Эрагон. Наследие Паолини Кристофер
После этих слов кулла Эрагон почувствовал себя совсем не в своей тарелке, а тут снова заговорил Оррин:
– Все это очень хорошо и правильно, но я все же хотел бы для начала услышать, как вы предполагаете победить Муртага? Или же их с Гальбаториксом вместе, если нам удастся добраться до Урубаена?
– У нас есть Даутхдаэрт, – вмешался Эрагон, зная, что эльфийка Йаела уже отыскала волшебное копье, – и с его помощью мы можем…
Король Оррин только отмахнулся.
– Да, да, Даутхдаэрт. Однако же он не помог тебе остановить Торна, и я просто представить себе не могу, что Гальбаторикс позволит тебе хотя бы приблизиться с этим копьем к нему и Шрюкну. Впрочем, дело даже не в этом. Ты, Эрагон, пока что совершенно не годишься в соперники этому предателю с черным сердцем. Черт побери, да ты не годишься в соперники даже своему родному брату, а ведь он стал Всадником гораздо позже тебя!
«Муртаг – мой сводный брат», – хотелось сказать Эрагону, но он сдержался, не находя аргументов, чтобы возразить Оррину, все заявления которого казались ему вполне осмысленными и весомыми. Мало того, они заставляли его испытывать стыд.
А Оррин между тем продолжал:
– Мы вступили в эту войну, понимая, что вы, вардены, найдете способ противостоять неестественной мощи Гальбаторикса. Так нам обещала Насуада, так она заверяла нас. И что мы имеем в итоге? Нам предстоит вот-вот столкнуться лицом к лицу с самым могущественным магом в истории Алагейзии, однако мы так и не нашли заветного способа, чтобы его уничтожить!
– А мы вступили в эту войну, – очень тихим и спокойным голосом сказал Эрагон, – потому что впервые со времен падения Всадников у нас возник шанс на победу, хоть и небольшой. И мы решительно настроены этим шансом воспользоваться и сбросить власть Гальбаторикса. Впрочем, тебе все это хорошо известно.
– Какой еще шанс? – усмехнулся король. – О чем ты говоришь? Мы же просто марионетки в руках Гальбаторикса. Единственная причина того, что мы сумели так далеко продвинуться, – это его высочайшее соизволение. Да-да, это он, Гальбаторикс, позволил нам дойти почти до самого Урубаена. Он хочет, чтобы дошли до столицы и привели к нему тебя. Если бы он захотел остановить нас, он давно бы уже вылетел нам навстречу и всей своей мощью обрушился бы на нас еще на Пылающих Равнинах! И как только он сумеет до тебя дотянуться и обрести над тобой власть, он раз и навсегда разделается с нами.
Атмосфера в шатре стала такой напряженной, что это чувствовалось даже физически.
«Осторожней, – услышал Эрагон голос Сапфиры. – Он покинет армию варденов, если тебе не удастся его переубедить».
Арья, похоже, была обеспокоена тем же.
Эрагон, широко расставив руки, оперся ладонями о столешницу и некоторое время молчал, собираясь с мыслями. Лгать ему не хотелось, но в то же время необходимо было внушить Оррину твердую надежду, а как это сделать, Эрагон не знал: у него самого надежда таяла с каждым часом.
«Неужели то же самое бывало и с Насуадой, неужели и она страдала от неуверенности, в то же время постоянно призывая нас быть верными цели и, не поддаваясь сомнениям, идти вперед, даже если мы и недостаточно ясно видим тот путь, что лежит перед нами?»
– Наше положение не столь… безнадежно, как это хочешь изобразить ты, – сказал наконец Эрагон, глядя на Оррина. Тот лишь презрительно фыркнул и снова отхлебнул из своего бокала. – Даутхдаэрт представляет собой реальную угрозу для Гальбаторикса, – продолжал Эрагон, – и это наше безусловное преимущество. Он действительно боится этого копья и будет его бояться. А значит, мы тоже можем подчинить его себе – пусть хотя бы отчасти. Даже если мы с помощью этого копья не сможем убить самого Гальбаторикса, то, вполне возможно, сумеем убить его дракона Шрюкна. Между ними не существует столь тесной связи, какая должна существовать между Всадником и его драконом, и все же, как мне кажется, гибель Шрюкна, возможно, ранит Гальбаторикса до глубины души.
– Он этого никогда не позволит нам сделать! – тут же возразил Оррин. – Теперь ему известно, что у нас есть Даутхдаэрт, и он предпримет соответствующие меры предосторожности.
– А может, и не предпримет. Я, например, совершенно не уверен, что Муртаг и Торн поняли, что это за копье.
– Они-то, может, и не поняли, зато Гальбаторикс сразу его узнает, стоит ему заглянуть в их память.
«А еще он узнает об Элдунари Глаэдра, если они ему сами уже об этом не сообщили», – сказала Эрагону Сапфира.
Настроение у Эрагона еще больше упало. Он об этом и не подумал, однако Сапфира была права, и он уныло признался ей:
«Значит, надежды застать его врасплох у нас совсем не осталось. Он уже знает все наши тайны».
«Жизнь полна тайн, – отвечала Сапфира. – И даже Гальбаторикс не в состоянии точно предсказать, что именно мы вздумаем предпринять, воюя против него. В этом, по крайней мере, мы могли бы постараться его убедить».
