Девушка в цепях Эльденберт Марина

Никогда.

Поспешно шагнула к кровати, пальцы почти не дрожали, когда я развязывала пояс.

— На лацианских карнавалах многие носят маски без креплений, — он шагнул следом.

— Неужели? И как же им это удается?

Может быть и не дрожали, но пояс развязываться не хотел. Об этом я пожалела в ту же минуту, как руки Ормана накрыли мои и мягко развели в стороны.

— Я помогу.

Пальцы едва скользнули по затянутому узлу, и он просто разомкнулся сам собой, словно подчиняясь его немому приказу.

— Удается по-разному, — заметил Орман, положив ладони мне на плечи и мягко стягивая халат.

Я выскользнула из него, как горошина из стручка, и тут же обхватила себя руками.

Бессмысленно, но ничего поделать с собой не могла.

— Лацианские карнавалы — это не только праздники и представления, это своеобразная игра. Каждый играет в нее так, как пожелает. Есть маски, которые держат наряды: лишишься шляпы или высокого воротника — лишишься маски. А есть такие, которые женщины держат губами…

Он сделал акцент на последнее слово, воскрешая мои недавние мысли.

— Как же они разговаривают? — тихо спросила я.

Чтобы не выдать сбившееся дыхание.

— Никак. Пока им не разрешат. — Орман обошел меня и направился к мольберту. — Ложись, Шарлотта.

Я обернулась: он невозмутимо раскладывал палитру, даже не смотрел в мою сторону.

— Что, веревок не будет? — вырвалось у меня.

— А тебе хочется?

Он бросил на меня такой взгляд (небрежной лаской огладивший лицо, обнаженную спину и ягодицы), что мне мигом расхотелось разговаривать. Не только разговаривать, но и дышать: мне казалось, что я делаю это слишком громко. В его присутствии я все делаю слишком громко. Даже думаю.

Без веревок было немногим, но все же спокойнее. Я больше не чувствовала себя марионеткой, которую ниточки превращают в непристойную усладу для чьих-то глаз. Только вот эти глаза были ничуть не лучше веревок: касаясь моего обнаженного тела взглядом, Орман разжигал на коже костры, погасить которые было не так-то просто.

Чтобы избавиться от этого дикого чувства, уставилась на подвязанный балдахин. Балдахин себе как балдахин, но он ни с того ни с сего напомнил мне похожий, только воздушно-кремовый, в спальне подруги. То есть теперь уже наверное бывшей подруги. Воспоминание о Лине, метнувшейся к выходу из библиотеки, о ее словах, впилось в сердце ржавой иглой. Наверное, если бы она не сбежала, все могло бы получиться иначе.

Совсем недавно я представляла, как мы будем болтать обо всем, пока нам делают прически и помогают одеваться (подумать только, мне, совсем как леди!). Представляла, как войду в бальную залу, в самом настоящем бальном платье. Как Лина с Ричардом откроют бал, и как они его продолжат (помолвка и свадьба — единственная возможность танцевать вместе более пяти танцев, чтобы это не сочли непристойным), как пары будут кружиться под звуки вальса или мельтешить в неугомонной кантрели…

Теперь ничего этого не будет.

Ни бала.

Ни дружбы с Линой, ни болтовни (урывками, между занятиями с Илайджей, во время которого мы делились самым сокровенным). Хотя делилась преимущественно Лина, мне было особо нечем, разве что рассказами о своих сюжетах.

Теперь уже и не будет.

Больше этого не будет никогда.

Закусила губу: теперь уже смотреть на балдахин было необходимостью. Стоящий в горле ком грозил вот-вот прорваться слезами, а это совсем некстати. Плакать в присутствии кого бы то ни было — само по себе дурной тон. Плакать в присутствии Ормана — гораздо хуже. Намного, намного хуже.

Да и слезами вряд ли поможешь тому, что уже не исправить.

Сейчас мне нужно подумать о том, как найти работу. Возможно, получится устроиться в школу для девочек, если уж место гувернантки мне не светит. Правда, времени на рисование там не будет совсем.

Эта мысль оказалась настолько острой, что на миг оглушила.

А следом оглушил голос Ормана, пробивший вязкую паутину опутывающих меня страхов.

— Эрик.

— Что?

Еще до того, как он ответил, я поняла. Возможно потому, что этому имени маски были не нужны.

— Меня зовут Эрик, Шарлотта.

Имя Эрик ему шло. Несмотря на обманчивую мягкость, было в нем что-то неуловимо темное и хищное.

