— Могу я сказать, Пауль? Как друг.

Он молча встретил взгляд темных глаз.

— Не отказывайтесь. Вы же знаете, от судьбы не уйти.

— Свою судьбу я выбираю сам.

Тхай-Лао склонил голову и вышел, а он яростно рванул шейный платок, стянувший шею ошейником.

Ему не нужны подачки ни от монаршей особы, ни тем более от демонова братца.

Все, чего он добился, он добился сам, и этого не отнять никому. А проклятое герцогство пусть навсегда остается отцу.

3

Библиотека Вудвордов была в разы больше, чем у виконта Фейбера. Стеллажи с книгами протянулись вдоль зала, присоединив к которому точно такой же можно получить бальный. Лестница, стоявшая рядом с ними, была на колесиках, а каталогом при желании можно было убить. Если прицельно кинуть.

— Нашла? — Лина сунула голову в приоткрытую дверь.

— Лина! Я же просила тебя последить.

Она закатила глаза.

— Да нет здесь никого, говорю же. Папенька еще не вернулся, мачеха сюда не заходит, а слуги тем более. Если скажешь, что ищешь, я смогу помочь.

— Нет, — прошептала, отмеряя линейкой оглавление.

— Ну и пожалуйста!

Дверь с треском захлопнулась, а я вернулась к изучению каталога.

Идея воспользоваться библиотекой Вудвордов была рискованной. Очень рискованной, но у меня не осталось выбора. Я не позволю Орману превратить меня в безвольную игрушку, пусть даже это происходит во снах! Если я не могу сбежать от него в глубокий сон, значит, нужно понять, как себя защитить. Или как не пустить его в свой, а здесь обязательно должно что-нибудь найтись. В конце концов, граф — один из аристократов старой закалки, у него наверняка обширная библиотека по теории магии. В том числе древней.

К счастью, Лина согласилась помочь, хоть и закидала меня вопросами. Разумеется, я ей не сказала: сама мысль о случившемся перекидывалась ненормальным жаром на щеки, не говоря уже о том, чтобы кому-то в этом признаться. Поскольку Лина упорствовала, пришлось напомнить, что когда я относила первое письмо Ричарду, ни о чем ее не спрашивала. После этого она надулась и замолчала. Ненадолго, правда, до той поры, пока мы не пришли в библиотеку.

— История запрещенных заклинаний… История армалов… Первые заклинания: модификация в современности…

— Ты хочешь, чтобы я тебе помогла, но ничего не рассказываешь! А я, между прочим, могу что-то знать, — подруга просочилась в двери и сложила руки на груди, заглядывая в каталог.

— Ты что-нибудь знаешь про магию гааркирт?

— Гаар… что? — она нахмурилась. — Откуда ты это вообще взяла?

— Была в гостях у леди Ребекки. — В последнее время я стала на удивление просто врать. — Она разговаривала с лордом Фейбером, у них что-то такое проскользнуло в разговоре, и мне стало интересно… Это что-то, связанное со вхождением во сны.

— Вхождение во сны? — подруга нахмурилась еще сильнее. — Лотти, о чем ты вообще думаешь? У меня помолвка на этой неделе, а ты занимаешься какой-то ерундой.

— Это не ерунда! Поверь, для меня это очень важно, если бы это не было так, я бы не стала просить.

— Очень важно, но со мной ты поделиться не хочешь? — она вздернула брови.

— Лина, пожалуйста!

— Пожалуйста, пожалуйста… я всем с тобой делюсь, ты мне вообще ничего не рассказываешь.

— О чем? — спросила машинально, переворачивая страницу, и чуть не подскочила от неожиданности.

«Собрание древних практик в 3-х томах».

Что такое гааркирт, если не древняя практика?

— О ком! Лорд Ирвин Лэйн!

Об Ирвине мне сейчас хотелось говорить меньше всего.

— В детстве мы были очень дружны.

— Неужели? — подруга сложила руки на груди. — Поэтому ты так на него смотрела?

— Где этот сектор? — ткнула в указатель оглавления.

— Этот? Не знаю, — Лина пожала плечами.

— Посмотри за дверью! Пожалуйста!

Подруга надула губы и вышла. Артефакты вспыхивали, стоило мне подойти, и гасли за моей спиной. Как назло, нужный сектор оказался у самой дальней стены. Нет, я конечно понимаю, что магией сейчас никто не пользуется, но зачем запихивать все книги по ней на самые отдаленные и верхние полки? Хорошо хоть с этой лестницей пыхтеть не пришлось, а благодаря ковровой дорожке колесики даже не дребезжали по полу.

Вскарабкавшись до нужного уровня, я вытащила первый том и принялась просматривать его, стоя прямо на верхних ступеньках. Благо, здесь была удобная подставочка, а света артефактов хватало, чтобы рассмотреть все, что написано.

— Ну, нашла свой гааркакт?