– А скажи мне, Губитель Шейдов, которое из смертоносных копий ты нашел? – спросил Гримрр Полулапа нарочито скучным тоном.
– Дю Нирнен… Копье Орхидеи.
Кот-оборотень моргнул, и Эрагону показалось, что он удивлен, хотя выражение его лица – в данном случае оно было почти человеческим – осталось по-прежнему равнодушно-непроницаемым. – Копье Орхидеи? Это правда? Как странно, что вам удалось найти именно его, тем более в нынешние времена такое оружие…
– А что в нем такого особенного? – спросил Джормундур.
Гримрр облизнулся, демонстрируя совсем не человеческие клыки.
– Нирнен – с-с-славное копье-с-с-с… – И в его голосе послышалось явственное кошачье шипение.
Но выжать из Гриммра еще хоть какие-то сведения об этом «с-с-славном копье» Эрагон не успел: в их разговор вмешался Гарцвог. Голос кулла гремел и скрежетал, как груда булыжников:
– Что это еще за смертоносное копье? О чем вы говорите, Огненный Меч? Не это ли копье ранило Сапфиру близ Белатоны? Мы слышали о нем разные сказки, только все это полная чепуха.
Эрагон с некоторым опозданием вспомнил, что Насуада никому – ни ургалам, ни котам-оборотням – не говорила, что на самом деле представляет из себя Нирнен.
«Ну, что ж, – подумал он, – теперь уже поздно молчать».
Он объяснил Гарцвогу, что такое Даутхдаэрт, а затем настоял на том, чтобы все присутствующие в шатре на древнем языке поклялись ни с кем и никогда не обсуждать это копье без особого на то разрешения. Кое-кто, разумеется, стал ворчать, но в итоге все подчинились, даже Гримрр. Прятать копье от Гальбаторикса, возможно, было и бессмысленно, и все же Эрагон полагал, что совершенно ни к чему решительно всем знать о магических свойствах Даутхдаэрта.
Когда последний из присутствующих принес требуемую клятву, Эрагон снова взял слово.
– Итак, первое: у нас есть Даутхдаэрт, и это гораздо больше, чем мы имели прежде. Второе: я вовсе не собираюсь и никогда не собирался одновременно сражаться и с Муртагом, и с Гальбаториксом. Когда мы прибудем в Урубаен, мы постараемся выманить Муртага из города, а затем, окружив его силами всей нашей армии, включая и эльфов, если будет необходимо, либо убьем, либо возьмем в плен. – Эрагон оглядел лица собравшихся, пытаясь понять, произвела ли на них впечатление сила его собственной убежденности. – Третье – и в это вы должны верить всем сердцем – Гальбаторикс не является неуязвимым, сколь бы он ни был могуществен. Он может использовать тысячи самых разных магических средств защиты, но, несмотря на все его знания и хитрость, все-таки, несомненно, существуют и такие заклинания, которых он не знает, которые способны его погубить. Если, конечно, у нас самих хватит ума вспомнить или придумать эти заклинания. Возможно, именно мне суждено отыскать те магические слова или средства, которые послужат его уничтожению, а может быть, его губителем окажется кто-то из эльфов или же член Дю Врангр Гата. Гальбаторикс только кажется неприкосновенным и неуязвимым – я это твердо знаю. У каждого даже самого могущественного мага всегда найдется какая-то слабость, какая-то трещинка в доспехах, в которую можно просунуть острие клинка и заколоть его.
– Если уж Всадники не сумели обнаружить слабую сторону Гальбаторикса, то вряд ли нам это удастся, – сказал король Оррин.
Эрагон только руками развел:
– Может, и не удастся. В жизни, разумеется, нет ничего определенного, а уж в войне – тем более. Но если объединенные усилия заклинателей пяти наших рас не приведут к тому, что мы Гальбаторикса все-таки прикончим, тогда нам лучше сразу смириться с его властью и позволить ему править нами столько, сколько ему самому будет угодно. Неужели вы готовы смириться с тем, что ничто и никогда не поможет нам изменить существующее положение вещей?
Некоторое время в шатре царила глубокая тишина. Нарушил ее Роран. Шагнув вперед, он сказал:
– Я бы хотел, чтобы вы кое-что поняли.
Он умолк и обвел взглядом сидящих за столом. Эрагон заметил, как они переглядываются. Затем Орик, к явному неудовольствию короля Оррина, ободрил Рорана:
– Говори, говори, Молотобоец! Что ж ты молчишь?
– Так вот, я бы хотел, чтобы вы поняли: слишком много крови, слишком много слез было пролито, чтобы нам сейчас назад поворачивать. Это было бы неуважением – и не только к мертвым, но и к тем, кто их помнит и почитает. Эта последняя битва, возможно, и станет настоящей битвой богов… – Эрагону показалось, что Роран сказал это совершенно серьезно. – Но я, например, буду сражаться до тех пор, пока эти боги не сразят меня, или же пока я сам не сражу кого-то из них. Дракон, как известно, может по очереди убить хоть десять тысяч волков, но десять тысяч волков, собравшись вместе, вполне могут убить даже дракона.
«Ну, это вряд ли!» – фыркнула Сапфира, но услышал ее только Эрагон.