— Зачем вы мне это говорите?

— Ты же сказала мне.

— Что?

— Что Пауль мне не идет. Ты так хорошо разбираешься в людях, Шарлотта?

Если бы я хорошо разбиралась в людях, ни за что не пошла бы за вами в Музее искусств.

— Не в людях, а в образах. Я же художница.

Ну или вроде того.

Возвращение домой вдруг представилось ужасающе ясно. Холодная комната и мольберт с чистым холстом, на который я не уронила ни штриха за последние несколько дней. Большее, на что меня хватало — это наброски. Мастер Викс говорил, что в жизни бывают важные сюжеты, после которых нужно время, чтобы прийти в себя.

«Самое главное — не начать слишком рано и не упустить момент, — говорил он. — Поймать мгновение, почувствовать, когда искра в сердце снова разгорится в костер, чтобы сложиться в новую историю, которую ты захочешь показать миру».

«Девушка» стала для меня именно такой.

А для общества — «дерзостью, пошлостью, наплевательским отношением к морали и нравственности». Вспомнилось, как я засыпала у мольберта с улыбкой, а просыпаясь посреди ночи, еще чуть-чуть не гасила лампу, расходуя драгоценный артефакт, чтобы почувствовать картину и добавить несколько штрихов. Вспомнилось, и на глаза снова навернулись слезы.

Так, дыши ровно, Шарлотта. Дыши ровно.

И на балдахин не смотри.

— Где ты училась рисовать?

— Ко мне приходил мастер Викс.

— Мастер Викс?

— Мой учитель.

— Он где-нибудь выставлялся?

— Нет.

— Не хотел? Или даже не пробовал?

— Для него это было неважно. Он обучал живописи, давал частные уроки…

Орман хмыкнул, на мгновение оторвавшись от мольберта.

— Интересно, чему может научить человек, начисто лишенный амбиций?

— Рисованию?

— Скорее, как быть голодным.

Я поразилась насмешке, прозвучавшей в его голосе. Поразилась и разозлилась.

— Мастер Викс был чудесным человеком. Он научил меня всему, что я знаю, подарил мне возможность писать. Ничего плохого в том, что он посвятил свою жизнь обучению детей, я не вижу.

— Что хорошего в том, чтобы умереть в забвении?

— Вы ничего о нем не знаете.

— Ну разумеется. Никто не знает. И не узнает, смею предположить.

— Я всегда буду его помнить! — воскликнула, сжимая руки в кулаки.

Злиться, когда ты обнажена, как-то… противоестественно, но я злилась. Не просто злилась, мне хотелось высказать Орману все, что я о нем думаю.

— Только ты и будешь. И еще парочка-другая учеников, между делом, когда взгрустнется.

Задохнувшись, приподнялась на постели. Но прежде чем мне в голову пришел достойный ответ, Орман произнес:

— Сколько ты хочешь за «Девушку в цепях»?

От неожиданности замерла. Сама мысль о том, чтобы ее продать, показалась кощунственной, но ведь это разом решило бы мои проблемы. Не все, разумеется, но на время, что я буду искать работу, поможет оплатить жилье. Не голодать и даже выкупить подарок леди Ребекки, который достанется владельцу ломбарда, если я не найду деньги за пару недель. Даже если Орман мне предложит половину суммы, что предлагала герцогиня, даже если он предложит мне треть или четверть, это стало бы моим спасением. Но…

Продать «Девушку»?

Продать ее этому порочному, развращенному типу, привыкшему получать все?!

— Нисколько, — сказала я. — Эта картина не продается.

— В этом мире продается все.

Я спокойно посмотрела ему в глаза:

— Вы ошибаетесь.

Он приподнял бровь.

— Сто тысяч.

— Чего? — Я моргнула.

— Сто тысяч анталов, Шарлотта.

Слова во мне кончились. Как-то разом.

Сто тысяч анталов — сумасшедшие деньги, приданое Лины (она сказала по большому секрету) оценивали в сто пятьдесят. На них можно не только снять жилье подороже и безбедно жить несколько лет, на них я смогу открыть художественный салон. Свой салон, первый в Лигенбурге салон искусств, который будет содержать женщина. Салон, где я смогу выставлять свои картины без насмешек и снисходительных взглядов, без разворотов в сторону двери.

Не знаю, что было хуже — сама мысль о такой возможности или то, что я ее допустила. А может быть, моя заминка, отразившаяся в его глазах откровенной насмешкой. Стоило немалых усилий остаться спокойной и выдержать этот взгляд.