Я чуть с лестницы не свалилась и уставилась на Лину: когда только успела подкрасться. Бесшумно, как любила делать мисс Дженни, когда охотилась на мои босые ноги. Впрочем, сегодня мисс Дженни все утро чем-то шуршала под кроватью, только благодаря ей я не проспала и вовремя успела на занятия с Илайджей.

— Пока нет, и не найду, если ты будешь меня постоянно дергать!

Это прозвучало резко, и подруга опешила.

— Фи, какая ты грубая, Лотти! Это на тебя так общение со всякими господами в масках влияет?

Едва удержала вертящуюся на языке колкость: ссориться с подругой не хотелось. Я прекрасно знала, что Лина умеет быть невыносимой, особенно когда что-то идет не по ее. Сейчас я отказывалась говорить о том, что ищу, и это шло вразрез с ее любопытством. Поэтому оставалось только одно — переключить внимание на что-нибудь другое. Желательно, далекое от гааркирт.

— Скажи, ее светлость герцогиня де Мортен правда была актрисой?

— О-о-о… да! — глаза Лины засверкали. — По этому поводу вчера здесь был самый настоящий скандал!

— Скандал?

— Мачеха требовала тебя рассчитать.

Я чуть не выронила книгу. Сегодня утром мы столкнулись с графиней у лестницы, и она едва на меня взглянула. Скупо, остро, пренебрежительно. Из чего я сделала вывод, что ее решение так скоро уйти с выставки было продиктовано не только безразличием к искусству, но… рассчитать? За что?! И при чем тут герцогиня де Мортен?

— И ты мне только сейчас об этом говоришь?!

— Тебя все равно не рассчитали, — отмахнулась подруга и оперлась о нижние ступеньки, побарабанила по ним тонкими пальчиками. — Зато мачеха закатила такую истерику, что полдома слышало… Пока папенька не опомнился и набросил полог безмолвия.

Полог безмолвия — одно из простейших заклинаний, которые ставят маги на приватные разговоры.

— Но до этого мне удалось кое-что узнать…

— Что?

— Сначала ты, Лотти, — Лина запрокинула голову, пристально глядя на меня. — Так что тебя связывает с лордом Лэйном? Это ради него ты копаешься в книжках по магии?

— Лина, он мне как брат.

— Вот только смотрел он на тебя совсем не как на сестру, Лотти.

Прежде чем я успела ответить, дверь в библиотеку распахнулась. Лина отпрянула от лестницы, а я чуть второй раз с нее не свалилась. Впрочем, лучше бы свалилась, честное слово: шаги графа отмеряли секунды в ритме ударов моего сердца. Тяжелый взгляд скользнул по мне и задержался на Лине.

— Эвелина, что здесь происходит?

— Папенька, я только вошла! Я говорила ей, что сюда нельзя! — воскликнула подруга, прижимая руки к груди. — Говорила, но она ничего не хотела слушать!

Осознание сказанных Линой слов заставило вцепиться в лестницу. Книга не упала только потому, что под ней удачно оказалась подставка. Одного взгляда на Лину, Лину, с расширенными глазами, в которых сверкали слезы, хватило, чтобы все мысли испарились. Сейчас мне отчаянно хотелось, чтобы все это оказалось сном.

— Эвелина, ступай к себе в комнату, — холодно произнес граф, — с тобой я переговорю позже.

Дважды просить не пришлось, подруга вылетела из библиотеки с неподобающей для леди скоростью, разве что двери прикрыла тихонечко.

— Мисс Руа, верните книгу на место и следуйте за мной.

Попадись мы у каталога, еще можно было бы что-нибудь сочинить (например, о том, что я хотела разобрать с Илайджей подробнее какую-нибудь тему), но увы. Я поставила книгу на полку, спустилась и направилась следом за графом. На этот раз он не потрудился пропустить меня вперед, лишь толкнул дверь, предоставив мне самой придержать ее и выйти в коридор. Расстояние до кабинета показалось бесконечным, особенно учитывая, что этот путь мы преодолели в молчании. Тишина, нарушаемая лишь звуком шагов, становилась все более тягостной.

У кабинета ситуация с дверью повторилась, разве что на этот раз она сама захлопнулась за моей спиной. Граф подошел к столу и обернулся: сдвинутые брови и раздутые ноздри однозначно говорили о том, что он не в самом лучшем расположении духа. Не говоря уже о том, что мне даже не предложили сесть.

— Я слушаю ваши объяснения, мисс Руа.

Слова застыли в груди: честно говоря, даже не представляла, за что мне извиняться. По сути, я не сделала ничего плохого, просто воспользовалась его библиотекой. Всевидящий, да я даже не пыталась вынести книгу, но на меня смотрели, как на преступницу!

— Что вы делали в моей библиотеке? Да еще и в разделе магии?

Тяжелый взгляд лег мне на плечи, но вопреки всему я их расправила.