А Роран вдруг улыбнулся, хотя и не слишком весело, и закончил так:
– А у нас, между прочим, свой собственный дракон имеется! В общем, решайте, как хотите, но я, например, решил идти на Урубаен и встретиться с Гальбаториксом лицом к лицу, даже если мне и придется сделать это в одиночку!
– Нет, не в одиночку, – сказала Арья. – Я говорю это от имени королевы эльфов Имиладрис. И я утверждаю: наш народ встанет плечом к плечу с тобой, Роран Молотобоец!
– Как и наш, – прогрохотал Гарцвог.
– Как и наш, – прогудел Орик.
– Как и наш, разумеется! – воскликнул Эрагон, очень надеясь, что это погасит все былые разногласия.
Возникла небольшая пауза, и все четверо дружно повернулись к Гримрру. Кот-оборотень с деланным равнодушием, стараясь ни на кого не глядеть, сказал:
– Что ж, полагаю, мой народ тоже там будет. – Он внимательно осмотрел свои острые когти и прибавил: – Кто-то же должен неслышно прокрадываться в расположение противника, верно? И уж конечно, не гномы – уж больно громко они своими железными башмаками топают.
Брови Орика поползли вверх, но если он и был задет, то ничем этого не показал.
Еще два раза наполнил Оррин свой бокал, а затем, утерев губы тыльной стороной ладони, все же сказал:
– Прекрасно! Раз вам так этого хочется, мы пойдем на Урубаен. – И поскольку кубок его снова был пуст, он потянулся за бутылкой, стоявшей перед ним на столе.
Бесконечный лабиринт
Остальное время было потрачено на обсуждение практических деталей: способов связи, распределения обязанностей, размещения сторожевых постов и часовых. Это теперь было особенно важно, поскольку требовалось максимально обезопасить себя от возможного нападения Торна или Шрюкна. Кроме того, нужно было понять, где и как раздобыть новое обмундирование, оружие и палатки для тех, чье имущество сгорело или было раздавлено драконами. Собравшиеся единодушно решили пока что всенародно не объявлять о пленении Насуады. Один день роли все равно не играл, а сейчас гораздо важнее было дать варденам хоть немного отдохнуть и поспать. Тем более что даже рассвет пока еще не наступил.
И все же единственное, чего они так и не решились обсуждать – стоит ли им пытаться спасти Насуаду. Было очевидно, что вызволить ее можно будет, лишь захватив Урубаен, но к этому времени, она, возможно, будет уже мертва или же намертво связана клятвой, которую Гальбаторикс заставит ее произнести на древнем языке. Так что этой темы никто даже не коснулся, словно она находилась под запретом.
Эрагон тем не менее постоянно думал об этом. Стоило ему закрыть глаза, и он видел перед собой, как Муртаг бьет Насуаду, как варварски тащит ее за волосы; он видел перед собой покрытую чешуей когтистую лапу Торна, который хватает Насуаду и Муртага и уносит свою добычу в ночную тьму. Воспоминания об этом были мучительны. Они каждый раз заставляли Эрагона чувствовать собственное ничтожество, но не вспоминать случившегося он не мог.
Когда участники высокого собрания разошлись, Эрагон сделал знак Рорану, Джормундуру и Арье, и те без лишних слов последовали за ним в его палатку. Там они еще некоторое время советовались, планируя завтрашний день. Эрагон, чувствуя себя крайне неуверенно, задал им немало вопросов.
– Совет Старейшин наверняка отнесется к тебе не слишком хорошо, – сказал ему Джормундур. – Они отнюдь не считают тебя столь же умелым политиком, как Насуада, и попытаются этим предлогом воспользоваться. – Джормундур казался неестественно спокойным, но Эрагон знал, как страшно потрясло его исчезновение Насуады, и понимал, что сейчас этот закаленный в боях воин находится на грани нервного срыва и вполне может неожиданно разрыдаться, или взорваться от гнева, или и то и другое.
– Но ведь политик из меня действительно никакой, – согласился Эрагон.
Джормундур кивнул:
– Да, это так, но ты тем не менее должен держаться. Кое в чем я постараюсь тебе помочь, но в основном все будет зависеть от того, как ты будешь держаться. Если ты позволишь им на тебя давить, они решат, что теперь во главе армии стоят они, а вовсе не ты.
Эрагон озабоченно глянул на Арью и Сапфиру.
«Ничего не бойтесь, – сказала Сапфира, обращаясь сразу ко всем. – Никто не сможет взять над ним верх, пока я стою на страже».
Когда их «маленькое» совещание закончилось, Эрагон выждал, когда Арья и Джормундур уйдут, а Рорана удержал, поймав за плечо, и спросил:
– Ты действительно так думал, когда говорил насчет битвы богов?
Роран удивленно уставился на него:
– Конечно! Ты, Муртаг, Гальбаторикс – все вы слишком могущественны, чтобы с вами мог справиться обычный человек. Это, в общем, неправильно. Несправедливо. Но это так. Мы, все остальные, словно муравьи у вас под башмаками. Ты хоть представляешь, скольких ты убил просто голыми руками?
– Увы, слишком многих!