— Она не продается, — повторила я, откинувшись на подушки.

— Двести.

Всевидящий!

— Зачем она вам?!

— Для коллекции.

— Девушек?

Орман усмехнулся.

— А ты учишься кусаться, Шарлотта.

Сказал тот, кто одним ударом лапы может оторвать голову. То есть руки, конечно, но сути это не меняет.

— Это плохо? — приподняла бровь.

— Это чудесно. — Он пристально посмотрел на меня. — Я хочу твою картину, Шарлотта, потому что она уникальна. Таких больше нет. Подумай об этом.

На такое я даже не нашлась, что ответить. Орман вернулся к своему занятию, а я пыталась понять, что мне делать с его предложением. Расставаться с «Девушкой» не хотелось, ни за какие деньги, но… Есть ли у меня сейчас выбор? Идти к леди Ребекке, просить ее о помощи — и о какой? Если представить, что Орман не шутит, я могла бы…

Нет, об этом лучше не думать.

Нет, нет, нет!

Мы больше не разговаривали, но за время, что Орман меня писал, сделали несколько перерывов. Он выходил из мастерской, а я бродила по ней, разминаясь и представляя, что у меня может быть такая же. Такая же, если я соглашусь, приму его предложение.

Но что толку писать, если моих картин никто не увидит?

Художественный салон Шарлотты Руа станут обходить стороной, и уж точно никто не захочет там выставляться.

Надо признаться, отчасти Орман все-таки прав. Наверное, я бы не смогла как мастер Викс, всю жизнь писать только для себя или для ограниченного круга тех, кому можно показать свои сюжеты. Какой в этом смысл, если они не украсят ни гостиную, ни спальню, ни даже коридор. Если никто не взглянет, не улыбнется или не отметит вложенных в них чувств? Само по себе произведение искусства нелепо, любое, даже самое прекрасное — если оно сокрыто от людей.

Но есть ли у меня будущее после такой статьи?

Поднялась на второй этаж мастерской, где стоял шкаф с книгами по искусству. Здесь был и анатомический атлас Фериха Зильберта в двух томах, о котором я могла только мечтать. Огромные тяжеленные фолианты. Книги, посвященные разным техникам, дорогие, написанные на разных языках — вэлейском, маэлонском, на нашем.

Провела пальцами по корешкам, представляя, что точно такие же могли бы принадлежать мне. Подумала об этом — и снова разозлилась, еще сильнее. На Ормана с его предложением, на себя за такие глупые мечты. Ловушка красивой жизни захлопнется, не успею даже вздохнуть. Или…

— Моя библиотека к твоим услугам.

Вздрогнула и обернулась: Орман смотрел на меня снизу вверх. Точнее, с первого этажа на второй, положив руку на ленту перил.

— И та, что касается магии, тоже. Спускайся, Шарлотта. Продолжим.

И мы продолжали. До той минуты, пока он не отложил кисть.

Признаться, к этому моменту у меня перед глазами уже плавал хрустящий бекон. Не представляю, почему: никогда не была прожорливой, но то ли бекон оказался слишком вкусным, то ли организм от пережитых потрясений пытался оправиться таким вот экстравагантным образом.

«Как бы там ни было, милый, — сказала я ему, — придется потерпеть. Нам еще надо добраться до города, и…»

— Хочешь взглянуть?

Я замерла, как была: рука тянется за халатом, взгляд на натянутой привязи пристального внимания Ормана. Сама мысль о том, чтобы посмотреть на набросок, показалась обжигающе-острой.

Увидеть себя его глазами.

Такой…

Порочной, распутной, бесстыжей?

Полог замешательства рухнул в ту же секунду.

— Нет, — ответила решительно.

Не хочу я смотреть на… это.

— Как пожелаешь. Значит, пойдем обедать.

— Вы обещали меня отпустить после завтрака!

— Разве? Я обещал, что после завтрака тебе вернут одежду. Сегодня у меня свободный день, и я хочу основательно с тобой поработать.

Мои желания, конечно, в расчет не принимаются. Ну да ладно. Чем быстрее он закончит, тем быстрее я избавлюсь от долговой метки и его общества. И от наваждения, накатывающего в его присутствии. Мисс Дженни придется до вечера погулять, но к счастью, она умеет о себе позаботиться: пару раз приносила домой толстеньких крыс (их в Лигенбурге очень много), а однажды — придушенного голубя. Осознав, что добыча меня в восторг не приводит, перестала таскать их в дом. Несколько дней подулась за неоцененные усилия, а потом забыла. Что с нас, с людишек, взять.