– Вот именно. Я рад, что ты с нами, что сражаешься за нас, я рад, что могу считать тебя своим братом во всем, кроме фамилии, но я бы предпочел, чтобы нам, варденам, не нужно было полагаться ни на Всадника, ни на эльфа, ни на кого-то из магов, чтобы победить в этой войне. Мы не должны полностью зависеть от кого-то одного. Так, как это выходит сейчас. Это нарушает равновесие в мире.
И с этими словами Роран быстро вышел из палатки.
А Эрагон рухнул на лежанку с таким ощущением, словно его ударили в грудь. Но какое-то время спустя чрезвычайное внутреннее напряжение и перевозбужденный мозг заставили его вскочить, и он снова вышел из палатки наружу. Увидев его, шестеро Ночных Ястребов тут же встали, поправляя оружие, готовые сопровождать его повсюду, куда бы он ни вздумал пойти.
Он жестом велел им оставаться на месте. Когда Джормундур стал настаивать, чтобы теперь его, Эрагона, охраняли Ночные Ястребы Насуады, он бурно запротестовал и сказал, что ему вполне достаточно и Блёдхгарма с эльфами, но Джормундур сказал: «Слишком осторожным быть невозможно». И Эрагон был вынужден с ним согласиться, хотя ему совершенно не нравилось, когда за ним следует целая свита. Отделавшись от охраны, он поспешил туда, где, свернувшись клубком, лежала Сапфира.
Завидев его, дракониха приоткрыла один глаз и приподняла крыло, чтобы он смог под него забраться. Что он и сделал, прижавшись к ее теплому животу.
«Маленький брат», – ласково сказала она и тихонько замурлыкала.
Эрагону было так спокойно лежать с нею рядом, слушать ее «пение» и тихое шуршание воздуха, вдыхаемого и выдыхаемого ее могучими легкими, ощущать ритмичное, в такт дыханию, покачивание ее брюха.
В любое другое время одного этого было бы уже достаточно, чтобы он взял себя в руки, но только не сегодня. Его разум отказывался отдыхать, сердце продолжало лихорадочно биться, а руки и ступни были неприятно горячими, как в лихорадке.
Свои чувства Эрагон, правда, держал при себе, не желая тревожить Сапфиру. Она устала после двух сражений с Торном и вскоре крепко уснула; ее монотонное мурлыканье сменилось громким сонным сопением.
А Эрагону по-прежнему не давали покоя всякие мысли. Снова и снова он возвращался к одному и тому же невозможному, неопровержимому факту: теперь именно он должен возглавить варденов. Он, мальчик из бедной фермерской семьи, теперь должен руководить второй по численности армией Алагейзии! Уже одно это казалось ему совершенно невероятным, словно судьба попросту решила поиграть с ним, как кошка с мышкой, а потом загнать его в ловушку, где он и погибнет. Нет, он никогда не хотел никем командовать, никогда к этому не стремился, и все же события сложились так, что на него пала именно эта обязанность.
«Что думала Насуада, когда выбирала меня в качестве своего последователя? – думал, пытаясь вспомнить те резоны, которые она ему когда-то приводила, однако их оказалось явно маловато, чтобы перевесить его сомнения. – Неужели она действительно считала, что я способен занять ее место? Но почему, скажем, не Джормундур? Он десятилетия посвятил делу варденов, он жил и воевал вместе с ними, и потом, он гораздо больше меня смыслит и в военной стратегии, и в командовании армией».
Эрагон вспомнил, как Насуада когда-то решила принять предложение ургалов о сотрудничестве, несмотря на всю ненависть, которую тогда к ним испытывала, – ведь именно ургалы убили ее отца.
«А смог бы я так поступить? – Ему казалось, что нет… во всяком случае, тогда точно нет. – Смогу ли я теперь принимать подобные решения, если именно они будут необходимы, чтобы победить Гальбаторикса?»
Он не был уверен.
Эрагон тщетно пытался как-то успокоить воспаленный разум. Закрыв глаза, он стал сосредоточенно считать вдохи и выдохи. Но удержать внимание на столь простом задании не сумел; каждые несколько секунд в голове зарождалась новая мысль, или же душу охватывало новое чувство, и он, отвлекшись, забывал продолжить счет.
И все же через какое-то время тело его понемногу расслабилось, и он даже сам не понял, как сон, пусть даже очень легкий, поверхностный, все-таки взял над ним верх.
Сновидений было много – в основном мрачных и тревожных, поскольку сны всегда отражают события минувшего дня. Но были и другие сны, горько-сладкие, связанные либо с воспоминаниями о былом, либо с тем, о чем ему мечталось.
Затем, словно окрепнув под переменившимся ветром, сны его стали более материальными; теперь это были некие переменчивые реальности, до которых при желании он мог бы дотянуться. Все вокруг него померкло, и он оказался в ином времени и месте – в таком, которое казалось ему одновременно и чужим, и знакомым, словно он уже побывал здесь когда-то, а потом совсем об этом забыл.
Эрагон открыл глаза, но привидевшиеся ему образы никуда не исчезли; неясные, невнятные, они толпились вокруг, затмевая реальную действительность, и он понял, что только что видел необычный, возможно вещий, сон.