— Где находится столовая? Дайте мне двадцать минут, и я к вам присоединюсь.

— Я провожу, — Орман протянул руку.

— Мне нужно одеться и привести себя в порядок, — напомнила я. — Или вы хотите, чтобы я села за стол в халате?

Он усмехнулся и покачал головой:

— Там, где мы будем есть, халата более чем достаточно.

Вспомнила завтрак, и мне как-то резко стало не по себе.

— Я не стану обедать в спальне.

— В спальне мы точно обедать не будем.

— Тогда где? — Я сложила руки на груди, подозревая, что ответ мне не понравится.

— Всегда все уточняешь заранее?

— Это вы меня научили, — заметила я. — Уточнять все заранее, чтобы потом не возникло непредвиденных… обстоятельств.

Орман хмыкнул и кивнул на дверь.

— Лично я собираюсь на обед, Шарлотта. Ты можешь решать, пойдешь со мной, или дождаться здесь.

От такого выбора желудок предательски сжался. Мне не привыкать к пропущенному завтраку или ужину, но сейчас, когда предстояло позировать ему обнаженной еще несколько часов, голодать не хотелось. Глазеть на меня здесь некому (кроме Ормана, но он, кажется, видел больше меня), так что пройти по коридору в халате — не самое страшное. В конце концов, если мне что-то не понравится, ничто не мешает развернуться и уйти. Немедленно.

Я плотнее запахнула халат, настолько, что сейчас он выглядел целомудреннее моего платья, и кивнула. Мы направились к двери, но на полпути меня осенило еще одним немаловажным вопросом, а именно вопросом обуви. Стоило представить себя в халате и осенних туфлях, уголки губ поползли вверх. С трудом справившись с приступом совершенно неуместного веселья, серьезно поинтересовалась:

— По коридорам мы тоже пойдем босиком?

— Говорю же, что ты любишь забегать вперед. — Орман распахнул передо мной дверь.

Наша обувь была аккуратно отодвинута в сторону, совсем рядом стояли плетеные сандалии, наподобие тех, что были на Тхай-Лао. Две пары, одна поменьше и поизящнее, другая побольше.

— Примерь.

Выглядели сандалии грубовато, но стоило их надеть, ремешки мягко оплели ноги. Я сделала несколько шагов и оценила все преимущества иньфайской обуви: она не жала нигде. Разве что по ногам тянуло прохладой, но летом такие сандалии были бы незаменимы… наверное. К сожалению, оголять ноги в Энгерии считалось верхом распущенности, даже в самую отчаянную жару леди и мисс парились в чулках и туфельках, натирали мозоли и обмахивались веерами до покраснения. Буквально. То есть краснели они не от вееров, а от жары, разумеется.

— Жаль, что в нашей стране женщины не могут такое носить.

— Возможно, я тебя разочарую, но в Иньфае женщины тоже не могут такое носить.

О…

— И не только женщины, это обувь крестьян и простолюдинов.

— А что же носят благородные особы?

Орман поморщился.

— Жесткие туфельки, гораздо жестче тех, что тебе когда-нибудь доводилось носить, чем-то похожие на пуанты. Девочкам утягивают ступни лентами, чтобы те оставались небольшими, из-за этого стопы порой превращаются непонятно во что.

— Какой кошмар!

— Настоящий кошмар — это варварские традиции в стиле Темных времен. В большинстве провинций до сих все решает единое слово господина-наместника Императора.

Хотела спросить, о чем он, но Орман решительно направился к лестнице. Вслед за ним я спустилась на первый этаж, а в холле мы свернули налево. Коридоры и галереи в этом доме существенно не отличались, чего не скажешь о комнате, куда меня привели. То, что это малый обеденный зал, я поняла исключительно по стоявшему в центре столу. Если так можно обозвать плоский блин, приподнимающийся над полом от силы на десять дюймов. На блине, то есть на столе, возвышался еще один блин, на котором расставили странные прямоугольные блюда, и то, что на них лежало, было мне знакомо весьма отдаленно. Впрочем, кое-что знакомое там все же было. Рис.

— Садись, Шарлотта. — Орман указал на разбросанные вокруг стола подушки.

Да, к такому я точно была не готова.