Перед ним расстилалась темная и пустынная долина, и через нее протекала река, медленно катившая свои воды на восток; в свете полной луны эта река была похожа на полосу черненого серебра… И по этой безымянной реке плыл корабль, высокий и горделивый, с белоснежными парусами, полностью поднятыми… Затем возникли ряды каких-то воинов, вооруженных копьями, и между этими рядами ходили двое в плащах с капюшонами, и все это было похоже на некий торжественный ритуал. В воздухе сильно пахло листвой ив и тополей. В душе царило странное ощущение миновавшего горя… Затем послышался крик мужчины, исполненный тоски и отчаяния, вспыхнула блестящая чешуя, и какое-то беспорядочное движение скрыло все вокруг.
И больше ничего – только тишина и чернота.
Эрагон протер глаза и обнаружил, что видит перед собой внутреннюю сторону крыла Сапфиры. Он вздохнул полной грудью – он и не заметил, что от волнения задерживает дыхание, – и дрожащей рукой вытер с глаз слезы.
Он не мог понять, почему этот сон так сильно на него подействовал.
«Не было ли это предчувствием? Или чем-то, что происходит в настоящий момент? И почему это так для меня важно?»
После этого уснуть он, разумеется, больше уже не мог. Былые тревоги нахлынули с новой силой, не давая ему передышки, вгрызаясь в душу, как стая голодных крыс, и каждый их укус, казалось, заражал его каким-то медленно действующим ядом.
Стараясь не разбудить Сапфиру, он выполз из-под ее крыла и побрел к себе в палатку.
Ночные Ястребы, естественно, тут же вскочили, увидев его. Их командир, крепко сколоченный мужчина с крючковатым носом, вышел вперед, приветствовал Эрагона и спросил:
– Не нужно ли тебе чего, Губитель Шейдов?
Эрагон смутно припоминал, что зовут этого человека Гарвен. Насуада вроде бы рассказывала ему, что этот Гарвен лишился чувств и чуть ли не рассудка, осмелившись заглянуть в мысли эльфов. Теперь он, похоже, был вполне здоров, хотя взгляд у него, пожалуй, и впрямь был несколько туманным. Но Эрагон не сомневался, что Гарвен вполне способен выполнять свои обязанности, иначе Джормундур никогда бы не позволил ему занять прежний пост.
– Спасибо, мне ничего не нужно, капитан Гарвен, – тихо сказал Эрагон, потом спросил: – Скольких Ночных Ястребов убили сегодня ночью?
– Шестерых. Всю ту смену. Нас, пожалуй, маловато осталось, но мы в самое ближайшее время постараемся найти нашим погибшим товарищам достойную замену. И потом, нам понадобятся еще люди: мы бы хотели удвоить твою охрану. – В туманных глазах Гарвена явственно читались боль и тоска. – Ее-то мы уберечь не сумели! Ах, Губитель Шейдов, если бы нас было больше, может быть, мы и…
– Мы все не сумели ее уберечь, – мягко возразил Эрагон. – А если бы вас там было больше, то больше бы и погибло.
Гарвен явно был с этим не согласен, но спорить не стал и согласно кивнул, хотя выражение лица у него осталось все таким же несчастным.
«Это я не сумел ее уберечь», – думал Эрагон, ныряя в свою палатку. Он присягал Насуаде на верность; его долг был защищать ее; и, может быть, это был скорее его долг, чем Ночных Ястребов. И все же в тот самый редкий миг, когда ей действительно нужна была его помощь, он оказался не в состоянии спасти ее.
Он злобно выругался про себя.
Будучи ее преданным слугой, он обязан был найти способ спасти ее, невзирая ни на что! Однако он понимал: Насуада ни за что не захотела бы, чтобы он ради нее оставил варденов без защиты. Она бы предпочла страдать и умереть, но не позволила бы, чтобы из-за ее отсутствия было уничтожено то, чему она посвятила всю свою жизнь.
Эрагон снова выругался и стал ходить взад-вперед по тесной палатке.
«Я – предводитель варденов».
Только теперь, когда Насуада была похищена, он по-настоящему понял, что она была не просто предводительницей варденом, не просто его госпожой и его командиром, она стала ему настоящим другом, и он испытывал ту же настоятельную потребность защищать ее, какую часто испытывал по отношению к Арье. Однако же, если бы он прямо сейчас попытался это сделать, это, скорее всего, стоило бы варденам поражения в войне с Гальбаториксом.
«Я – предводитель варденов».
И Эрагон подумал обо всех тех, за кого теперь нес ответственность: о Роране и Катрине, об остальных жителях Карвахолла, о сотнях воинов, вместе с которыми сражался, о гномах, о котах-оборотнях и даже об ургалах. Все они теперь находились под его командованием, все зависели от него и от того, насколько правильные решения он примет, чтобы победить Гальбаторикса.
От этих мыслей сердце у него забилось так быстро, что потемнело в глазах. Чтобы не упасть, он ухватился за центральный шест и постоял немного, вытирая пот, выступивший на лбу и над верхней губой.
Больше всего ему хотелось поговорить с кем-нибудь по душам. Он уже подумывал, не разбудить ли Сапфиру, но отбросил эту идею. Ее отдых был куда важнее; да и незачем ей выслушивать его жалобы. Не хотелось ему нагружать своими проблемами и Арью с Глаэдром, ведь они все равно никак не могли эти проблемы разрешить. Впрочем, Глаэдр вряд ли проявил бы должное сочувствие, слушая его; их последний обмен мнениями был довольно-таки колючим.
Эрагон снова принялся мерить шагами узкое пространство палатки; три шага вперед, поворот, три шага назад, поворот, и все сначала.
Перевязь Белотха Мудрого он утратил. Он позволил Муртагу и Торну захватить в плен Насуаду. А теперь еще и оказался во главе варденов!
Снова и снова одни и те же мысли продолжали крутиться у него в голове, и каждый новый их поворот усиливал его беспокойство. У него было такое ощущение, словно он попал в лабиринт, не имеющий конца, и за каждым поворотом там таятся чудовища, готовые на него прыгнуть. Несмотря на все то, что он говорил на совете с Ориком, Оррином и другими, он совершенно не представлял себе, как вардены и их союзники сумеют одолеть Гальбаторикса.
«Мне вряд ли удастся хотя бы спасти Насуаду. Даже если б у меня теперь была свобода выбора и я мог бы броситься следом за нею. – Горечь захлестывала его душу. Задача, стоявшая перед варденами, казалась абсолютно безнадежной. – Почему нам непременно должна была выпасть такая участь?» – Он снова выругался и с силой прикусил губу, чтобы заглушить невыносимую душевную боль.
Потом перестал мерить шагами палатку и рухнул на землю, обхватив голову руками.
– Нет, это невозможно осуществить, невозможно! – шептал он, качаясь из стороны в сторону. – Невозможно!
В отчаянии Эрагон даже подумал, уж не помолиться ли ему богу гномов Гунтере, не попросить ли у него помощи, как он это уже делал однажды. Сложить свои тревоги к ногам кого-то более могущественного, чем он сам, доверить ему свою судьбу – это было бы для него огромным облегчением. Это помогло бы ему принять свою судьбу – как и судьбы тех, кого он любит, – спокойно и хладнокровно, ибо тогда уже не он непосредственно отвечал бы за то, что может с ними случиться…
Однако прибегнуть к этому Эрагон так и не решился – не смог себя заставить. Он ведь действительно отвечал теперь за судьбы варденов, нравилось это ему или нет, и чувствовал, что неправильно, недостойно перекладывать ответственность на кого-то другого, пусть даже и на некое божество.
Главное было в том, что Эрагон не был уверен, что справится, сумеет сделать все необходимое для победы. Он мог бы командовать варденами; в этом он как раз почти не сомневался. А вот как пойти на штурм Урубаена, как захватить этот город, как уничтожить Гальбаторикса? Тут он совершенно терялся. Ведь он не сумел одолеть даже Муртага, куда менее могущественного, чем Гальбаторикс. Вряд ли он сумеет найти лазейку в магической защите Гальбаторикса или хотя бы Муртага. А то, что он мог бы подчинить себе мысли врагов – хотя бы мысли Гальбаторикса, – тоже казалось ему невероятным.
Эрагон впился ногтями в ямку на шее под затылком, царапая кожу. Он мучительно искал любую возможность разрешить эту ситуацию, какой бы фантастической эта возможность с первого взгляда ни казалась.
Затем он вдруг вспомнил тот совет, который когда-то дал ему кот Солембум в городе Тирме. Солембум сказал ему тогда: «Слушай внимательно, и я скажу тебе две вещи. Во-первых, когда со временем тебе понадобится меч, поищи под корнями дерева Меноа. А во-вторых, когда тебе будет казаться, что все потеряно, что твои силы совершенно недостаточны для достижения цели, ступай к скале Кутхиана и назови свое имя, и перед тобой откроется Свод Душ».
Слова кота-оборотня насчет корней дерева Меноа оказались правдивыми; там Эрагон нашел сверкающую сталь, которая нужна была для изготовления Брисингра. И теперь отчаянная надежда вспыхнула в его душе, ибо он вспомнил второй совет Солембума.
«Если когда-либо мне и казалось, что моих собственных сил недостаточно, если когда-либо мне и казалось, что все потеряно, так это сейчас!» – думал Эрагон. Однако у него по-прежнему не было ни малейшего представления, где находится эта скала Кутхиана и этот Свод Душ и что это вообще такое. Он, разумеется, спрашивал об этом – в разное время – и у Оромиса, и у Арьи, но ответа от них так и не получил.
И тогда Эрагон направил свои мысли на поиски кота-оборотня. Почувствовав, что прикоснулся к его сознанию, он мысленно обратился к нему:
«Солембум, мне очень нужна твоя помощь! Прошу тебя, приходи ко мне в палатку».
Через мгновение он почувствовал несколько ворчливую ответную реакцию Солембума, однако прийти к нему кот-оборотень согласился и тут же прервал с ним мысленную связь.
Так что Эрагону осталось только сидеть в темноте и ждать.
Разрозненные, полустертые обрывки воспоминаний
Прошло не менее четверти часа, когда полог палатки шевельнулся и внутрь бесшумно просочился рыжевато-коричневый кот Солембум.
Даже не взглянув на Эрагона, кот вспрыгнул на лежанку и, уютно устроившись там среди одеял, принялся тщательно вылизывать подушечки пальцев на правой лапе. Потом, по-прежнему не глядя на Эрагона, мысленно сообщил ему:
«Учти, я не собака, чтобы прибегать по первому твоему зову».
«Я никогда так и не думал, – попытался оправдаться Эрагон. – Но ты действительно был мне очень нужен. Срочно!»