Сидеть на полу, подогнув под себя ноги…

Впрочем, почему бы и нет.

Подтянула подушку поближе к столу и устроилась на ней. Она оказалась удивительно мягкой, несмотря на небольшую толщину. Пусть это было необычно, зато гораздо удобнее, чем сидеть на стуле неестественно прямо, словно ты проглотила палку. И при этом не забывать оттопыривать мизинец.

— Любите иньфайскую культуру? — спросила, когда Орман сел рядом со мной.

— Скажем так, в ней много всего интересного. — Он коснулся блина на блине, и тот закружился волчком.

Прежде чем я успела ответить, на моей тарелке уже лежало много всего странного. Орман снял крышку с чугунного горшочка, и оттуда повалил пар.

— Национальное иньфайское блюдо. Суп с рисом, водорослями и соусом из водорослей и вайанского перца.

— Не слишком ли много остроты? — поинтересовалась, осторожно поднося ложку к носу.

— Слишком много — это не про иньфайцев. Они умерены. Во всем.

Суп действительно оказался в меру острым. Необычным, равно как и все, что мне довелось попробовать во время обеда. За это время я узнала про иньфайскую кухню столько, сколько не узнала бы никогда в жизни. Орман рассказывал о рисовых лепешках и десертах из риса, о рыбных и мясных блюдах, о традициях застолья, а я рассматривала комнату. Интерьер в красных оттенках, приглушенных соломенными вставками на окнах. Очень необычными, напоминающими тканое полотно во всю величину рам. В тон им был настил на полу, круглые фонарики под потолком: вроде тех, которыми украшали Лигенбург к Празднику Лета. Потолок был расписан иньфайскими узорами, в самом центре, у квадратного светильника, пламенел иероглиф.

— Что он означает?

— Это напоминание.

— Напоминание?

— Сам иероглиф означает опасность. Черту. Границу, которую не стоит переходить.

— Несколько необычно размещать такое в столовой, вы не находите?

— Почему же?

— Ну представьте: ваши гости поднимают голову, а у вас на потолке опасность.

Орман на миг прикрыл глаза, словно пытаясь справиться с дрогнувшими уголками губ. Интересно, почему он не позволяет себе улыбаться? Усмешка, холод, жесткость, даже та единственная полуулыбка, когда я сказала про страшный сон — пожалуйста. Но только не веселье. Не смех.

Поймав себя на такой мысли, немедленно уткнулась в тарелку, а когда подняла глаза, Орман пристально смотрел на меня.

— У меня не бывает гостей.

— Не бывает? Совсем? Никогда?

Вот сейчас я искренне удивилась. Лина говорила, что Орман не любит публичность, но представить, что в таком огромном доме не бывает гостей, что здесь не проводятся приемы, не звучит смех, не мельтешат пестрые платья леди и строгие фраки джентльменов на балах, было странно. Но даже если представить, что это так, где же тогда он встречает деловых партнеров?

— Как я уже говорил, никогда — это слишком долго.

Снова подняла голову: иероглиф кроваво-красным впивался в бледное спокойствие потолка. Опасность, черта, граница…

Грань.

— Откуда во мне магия смерти, месье Орман? Мои родители самые обычные люди.

— Ты в этом так уверена, Шарлотта?

Что? Конечно же, я в этом уверена.

— Разумеется.

Орман неопределенно приподнял брови.

— На что вы намекаете? — холодно спросила я. — Женщина, которая меня вырастила, знала мою маму, мама работала у нее горничной. Мой отец был простым моряком.

— Почему твоя фамилия Руа?

— Потому что так звали мою маму. Жюстин Руа.

— Ты родилась в Вэлее? — уточнил он.

— Да. Какое это вообще имеет отношение к делу?

— Большое, Шарлотта. Очень большое.

— Я решительно не понимаю, к чему вы клоните, — отложила пахнущее мятой полотенце (которое здесь исполняло роль салфетки) и поднялась. — Если не возражаете, давайте продолжим.

— А я решительно не понимаю: неужели тебе совсем не интересно твое прошлое?

Орман выпрямился и оказался лицом к лицу со мной.

— Твои корни. Твоя магия.

— Сейчас мне гораздо интереснее побыстрее закончить. Насколько вам известно, месье Орман, в ближайшем будущем мне предстоит искать новую работу, и не уверена, что это получится быстро. Мне надо платить за жилье, и…

— Кормить мисс Дженни, — насмешливо произнес он.

— Не вижу в этом ничего смешного.