«М-м-м-да? – Солембум с еще большим усердием принялся вылизывать лапу. – Ну, говори, Губитель Шейдов, что тебе нужно?»
«Минутку. – Эрагон встал, подошел к центральному шесту, на котором висел фонарь, и предупредил Солембума: – Сейчас я зажгу свет». – Он произнес нужное слово древнего языка, и в фонаре вспыхнул огонек, наполнив палатку теплым мерцающим светом.
Оба – и Эрагон, и Солембум – на мгновение зажмурились, а когда у него привыкли глаза, Эрагон сел на табурет возле лежанки и с изумлением увидел, что кот-оборотень внимательно за ним наблюдает голубыми, как льдинки, глазами.
«Разве у тебя глаза и раньше были голубые?» – спросил он.
Солембум моргнул, и глаза его тут же стали золотистыми. Затем он вновь принялся обрабатывать свою лапу.
«Чего ты хочешь, Губитель Шейдов? Ночь существует для того, чтобы заниматься делом, а вовсе не пустой болтовней». – Кончик полосатого кошачьего хвоста нервно подергивался из стороны в сторону.
Эрагон облизнул пересохшие губы – зародившаяся в его душе надежда заставляла его нервничать – и спросил:
«Помнится, ты, Солембум, когда-то сказал: если мне покажется, что все кончено и сил у меня больше не осталось, надо пойти к скале Кутхиана и открыть Свод Душ. Помнишь?»
«Ах, это…» – Тон у кота был равнодушный, но лапу он лизать перестал.
«Да, это. И теперь я бы очень хотел знать, что ты имел в виду. Если действительно существует нечто такое, что может помочь нам одержать верх над Гальбаториксом, то я должен узнать об этом прямо сейчас – не позже, когда я наконец сам разгадаю эту загадку. Именно сейчас. Скажи, где мне искать эту скалу Кутхиана? Как открыть этот Свод Душ? Что я могу там найти?»
Украшенные черными кисточками уши Солембума дрогнули и чуть отклонились назад; когти на старательно вылизанной лапе высунулись из своих мягких «ножен».
«Понятия не имею», – только и сказал он в ответ.
«Как это – понятия не имеешь?» – удивленно воскликнул Эрагон.
«Неужели так уж обязательно повторять за мной каждое слово?»
«Но как ты можешь этого не знать, если сам мне об этом рассказывал?»
«Понятия не имею».
Быстро наклонившись вперед, Эрагон схватил Солембума за широкую тяжелую лапу. Кот прижал уши к черепу и сердито зашипел, а потом, ловко повернув лапу, вонзил свои когти Эрагону в ладонь. Эрагон только усмехнулся, стараясь не обращать внимание на боль. Однако кот-оборотень оказался сильнее, чем он ожидал. При желании он, пожалуй, мог бы даже стащить его с табурета на пол. Отпускать его лапу Эрагон, впрочем, не собирался.
«Больше никаких загадок, – сказал он. – Мне нужна правда. Где ты раздобыл эти сведения? Что они означают? Говори!»
Шерсть на загривке у Солембума поднялась дыбом.
«Вот тупоголовый! Не понимаешь, что в загадках-то правда и заключена. Немедленно отпусти меня или я раздеру тебе в клочья все лицо и кишки выпущу, а потом воронам скормлю!»
И Эрагон не сразу, но все же выпустил его лапу. А сам с силой сжал пальцы, чтобы унять боль в разодранной ладони, которая к тому же довольно сильно кровоточила.
Солембум гневно посмотрел на него, прищурив глаза и совершенно забыв о прежней отрешенности.
«Я сказал, что не знаю, потому что – и ты можешь думать на сей счет все что угодно – действительно не знаю. Я понятия не имею, где находится скала Кутхиана и как открыть этот Свод Душ. И уж тем более не знаю, что в этом Своде находится».
«Скажи это на древнем языке».
Солембум опять сердито прищурился, но все же повторил эту фразу на языке эльфов, и только тогда Эрагон убедился, что кот-оборотень говорит правду.
Вопросы так и роились у Эрагона в голове, и он никак не мог решить, какой из них задать первым.
«Но как же все-таки ты узнал о скале Кутхиана? Ведь это же ты сказал мне о ней!»
И снова хвост Солембума нервно задергался из стороны в сторону.
«В последний раз говорю: я не знаю. Как не знают и мои соплеменники».
«Но как же…» – Эрагон был совершенно сбит с толку. И тут кот-оборотень неожиданно заговорил:
«Вскоре после падения Всадников у представителей нашей расы возникло некое… убеждение: если мы встретим нового Всадника – но такого, над кем Гальбаторикс не властен, – нам следует сообщить этому Всаднику то, что я некогда и сказал тебе о дереве Меноа и скале Кутхиана».
«Но… откуда вашему народу стало об этом известно?»
Вся морда Солембума пошла морщинами, так неприязненно он оскалился.
«Этого мы сказать не можем. Мы знаем только, что источник этих сведений желал нам добра».
«А почему ты так в этом уверен? – воскликнул Эрагон. – Может, это был сам Гальбаторикс? Может, это входило в его коварные планы? Может, он пытался обмануть и вас, и нас с Сапфирой, чтобы взять нас в плен и обрести власть над нами?»
«Нет, – уверенно заявил Солембум, и когти его впились в одеяло, словно подтверждая это. – Котов-оборотней обмануть не так-то просто, в отличие от некоторых других. И Гальбаторикс ко всему этому никакого отношения не имеет. В этом я совершенно уверен. Тот, кто хотел, чтобы ты получил эти сведения, сделал так, чтобы ты и сверкающую сталь для своего меча отыскал, верно? Разве Гальбаторикс стал бы это делать?»
Эрагон кивнул и нахмурился.
«А ты не пытался узнать, кто за всем этим стоит?»
«Мы пытались и неоднократно».
«И что?»
«Нам не удалось. – Теперь кот заговорил спокойнее, шерсть у него на загривке улеглась. – И у нас есть два предположения на сей счет. Во-первых, наши воспоминания могли измениться вне зависимости от нашей воли, а значит, мы стали пешками в руках некоего бесчестного существа. А во-вторых, возможно, мы сами согласились забыть об этом по некой неизвестном нам ныне причине. Возможно, мы сами и удалили эти воспоминания из своей коллективной памяти. И я, например, нахожу весьма неприятным и недостойным даже предположение о том, что кому-то удалось исказить память нашего народа. Я еще способен понять, когда искажают мысли и воспоминания отдельных представителей нашей расы, но стереть воспоминания всех котов-оборотней… Нет! Этого просто не могло быть».
«А почему эти тайные знания вообще были доверены именно вам, котам-оборотням?»
«Потому что, осмелюсь предположить, мы всегда были друзьями Всадников и драконов. Мы ведь известные наблюдатели, слухачи, скитальцы. Мы ходим поодиночке и бываем в самых темных уголках нашего мира. К тому же у нас хорошая память – мы всегда помним, что было и что стало теперь».
Взгляд Солембума куда-то уплыл, явно затуманенный мыслями о славном прошлом. Потом он снова заговорил:
«Пойми, Эрагон, никто из нас, котов, не доволен сложившимся положением. Мы долго спорили, опасаясь, что обрывки наших воспоминаний принесут больше вреда, чем пользы, если мы в критический момент кому-то передадим их. В конце концов в этом споре победил я. Это я изначально хотел сообщить тебе о дереве Меноа и скале Кутхиана. Мне, как и многим другим моим соплеменникам, казалось, что когда-нибудь эти сведения тебе понадобятся. А теперь делай с этим, что хочешь».
«Но что я должен делать? И как мне отыскать эту скалу?»
«Этого я сказать не могу».
«В таком случае какая мне польза от твоих сведений? Я с тем же успехом мог бы никогда об этой скале и не слышать!»
Солембум заговорщицки подмигнул ему:
«Кое-что я все-таки мог бы тебе, наверное, сообщить. Это, возможно, ничего особенного и не значит, но все-таки хоть какой-то путь сможет тебе указать».
«Ну? Говори же!»
«Если ты не будешь торопиться, я все тебе расскажу. Когда я впервые встретил тебя в Тирме, у меня возникло странное чувство, будто ты непременно должен иметь книгу „Домиа абр Вирда“. Мне понадобилось некоторое время, чтобы это устроить, но именно меня следует благодарить за то, что в итоге Джоад подарил тебе эту книгу».
После этих слов кот-оборотень поднял вторую лапу, тщательно ее обследовал и принялся вылизывать.
«А в последние несколько месяцев у тебя, случайно, не возникало других странных чувств и желаний?» – спросил Эрагон.
«Только невероятная потребность съесть маленький красный гриб, но это желание довольно скоро прошло».
Эрагон что-то проворчал и полез под лежанку, где хранил и эту книгу, и все свои записи, а также письменные принадлежности. Вытащив толстый том в кожаном переплете, он, прежде чем его открыть, как всегда долго на него смотрел. Затем открыл его наугад, и, как всегда, тесное переплетение рун сперва почти ничего ему не сказало, и он, лишь сосредоточившись хорошенько, начал разбирать отдельные слова и прочел:
«…и это, если верить Таладорусу, должно было бы означать, что те горы сами по себе явились результатом применения заклятия, что, разумеется, полнейшая нелепость, ибо…»
Эрагон даже зарычал от отчаяния, закрыл книгу и сказал Солембуму:
«Нет у меня на это времени! Так я ничего и никогда не найду – книга слишком большая, а я так медленно читаю! Я уже прочел несколько глав, но не встретил там никаких упоминаний о скале Кутхиана или о Своде Душ».
Солембум некоторое время внимательно смотрел на него, потом предложил:
«А может быть, тебе попросить кого-нибудь побыстрее прочесть ее – для тебя. Хотя, если в „Домиа абр Вирда“ и скрыта некая тайна, ты, скорее всего, единственный, кто сумеет ее раскрыть».
Эрагон с трудом сдержался, чтобы не выругаться, и, вскочив с табурета, снова начал мерить шагами палатку. «Почему же ты мне сразу этого не сказал?»
«Мне это казалось неважным. Либо мой совет насчет этого Свода и скалы окажется полезным, либо не окажется. А будешь ли ты знать истоки полученных мною сведений – или, точнее, их отсутствие… – это не имеет значения. Все равно это… не изменило бы… ничего!»
Читать бесплатно другие книги:
