Эрагон. Наследие Паолини Кристофер
Анжела нахмурилась.
– Какую еще перевязь? Она что, волшебная?
Поскольку Эрагон явно заколебался, не зная, стоит ли говорить травнице правду, Арья опередила его:
– Ты, возможно, не знаешь имени ее создателя, мудрая, но во время своих странствий ты наверняка слышала о знаменитой «перевязи двенадцати звезд».
Анжела, явно потрясенная словами Арьи, широко раскрыла глаза:
– Та самая?! Но я думала, что та перевязь пропала века четыре назад! Что она была уничтожена во время…
– Мы ее восстановили, – ровным тоном прервала ее Арья.
Эрагон видел, как сильно травнице хочется расспросить эльфийку, однако она сдержалась и сказала лишь:
– Ясно… Только нам нельзя терять время, обыскивая каждое помещение в этом кроличьем садке. Как только жрецы поймут, что вам удалось бежать, вся их стая ринется за нами в погоню.
Эрагон указал на послушника, по-прежнему лежавшего на полу без движения.
– А он не может сказать, куда жрецы унесли наши вещи?
Присев на корточки, Анжела приложила два пальца к яремной вене юноши, пытаясь нащупать пульс, потом пошлепала его по щекам и приподняла веки, осматривая зрачки.
Но послушник в себя не приходил, и это явно раздражало травницу.
– Минутку, – сказала она и закрыла глаза. Маленькая морщинка пересекла ее лоб. Какое-то время она была совершенно неподвижна, потом вдруг ринулась вперед с неожиданной прытью. – До чего же самовлюбленный маленький хлюпик! Ничего удивительного, что родители отдали его на воспитание этим жрецам. Странно, что сами-то жрецы так долго его терпят!
– Он что-нибудь полезное знает? – спросил Эрагон.
– Только путь на поверхность. – И Анжела указала на дверцу слева от алтаря – ту самую, через которую приходили и уходили жрецы и их помощники. – Просто удивительно, что он пытался освободить тебя. Я подозреваю, что он впервые в жизни что-то сделал по собственному почину.
– Мы должны взять его с собой. – Эрагону страшно не хотелось этого говорить, но его заставило чувство долга. – Я обещал, что мы его возьмем с собой, если он нам поможет.
– Он же пытался убить тебя!
– Но я слово дал!
Анжела вздохнула и, закатив глаза, сказала эльфийке:
– Знаешь, Арья, по-моему, и ты его переубедить не сумеешь!
Арья покачала головой и, без какого бы то ни было усилия взвалив юношу на плечо, сказала:
– Я его понесу.
– Ладно, – сказала травница и повернулась к Эрагону: – Возьми-ка ты лучше это. Похоже, драться придется именно нам с тобой. – Она сунула ему в руку свой короткий меч, а сама вытащила откуда-то из складок платья кинжал с украшенной самоцветами рукоятью.
– Из чего он сделан? – спросил Эрагон, изучая прозрачное лезвие меча и заметив, как странно оно поглощает и отражает свет. Вещество, из которого было сделано лезвие, более всего напоминало алмаз, но Эрагон даже представить себе не мог, как кто-то сумел изготовить боевое оружие из драгоценного камня. Он прекрасно понимал, какое количество энергии потребуется для того, чтобы предохранить такой камень от трещин и от возможности при ударе разлететься на множество осколков. На это, пожалуй, и у самого опытного мага сил не хватило бы.
– Это не камень и не металл, – сказала травница, словно читая его мысли. – Но должна тебя предупредить: обращаться с ним нужно очень осторожно. Ни в коем случае не касайся его острия и не позволяй никому из тех, кто тебе дорог, даже близко к нему подходить, иначе сильно об этом пожалеешь. А также не прислоняй этот меч к тому, что в ближайшее время может тебе понадобиться – к собственной ноге, например.
Эрагон испуганно отодвинул руку с мечом как можно дальше от собственного тела и спросил:
– Но почему?
– Потому, – с явным превосходством пояснила Анжела, – что это самый острый меч из всех существующих на свете. Ни один клинок, ни один боевой топор не может с ним сравниться. Даже твой Брисингр. Это абсолютное воплощение режущего инструмента. Это, – и она специально выдержала паузу, – архетип судьбы… Короче, подобного ему нет больше нигде. Этот меч способен разрубить все, что не защищено магией, а также многое из того, что ею защищено. Можешь его испытать, если мне не веришь.
Эрагон осмотрелся, ища, на чем бы испытать этот невероятный меч. Наконец он подбежал к алтарю и ударил клинком по одному из углов каменной плиты.
– Не так быстро! – крикнула Анжела.
Прозрачное лезвие дюйма на четыре вошло в камень, словно этот гранит был не тверже сорной травы, и продолжало углубляться, явно устремляясь к ноге Эрагона. Эрагон вскрикнул и отскочил, едва успев остановить меч, готовый уже рассечь ему ногу.
А угол алтаря отвалился и с грохотом откатился на середину зала.
И Эрагону показалось, что лезвие этого меча и впрямь сделано из алмаза. Потому ему и не нужна была никакая особая защита, он так редко встречал на своем пути сколько-нибудь реальное сопротивление.
– Сюда, – сказала ему Анжела и, отстегнув от пояса ножны, протянула их ему. – Вот, возьми заодно и эти ножны. Это одна из немногих вещей, которые невозможно разрубить моим мечом.
Эрагон даже не сразу обрел дар речи. Потом спросил:
– А у этого меча есть имя?
Анжела рассмеялась:
– Разумеется! На древнем языке он называется Албитр, и это означает именно то, что ты про него подумал. Но я предпочитаю называть его Колокол Смерти.
– Колокол Смерти?
– Да. Из-за того звука, который издает его лезвие, когда ты слегка по нему постукиваешь. – И она продемонстрировала это, слегка постучав по лезвию кончиком ногтя; и улыбнулась, когда в ответ раздалась высокая, пронзительная нота, пронзившая темноватый зал точно луч солнечного света. – Ну что, теперь, может, пойдем?
Эрагон огляделся, проверяя, не забыли ли они чего, затем кивнул и быстро подошел к левой двери, открыв ее как можно тише.
За дверью оказался длинный и довольно широкий коридор, освещенный горящими факелами. Вдоль стен там двумя рядами выстроились десятка два облаченных в черное стражей храма.
Увидев Эрагона, воины выхватили оружие.
«Проклятье!» – Эрагон первым прыгнул вперед, намереваясь атаковать до того, как эти воины успеют выхватить свои мечи и построиться для отражения нападения. Он, однако, не сделал и двух шагов, когда перед ним мелькнула некая подвижная неясная тень, колыхавшаяся, точно флаг на ветру.
И воины, даже не вскрикнув, замерли и один за другим попадали на пол. Встревоженный, Эрагон резко затормозил, чтобы не налететь на их тела, и увидел, что каждый из стражников был поражен невероятно аккуратным колющим ударом точно в глаз. Он повернулся, чтобы спросить у Арьи и Анжелы, знают ли они, что здесь только что произошло, и слова замерли у него в горле, когда он увидел травницу. Та стояла на четвереньках, прислонившись к стене и едва дыша от усталости. Лицо ее стало мертвенно-бледным, руки заметно дрожали. С ее кинжала капала кровь.
Восторг и ужас охватили душу Эрагона. То, что сотворила сейчас Анжела, было явно выше его понимания.
– Мудрая, – обратилась к ней Арья, и голос эльфийки тоже прозвучал не слишком уверенно, – как тебе это удалось?
Анжела негромко, устало рассмеялась и, тяжко вздыхая, чтобы перевести дыхание, сказала:
– Я воспользовалась одним трюком… которому научилась у своего учителя… Тенга… много столетий назад. Пусть тысячи пауков кусают его уши и узловатые пальцы!
– Да, но как все-таки у тебя это получилось? – потребовал более конкретного ответа Эрагон, думая о том, что такой прием мог бы оказаться весьма полезен в грядущих битвах, особенно в Урубаене.
Травница снова засмеялась.
– Что такое время, как не движение? А что такое движение, как не жар? И разве жар и энергия – это не разные названия одного и того же? – Она рывком оттолкнулась от стены, подошла к Эрагону, ласково потрепала его по щеке и сказала: – Когда ты поймешь, что я хотела выразить этими словами, то поймешь и как я это сделала… Сегодня я уже не смогу правда воспользоваться этим заклинанием, если не хочу себя убить. Это я тебе говорю на тот случай, если мы вновь наткнемся на целую толпу этих в черном. Вряд ли я тогда успею их всех разом прикончить.
Эрагон, с трудом подавив жгучее любопытство и желание задать ей еще несколько вопросов, согласно кивнул и, сняв с одного из убитых рубаху и мягкий стеганый колет, надел их на себя. А затем, возглавив их маленький отряд, двинулся к дальнему концу коридора.
Но больше они никого не встретили во всем этом сложном переплетении бесконечных комнат и коридоров. Правда и никаких следов своих исчезнувших вещей тоже не обнаружили. Эрагон, хоть и был рад, что они пока остаются незамеченными, все же с тревогой думал, что все это очень странно – ведь в этих коридорах им не встретились даже слуги. Он очень надеялся, что, освобождаясь от оков, они случайно не включили какой-нибудь тайный механизм, способный оповестить жрецов, что их пленники бежали.
В отличие от тех, казавшихся заброшенными, помещений, которые они видели до того, как на них напали, теперь им попадались залы, обставленные красивой мебелью, с гобеленами на стенах и многочисленными странными приспособлениями, сделанными из бронзы и хрусталя, о назначении которых Эрагон даже не догадывался.
Не однажды увиденные им рабочие столы и книжные полки привлекали его внимание, искушая остановиться и посмотреть, но каждый раз он заставлял себя воспротивиться этому желанию. Сейчас, разумеется, было не время разбираться в пожелтевших старых свитках и документах, какими бы интересными и загадочными они ни казались.
Анжела сама выбирала, куда им идти, если перед ними открывался не один, а несколько проходов, но при этом впереди всегда оставался Эрагон. Он крепко сжимал в руке перевитую проволокой рукоять Колокола Смерти – настолько крепко, что порой у него даже руку начинало сводить.
Довольно скоро они добрались до прохода, заканчивавшегося винтовой каменной лестницей, постепенно сужавшейся кверху. У входа на лестницу стояли двое послушников, держа в руках точно такие рамы с колокольчиками, какие Эрагон видел и раньше.
Он бросился на них первым и поразил одного из них прямо в горло, прежде чем тот успел крикнуть или зазвенеть своим инструментом. Второй, однако, сделал и то и другое, пока на него не прыгнул Солембум. Кот-оборотень прижал послушника к полу, разрывая ему лицо когтями, и весь коридор тут же наполнился шумом.
– Скорей! – крикнул Эрагон, поднимаясь по лестнице и прыгая сразу через несколько ступеней.
Верхний край лестницы, как оказалось, упирается в стену шириной футов в десять. Стена стояла как бы совершенно отдельно и была покрыта причудливой вязью слов, вырезанных в камне. Эти слова показались Эрагону знакомыми. Он заглянул за стену, и в глаза ему тут же ударил луч розового света такой интенсивности, что он даже споткнулся и поднял ножны Колокола Смерти, заслоняя ими глаза.
Не более чем в пяти футах от него сидел на своих носилках Верховный Жрец. Из очередной резаной раны у него капала кровь. Перед ним на коленях стояла жрица – у этой отсутствовали обе руки – и ловила капли крови в золоченую чашу, которую сжимала обеими культями. Верховный Жрец и безрукая жрица с изумлением воззрились на Эрагона.
Вдруг Эрагон увидел, точно во вспышках молний, массивные ребристые колонны, вздымавшиеся к куполообразной кровле и исчезавшие во мраке, и витражи на окнах, видневшихся между колоннами. Окна слева от него горели светом встающего солнца, а те, что справа, были темны и безжизненны. Между окнами стояли бледные фигуры статуй. Ряды скамей, сделанных из пестрого гранита, простирались до самого входа, находившегося в дальней стене центрального нефа. Первые четыре ряда этих скамей были заполнены целым выводком запакованных в кожу жрецов с поднятыми вверх лицами и открытыми в пении ртами. Жрецы напоминали армию нищих детей, умолявших о куске хлеба…
Эрагон с некоторым опозданием понял, что стоит в главном храме Драс-Леоны, по другую сторону от алтаря, перед которым когда-то давно с почтением преклонял колени.
Безрукая жрица уронила чашу с кровью и встала, широко раскинув в стороны обрубки рук и, как щитом, закрывая своим телом Верховного Жреца. У нее за спиной Эрагон успел заметить синие ножны Брисингра. Его меч лежал рядом с носилками, и рядом с ним, как ему показалось, было эльфийское кольцо Арен.
Он хотел уже ринуться за своим мечом, но не успел: с двух сторон к нему подскочили двое стражей, целясь своими тяжелыми пиками с красным оперением. Эрагон ловко ушел от удара и перерубил пику первого стражника пополам, а затем и самого стражника разрубил надвое. Колокол Смерти прошел сквозь человеческую плоть с устрашающей легкостью.
Точно так же Эрагон обезвредил и второго стражника. Затем он развернулся, так как сзади к нему уже приближались еще двое. И тут к нему присоединилась Анжела, размахивая своим кинжалом, а где-то чуть левее грозно взвыл кот-оборотень Солембум. Арья держалась в стороне от схватки, по-прежнему не спуская с плеча юного послушника.
Кровь, пролившаяся из чаши, растеклась по полу у алтаря широкой лужей, и стражники то и дело в ней оскальзывались. В итоге один из них упал, сбив при этом с ног своего соседа, и Эрагон, воспользовавшись этим, скользнул к ним, стараясь не отрывать ног от пола, чтобы не потерять равновесия. Встать стражники не успели: он сразил их обоих, стараясь сдерживать мощь меча Анжелы, ибо тот как-то слишком быстро вошел в их тела.
Лишь после этого Эрагон заметил, что Верховный Жрец пронзительно и громко, словно жрецы находятся не рядом, а где-то на большом расстоянии от него, кричит:
– Убейте этих неверных! Убейте! Не дайте им, осквернившим Древнейших, сбежать! Они должны быть строго наказаны за свое преступление!
Жрецы зашевелились, начали завывать и топать ногами, и Эрагон почувствовал, как их мысли, словно когтистые лапы, впиваются в него. Их сознание вгрызалось в его сознание и рвало на части, точно стая волков, терзавшая ослабевшего оленя. Он постарался установить мысленные барьеры и спрятать свой разум как можно глубже, воспользовавшись теми приемами «поединка умов», которым научился у Глаэдра. Было очень трудно защищаться одновременно от стольких врагов, и Эрагон опасался, что у него не хватит сил, чтобы надолго сохранить установленные барьеры. Его единственным преимуществом было то, что впавшие в панику дезорганизованные жрецы нападали на него поодиночке. Если бы они объединили свои усилия, то, вполне возможно, одержали бы верх над Эрагоном.
И тут он почувствовал, что на помощь ему пришла Арья. Знакомое, успокоительное прикосновение ее мыслей было истинным спасением от множества вражеских сознаний, когтями царапавших его душу. Эрагон с огромным облегчением открыл Арье доступ к своей душе, и они объединили свою внутреннюю энергию почти так же, как это было у Эрагона с Сапфирой. На какое-то время их личности как бы смешались, слились, и Эрагон уже не мог определить, чей именно разум породил то или иное чувство или действие.
Вместе они нанесли мысленный удар по сознанию одного из жрецов. Тот яростно сопротивлялся, пытаясь, точно пойманная рыба, ускользнуть от них, но они держали его крепко, усиливая давление. А он все повторял какую-то длинную, напыщенную, полную странных слов фразу, пытаясь избавить свое сознание от их присутствия. Эрагон догадывался, что это фраза из той же книги Тоска.
Однако жрецу все же не хватило самообладания. Его сосредоточенность на этой фразе вскоре была поколеблена, и в мозгу у него мелькнула мысль: «Эти неверные находятся слишком близко к Учителю. Мы должны убить их, прежде чем… Подождите! Нет! Нет!..»
Эрагон и Арья, воспользовавшись слабостью жреца, мгновенно подчинили его сознание своей воле. И лишь когда они оба убедились, что жрец прекратил всякое сопротивление, Арья рискнула воспользоваться заклинанием, действию которого, как она выяснила, изучив воспоминания жреца, его мысленные барьеры и магические стражи противостоять не смогут.
В третьем ряду скамей какой-то жрец вдруг пронзительно вскрикнул, и языки зеленого пламени вырвались у него из ушей, изо рта и из глаз, поджигая одежду сидевших с ним рядом людей, и те стали вскакивать и метаться по залу, нарушая усилия других жрецов, сопротивлявшихся действиям Эрагона и Арьи. Пламя с хрустом пожирало одежду и тела жрецов, и этот звук напоминал хруст ветвей под сильным ураганным ветром.
А травница Анжела, сбежав с алтаря, металась среди жрецов, направо и налево нанося удары кинжалом. За ней по пятам следовал кот Солембум, приканчивая тех, кого не удалось убить Анжеле.
Эрагон и Арья довольно легко сумели захватить власть над умами и душами оставшихся врагов. Продолжая действовать совместно, они умертвили еще четверых жрецов, и после этого остальные служители культа, окончательно сдавшись, бросились врассыпную. Некоторые попытались покинуть храм, выбегая в вестибюль, который, как помнил Эрагон, примыкал непосредственно к этому залу, а другие попросту скорчились под скамьями и закрыли голову руками.
Шестеро жрецов, однако, не стали ни бежать, ни прятаться, а, напротив, двинулись на Эрагона, размахивая кривыми ножами – конечно, те, у кого имелась хоть одна рука, чтобы держать нож. Первой на Эрагона замахнулась однорукая жрица, но он успел парировать ее удар, а потом попытался ее прикончить. К его большому разочарованию, жрица оказалась защищена магией, которая заставила Колокол Смерти остановиться примерно в футе от ее шеи. Наткнувшись на невидимую преграду, меч задрожал в руке Эрагона, и это болью отдалось у него в плече. Разгневанный, он ударил жрицу левой рукой. По неизвестной причине магическая защита оказалась бессильна перед его кулаком, который, с хрустом ломая злобной калеке ребра, отшвырнул ее назад.
Остальные нападавшие рассыпались в стороны и вскоре возобновили атаку. Быстро шагнув вперед, Эрагон блокировал весьма неуклюжий удар, нанесенный жрецом, оказавшимся ближе всего к нему, и с коротким «Ха!» направил свой кулак ему прямо в солнечное сплетение. Жрец отлетел на несколько шагов назад, с противным хрустом ударился о каменную скамью и затих.
Почти так же Эрагон расправился и еще с одним жрецом. Затем рядом с ним, чуть правее, в воздухе мелькнуло нечто вроде желто-зеленого дротика. Этот «дротик» вонзился следующему жрецу прямо в горло. Через мгновение Эрагон увидел неясное бурое пятно, а затем кота Солембума, который, взлетев в виртуозном прыжке, тут же бросился на следующую жертву.
Перед Эрагоном остался лишь один из последователей Тоска. Вернее, одна. Но тут его опередила Арья. Свободной рукой – ибо на плече у нее по-прежнему лежал бесчувственный юноша – она схватила жрицу за ворот кожаного одеяния и отшвырнула футов на тридцать за ряды скамей.
Четверо послушников, подхватив с пола носилки с Верховным Жрецом, быстрой рысцой бросились вдоль восточной стены храма к главному входу.
Заметив, что они вот-вот удерут, Эрагон с грозным ревом прыгнул на алтарь, швырнув на пол чашу с кровью, и, перепрыгивая через тела павших жрецов, легко приземлился в проходе между рядами скамей, преграждая послушникам с носилками путь.
Все четверо тут же остановились.
– Поворачивайте назад! – взвизгнул Верховный Жрец. – Назад поворачивайте!
Послушники подчинились, развернулись, но тут же наткнулись на Арью, с плеча которой свисал один из их братии.
Послушники в ужасе завопили и бросились в разные стороны, стрелой пролетая между скамьями. Но далеко убежать им не удалось. Из-за последнего ряда скамей, мягко ступая мощными лапами, появился Солембум. Уши кота-оборотня были плотно прижаты к черепу, а из пасти исходило такое утробное грозное рычание, что у Эрагона мурашки по спине побежали. Следом за Солембумом наступала Анжела, держа в одной руке кинжал, а в другой желто-зеленый дротик.
«Интересно, – подумал Эрагон, – сколько же у нее еще таких дротиков и вообще – оружия?»
Надо отдать им должное – послушники все же не окончательно утратили мужество и не бросили своего наставника. Словно опомнившись, все четверо с громким криком бросились на Солембума – возможно, потому, что кот-оборотень показался им самым маленьким и самым слабым из их врагов. Они решили, что одолеть Солембума будет проще всего.
Но они ошибались. Один мощный прыжок – и Солембум взлетел с пола на скамью, а затем, не останавливаясь, ринулся на одного из послушников.
В тот момент, когда кот-оборотень еще находился в воздухе, Верховный Жрец выкрикнул несколько слов древнего языка. Эрагон не понял, что именно он сказал, но звучало это очень похоже на родной язык эльфов. Впрочем, на Солембума это заклинание – если это действительно было заклинание – не оказало ни малейшего воздействия, однако Анжела вдруг споткнулась, словно ее сильно ударили.
А кот буквально слился со своей жертвой, и послушник вскоре упал на пол, испуская пронзительные вопли. Солембум продолжал терзать его, и остальные послушники, попытавшись бежать и споткнувшись о тело своего товарища, тоже попадали на пол. Носилки с Верховным Жрецом они, конечно, бросили, и тот, откатившись в сторону, оказался на одной из каменных скамей и лежал там, извиваясь, точно личинка мясной мухи.
Эрагон буквально в несколько секунд тремя быстрыми ударами прикончил остальных послушников, за исключением того, чью шею Солембум продолжал терзать когтями и клыками.
Убедившись, что противники мертвы, Эрагон повернулся к Верховному Жрецу, чтобы нанести ему последний, смертоносный удар. Вдруг он почувствовал, что в его сознание проникают мысли этого жалкого, лишенного конечностей существа. Жрец стремился пробраться в самые сокровенные уголки его души и завладеть ею, подчинить ее себе. Столь неожиданная и яростная мысленная атака вынудила Эрагона прекратить сражение и полностью сосредоточиться на защите от неожиданного «оккупанта».
Краешком глаза он видел, что Арья с Солембумом как-то странно застыли, словно лишившись способности двигаться. И только травница Анжела, хоть и задержалась на мгновение в начале этой новой атаки, но все же двигалась по направлению к Эрагону медленной, чуть шаркающей походкой.
Верховный Жрец не сводил с Эрагона глаз, глубоко сидящих, обрамленных темными кругами, горевших ненавистью и злобой. Эрагон не сомневался: если бы у жреца были руки и ноги, он наверняка попытался бы ногтями вырвать сердце у него из груди. Но и теперь во взгляде жреца было столько злобы и ненависти, что Эрагон не удивился бы, если б тот соскользнул со скамьи и подполз к нему, яростно кусая за лодыжки.
Атака на его сознание усилилась, как только жрец заметил, что к Эрагону приблизилась Анжела. Верховный Жрец оказался куда более умелым противником, чем любой из его подчиненных. Вступить в поединок разума одновременно с четырьмя различными соперниками и представлять собой при этом весьма ощутимую угрозу для каждого из четырех – это было, безусловно, достойно уважения. Особенно если учесть, что против изувеченного жреца выступали эльфийка, Всадник, ведьма и кот-оборотень. Верховный Жрец явно обладал одним из самых мощных и заслуживающих восхищения разумов. Во всяком случае, Эрагон с таким еще никогда не сталкивался. И не без оснований подозревал: если бы не помощь товарищей, он вполне мог и не устоять под мощным натиском этого жуткого существа. Жрец оказался способен на такие вещи, которые самому Эрагону были пока недоступны. Он, например, связывал прямые мысли Эрагона, направленные Арье и Солембуму, и ухитрялся настолько их запутать, что в какое-то мгновение Эрагон утрачивал всякое представление даже о себе самом.
Наконец Анжела, пройдя между скамьями, обогнула разъяренного, распушившегося Солембума, по-прежнему сидевшего, скорчившись, над убитым послушником, и аккуратно переступила через тела тех троих, которых прикончил Эрагон. Как только она подошла ближе к Верховному Жрецу, тот начал биться, точно рыба на крючке, извиваясь всем телом и пытаясь отползти от нее как можно дальше. И сразу же его воздействие на сознание Эрагона существенно ослабело, хотя и не настолько, чтобы он рискнул нанести ему удар мечом.
А травница, подойдя к Верховному Жрецу, остановилась, пристально на него глядя, и тот, немало удивив Эрагона, полностью перестал сопротивляться. Он просто лежал, тяжело дыша, на скамье и с минуту, наверное, смотрел своими глубоко запавшими глазами на маленькую женщину с суровым лицом и всклокоченными кудрями.
Пока они испепеляли друг друга взглядами, между ними явно шла некая невидимая борьба воли и разума.
Затем Верховный Жрец вздрогнул и отвел глаза. Слабая усмешка появилась на устах Анжелы. Она бросила свой кинжал на скамью и откуда-то из складок платья извлекла другой, совсем маленький, кинжальчик с лезвием цвета темного заката. А потом, наклонившись над жрецом, едва слышно прошептала:
– Тебе следовало бы знать мое имя, безъязыкий! Если бы ты его знал, ты никогда бы не осмелился противостоять нам. Дай-ка, я назову его тебе…
И она что-то очень тихо, чтобы стоявший рядом Эрагон не смог ее услышать, сказала на ухо Верховному Жрецу. Тот, услышав это, побелел. Рот его непроизвольно раскрылся, превратившись в страшноватый черный овал, и жуткий неземной вой вырвался из его глотки. И тут же весь храм ответил ему сводящим с ума громогласным эхом.
– Ох, да заткнись ты! – в сердцах воскликнула Анжела и вонзила тот маленький кинжал с лезвием цвета заката жрецу прямо в грудь.
Клинок вспыхнул белым светом, точно раскаленное железо, и исчез со звуком, напоминавшим отдаленный раскат грома. Плоть вокруг нанесенной им раны тоже вспыхнула, как сухое дерево, и стала быстро превращаться в тонкий темный порошок, похожий на золу, ссыпавшийся куда-то в глубь грудной клетки. И Верховный Жрец, захлебнувшись клокочущим хрипом, внезапно затих.
Магическое заклятие действовало быстро. Оно поглотило и все остальное тело жреца, превратив его в горстку черной пыли, отдаленно напоминавшую человеческую голову и торс.
– Ну, вот и дело с концом! – сказала Анжела и решительно кивнула.
Звон колокола
Эрагон встряхнулся, словно очнувшись от дурного сна. Теперь, когда ему больше уже не нужно было оказывать мысленное сопротивление Верховному Жрецу, он услышал громкий звон храмового колокола – громкий, настойчивый, сразу напомнивший ему, как раззаки преследовали их с Бромом в тот раз, когда они впервые посетили Драс-Леону.
«Муртаг и Торн вскоре будут здесь, – подумал он. – До этого нам надо успеть убраться из храма».
Он спрятал меч Анжелы в ножны и передал его травнице.
– Спасибо, – сказал он, – я думаю, теперь он тебе самой понадобится.
А сам, оттащив в сторону трупы послушников, вытащил из-под груды тел свой Брисингр. И как только он почувствовал в руке знакомую рукоять, душу его охватило невероятное облегчение. Меч Анжелы был, безусловно, замечательным и весьма опасным клинком, но это было не его оружие. Без Брисингра Эрагон неизменно чувствовал себя незащищенным, уязвимым – точно такое чувство он испытывал, когда их разлучали с Сапфирой.
Еще некоторое время ему понадобилось, чтобы отыскать свое кольцо, которое закатилось под одну из скамей, и ожерелье, подаренное ему гномами. Ожерелье оказалось намотанным на ручку носилок Верховного Жреца. Под телами убитых жрецов Эрагон отыскал также меч Арьи, чему она была очень рада. А вот от перевязи Белотха Мудрого не было и следа.
Эрагон заглянул под каждую скамью, внимательно осмотрел алтарь и все вокруг, но перевязи не нашел и с отчаянием воскликнул:
– Здесь ее точно нет! Они ее, должно быть, в своих проклятых туннелях спрятали! – И он повернулся к той стене, что скрывала ведущую вниз лестницу и проход в нижние залы и коридоры. – А может, и где-нибудь здесь, в храме… – Он озирался, не зная, куда в первую очередь отправиться на поиски.
Бормоча себе под нос заклинание, способствующее поискам нужного предмета, Эрагон бродил по храму, но в ответ возникало лишь ощущение некой гладкой серой пустоты. Как он и опасался, перевязь Белотха жрецы успели окутать магической защитой, которая не позволяла иным существам видеть или касаться ее; похожая магическая защита была у Брисингра, не позволяя чужим пользоваться этим мечом.
Эрагон нахмурился и сделал шаг к винтовой лестнице, явно собираясь спуститься в подземелье.
Колокол зазвонил еще громче.
– Эрагон, – окликнула его Арья с противоположного конца храма, поудобнее укладывая на плече безжизненное тело послушника, – нам надо идти.
– Но я…
– Оромис понял бы. Это не твоя вина.
– Но я…
– Оставь! Эта перевязь уже не раз терялась. И ее находили. И мы, конечно же, отыщем ее. Но сейчас мы должны спешить. Идем скорей!
Эрагон выругался, резко развернулся и бросился к Арье, Анжеле и Солембуму, которые уже стояли у дверей храма.
«И надо же было потерять самую ценную из своих вещей!» – Эрагону казалось почти святотатством бросить здесь перевязь после того, как столько жизней было отнято, чтобы наполнить ее энергией. И потом, его не оставляло предчувствие того, что эта энергия в ближайшее же время очень ему понадобится.
Когда они с Анжелой с огромным трудом отворили тяжелые двери, Эрагон тут же послал мысленную весть Сапфире о том, что с ними все в порядке. Он прекрасно знал, что дракониха кружит где-то над городом, ожидая, когда он сможет с нею связаться, и решил, что теперь уже можно и не скрываться. В общем-то, теперь Эрагону было все равно, почувствует ли его присутствие Муртаг или кто-то еще из магов Гальбаторикса.
И как только его мысли переплелись с мыслями Сапфиры, исчезло наконец то щемящее чувство, что сжимало ему грудь, не давая нормально дышать.
«Что вас так задержало?» – воскликнула Сапфира.
Эрагон прямо-таки физически ощущал ее волнение и знал, что она наверняка уже подумывала, не превратить ли ей этот город в руины, чтобы можно было спокойно отправиться на поиски своего «маленького брата».
Эрагон достаточно быстро рассказал ей о минувших событиях и увидел, что за это время Арья, Анжела и кот-оборотень уже успели сбежать с крыльца храма вниз по широким ступеням лестницы.
И он, не сделав ни малейшей паузы и не давая Сапфире возможности разобраться в его беспорядочных чувствах и воспоминаниях, сказал ей:
«Нам нужно, чтобы ты их отвлекла. Прямо сейчас!»
Сапфира сразу же все поняла, и он прямо-таки почувствовал, как она стрелой понеслась вниз.
«А также передай Насуаде, чтобы она немедленно начинала штурм. Через несколько минут мы будем у южных ворот. Если, когда мы их откроем, варденов там не окажется, то вряд ли нам удастся спастись», – успел напоследок сказать Эрагон.
Пещера черного сорокопута
Холодный, влажный, полный утреннего тумана воздух так и свистел у Сапфиры в ушах, когда она, спикировав с высоты, устремилась к этой крысиной норе, к этому проклятому городу, уже наполовину освещенному встающим солнцем. Низкие солнечные лучи придавали несколько странный вид этим пропахшим древесным дымом домам. Казалось, будто они сделаны из двух половинок яичной скорлупы – черной и белой; черной казалась та половина, что находилась в тени.
Похожий на волка эльф, сидевший на спине у Сапфиры, что-то кричал ей, но голодный жадный ветер тут же хватал его слова и уносил их прочь, и она не могла понять, что он ей кричит. Тогда он принялся задавать ей вопросы с помощью своего эльфийского, полного странных песен, разума, но она не дала ему завершить этот нелепый допрос и быстренько прервала его, сообщив о просьбе Эрагона, и попросила поднять по тревоге Насуаду с ее варденами, ибо действовать нужно было незамедлительно.
Сапфира представления не имела, как та тень, которой придали облик Эрагона, сможет хоть кого-то обмануть. Этот «двойник» имел совсем иной запах, чем ее сердечный друг, и мысли у него были совсем иными, чем у Эрагона. Однако же на двуногих этот «Эрагон» производил должное впечатление, а им, собственно, и обмануть-то нужно было всего лишь двуногих.
У левой окраины крысиной норы под названием Драс-Леона Сапфира видела сверкающую красную тушу Торна, распростершегося на крепостной стене над самыми южными воротами. Торн как раз поднял свою алую башку, явно заметив, как она стремительно – так что все кости можно было запросто переломать! – приближается к земле. Собственно, этого она и ожидала. Ее чувства по отношению к Торну были слишком сложны, чтобы их можно было передать в нескольких словах. И она каждый раз, думая о нем, испытывала какое-то странное смущение, какую-то неуверенность – в общем, нечто такое, к чему она совершенно не привыкла.
Тем не менее Сапфира отнюдь не собиралась ему уступать. Напротив, она была твердо намерена во что бы то ни стало одержать над ним верх.
Когда темные каминные трубы и островерхие крыши домов стали быстро к ней приближаться, Сапфира шире раскрыла крылья, чувствуя усилившееся напряжение в груди и плечах, и несколько замедлила спуск. Оказавшись всего в нескольких сотнях футов от крыш тесно стоящих городских домов, она вдруг снова резко взмыла вверх и тогда наконец полностью развернула крылья и воспарила, приостановив свое стремительное снижение, однако этот маневр дался ей нелегко: на мгновение ей показалось, что сейчас ей ветром попросту вывернет крылья из плечевых суставов.
Сапфира шевельнула в воздухе хвостом, восстанавливая равновесие, и стала плавно кружить над городом, пока не высмотрела внизу эту пещеру черного сорокопута, заросшую терном, где жуткие, совершенно обезумевшие жрецы в черном приносили кровавые жертвы своим еще более жутким богам. Сапфира снова сложила крылья и, стрелой пролетев вниз несколько десятков футов, с чудовищным грохотом приземлилась прямо на крышу храма.
Вонзив когти в черепицу, чтобы удержаться от скольжения и не рухнуть на проходившую внизу улицу, Сапфира, откинув голову назад, издала самый громкий рев, на какой была способна, бросая вызов всему окружающему миру и тем, кто этот мир населяет.
Рядом с логовом черного сорокопута, высоко на башне, продолжал звонить колокол, и этот звон действовал Сапфире на нервы. Изогнув шею, она выпустила в сторону назойливого колокола струю сине-желтого пламени, но башня не загорелась, поскольку была каменной. Зато веревка и деревянные балки, поддерживавшие колокол, вспыхнули мгновенно, и через несколько секунд колокол с грохотом провалился куда-то внутрь.
Это доставило драконихе некоторое удовольствие. Впрочем, и смотреть, как двуногие с воплями бросаются врассыпную и удирают подальше от башни, тоже было приятно. В конце концов, она лишь показала им, что дракона им следует бояться, и это было вполне справедливо.
Один из двуногих, правда, помедлил, стоя на краю площади перед входом в пещеру черного сорокопута, и Сапфира услышала, что он выкрикивает какое-то заклинание, явно направленное в ее сторону. Голос его был подобен писку перепуганной мыши, а магическая защита, наложенная Эрагоном, надежно защищала Сапфиру – во всяком случае, она не заметила никакой разницы ни в своих ощущениях, ни в том, как выглядит мир вокруг нее.
Впрочем, эльф Блёдхгарм, больше похожий на волка, тут же прикончил этого мага, осмелившегося применить магию против дракона. Сапфира почувствовала, как Блёдхгарм овладел разумом этого двуногого круглоухого заклинателя, полностью подчинил себе его мысли, а потом произнес всего одно слово на волшебном древнеэльфийском языке, и круглоухий упал на землю, как подкошенный; из его разинутого рта текла кровь.
Затем этот эльф в волчьей шкуре потрепал Сапфиру по плечу и сказал:
«Готовься, Сверкающая Чешуя. Они идут».
И она увидела, как над коньками крыш поднимается Торн. На спине у него виднелась маленькая черная фигурка – Муртаг, который был Эрагону вроде бы наполовину братом. В свете восходящего солнца чешуя Торна так и сверкала, хотя Сапфире и казалось, что ее чешуя сверкает красивей – ведь она, готовясь к этому бою, заранее и с особой тщательностью ее почистила. Разве можно было начинать сражение и при этом не выглядеть наилучшим образом? Нет, враги должны не только бояться ее, но и восхищаться ею!
Она понимала, что это обыкновенное тщеславие, но ей было все равно. Ни одна раса не может соперничать с великолепием и могуществом драконов! К тому же она была последней самкой в роду и хотела, чтобы все, кто ее видит, приходили в восторг, чтобы они запомнили ее навсегда, чтобы они, даже если драконы в Алагейзии исчезнут совсем, продолжали говорить о них с должным уважением и восхищением.
Когда Торн поднялся примерно на тысячу футов над этой крысиной норой, именуемой Хелгриндом, Сапфира быстро огляделась, желая убедиться, что ее сердечного дружка Эрагона нет вблизи проклятой пещеры черного сорокопута. Ей совсем не хотелось даже случайно задеть его во время схватки, которая вот-вот разразится. Эрагон тоже был свирепым охотником, как и она сама, однако он был так мал, что двум драконам ничего не стоило нечаянно раздавить его.
Сапфира все еще пыталась распутать клубок тех темных болезненных мыслей, которыми столь поспешно поделился с нею Эрагон, но ей уже было совершенно понятно, что события в очередной раз стали развиваться именно так, как она себе и представляла; каждый раз, когда она и ее сердечный друг Эрагон действовали порознь, у него все кончалось всевозможными неприятностями, порой даже целой цепью бед и несчастий. Эрагон, впрочем, наверняка с нею бы не согласился, но даже это его последнее не слишком удачное приключение доказывало, что она права; ей отчасти это было даже приятно, хоть она и понимала: то, что она опять оказалась права, в общем-то не слишком хорошо.
Как только Торн достиг нужной высоты, он резко развернулся и ринулся вниз, прямо на Сапфиру; из его разинутой пасти вырывались языки пламени.
Огня она, разумеется, не боялась – и потом, магическая защита, установленная Эрагоном, должна была заслонить ее от излишнего жара, – а вот огромный вес Торна и его физическая мощь вполне могли быть опасны, ибо способны довольно быстро истощить силу любых защитных заклятий. На всякий случай Сапфира присела, плотно прижавшись к крыше храма, и, вывернув шею, попыталась цапнуть Торна за бледное брюхо.
Целый вихрь огненных языков окутал ее с грохотом и ревом, точно гигантский водопад. Пламя было таким ярким, что она инстинктивно прикрыла глаза внутренним веком – точно так же она поступала и под водой, – и теперь свет уже не казался столь слепящим.
Вскоре языки пламени опали, и Торн снова стремительно пронесся у нее над головой, острым концом своего толстого, способного мгновенно переломать любому живому существу ребра хвоста прочертив кровавую полосу по мембране ее правого крыла. Но кровотечение было не особенно сильным, и Сапфира решила, что эта царапина вряд ли особенно затруднит полет, хотя больно было изрядно.
Торн снова ринулся на нее с высоты, стараясь заставить ее подняться над крышей, но она двигаться не желала, и после нескольких попыток он устал ее провоцировать, приземлился по ту сторону крыши, раскинув над пещерой черного сорокопута свои гигантские крылья, чтобы лучше сохранять равновесие.
Все здание храма содрогнулось, когда Торн плюхнулся на крышу; от сотрясения разбились многие прекрасные витражи, и теперь цветные стекла, похожие на самоцветы, со звоном осыпались на землю. Теперь Торн был значительно крупнее Сапфиры благодаря магическим ухищрениям этого негодяя Гальбаторикса, этого преступника, уничтожившего столько драконьих яиц. Но ее величина Торна ничуть не смущала. Она была куда опытней Торна, и потом, ее учителем был сам Глаэдр, рядом с которым этот Торн – все равно что жалкая ящерица. Да и вряд ли Торн осмелился бы убить ее… во всяком случае, она была почти уверена, что ему-то совсем этого не хочется.
Красный дракон оскалился и шагнул к ней, царапая острыми когтями черепицу. Она в ответ тоже оскалилась и немного отступила назад, пока не почувствовала, что уперлась хвостом в один из шпилей. Они торчали над этой пещерой, точно колючки дикобраза.
Кончик хвоста Торна сердито подергивался, и Сапфира понимала, что он сейчас на нее прыгнет.
Она с силой втянула воздух и выдохнула ему в морду струю мерцающего синего пламени, понимая, что в данный момент самое главное – не дать Торну и Муртагу понять, что на спине у нее, Сапфиры, вовсе не Эрагон. А для этого ей нужно было либо держаться как можно дальше от Торна, чтобы Муртаг не смог прочесть мысли этого эльфа в волчьем обличье, принявшего облик Эрагона, либо совершать стремительные и частые атакующие броски, причем достаточно свирепые, чтобы у Муртага просто времени не было, чтобы читать чьи-то мысли. Хотя Муртаг, конечно, ко всему привык и, наверное, мог бы читать чужие мысли, даже если Торн начнет в воздухе переворачиваться вверх тормашками. С другой стороны, сейчас они оба – и она, и Торн – находились совсем близко от земли, а это было Сапфире на руку, если она пойдет в атаку. А она всегда предпочитала атаковать, всегда!
– Это что, самое лучшее, на что ты способна? – крикнул Муртаг, и его невероятно громкий голос, усиленный с помощью магии, донесся откуда-то из облака крутящегося огня.
Как только последний язык пламени погас у нее в пасти, Сапфира прыгнула на Торна, ударив его точно в центр груди. Шеи драконов переплелись; они били друг друга головой, и каждый старался первым вонзить клыки в горло соперника. Однако Торн, не удержавшись на крыше храма, сорвался с нее, судорожно хлопая крыльями, и упал на землю, увлекая за собой Сапфиру.
Они грохнулись с такой силой, что раскололись каменные плиты на мостовой, а по стенам соседних домов пошли трещины. Что-то хрустнуло в левом плечевом суставе Торна, а спина его как-то неестественно выгнулась дугой, и только магия Муртага не дала ему грохнуться на землю плашмя, всей тушей.
Сапфире было слышно, как ругается Муртаг, отчасти придавленный Торном, и она решила, что лучше всего было бы поскорей убраться отсюда, пока этот двуногий круглоухий маг со злости не начал сыпать всякими заклинаниями.
«Пусть пока друг с другом разбираются», – решила Сапфира, вполне довольная собой, и выпустила мощный язык пламени, который тут же принялся с жадностью пожирать деревянные домишки.
Вернувшись на крышу этой проклятой пещеры черного сорокопута, Сапфира запустила когти под черепицу и принялась раздирать крышу храма точно таким же образом, как некогда крышу замка Дурзы в Гилиде. Только теперь она, Сапфира, стала гораздо крупнее и гораздо сильнее, так что каменные плиты были для нее все равно что речная галька для Эрагона. Эти ошалевшие от крови жрецы, которые кому-то там поклонялись в своей гнусной пещере сорокопута, нанесли ранения ее сердечному другу Эрагону и осмелились мучить Арью, сестру драконов по крови, и травницу Анжелу, юную лицом, но старую душой, и кота-оборотня по имени Солембум – у него, впрочем, имелось немало и других имен; и потом эти жрецы убили славного эльфа Вирдена! За все это Сапфира была намерена отомстить и в щепы разнести проклятую пещеру черного сорокопута!
За несколько секунд ей удалось проделать в кровле храма огромную дыру, и она выпустила внутрь струю разящего пламени, а затем, вцепившись когтями в бронзовые трубы органа, выдернула их из стены и швырнула вниз, на каменные скамьи.
Торн взревел, взлетая прямо с улицы, и завис над пещерой черного сорокопута, тяжело хлопая крыльями и стараясь удержаться на месте. На фоне сплошной стены огня он был виден только как бесформенный черный силуэт, и лишь его полупрозрачные крылья слегка отливали оранжевым и ярко-алым в отблесках пылавшего внизу пожара.
Вдруг Торн ринулся на Сапфиру, выставив вперед свои чудовищные когти. Она ждала до самого последнего момента, а потом резко отпрыгнула в сторону и бросилась с крыши вниз. Торн, естественно, свернуть не успел и врезался башкой прямо в центральный шпиль собора. Каменный шпиль высотой в четыреста футов содрогнулся, а его верхушка – прихотливо украшенная золоченая пика – согнулась и рухнула на площадь.
Взревев от огорчения, Торн попытался выправить полет, но тщетно: его задняя часть угодила прямо в дыру, которую проделала в крыше храма Сапфира, и он судорожно царапал когтями по черепице, пытаясь выбраться.
А Сапфира тем временем перелетела на фронтон храма, устроилась по другую сторону шпиля, в который Торн только что врезался, и, собравшись с силами, ударила по шпилю правой передней лапой.
Статуи и резные изображения зашатались и потрескались; тучи пыли окутали Сапфиру, забивая ей ноздри; осколки камней и куски штукатурки дождем посыпались на площадь. Но шпиль держался, и она ударила снова.
Рев Торна приобрел истерический оттенок, когда он догадался, что задумала Сапфира. Он еще яростней завозился, пытаясь выбраться из дыры.
После третьего удара Сапфиры высокий каменный шпиль треснул у основания и с ужасающей медлительностью начал падать назад, на конек крыши. Торн успел лишь свирепо оскалиться, и на него обрушилась целая груда каменных обломков, увлекая его за собой внутрь разгромленного здания. От грохота рухнувшего шпиля по всему этому мерзкому городу, похожему на крысиную нору, разнеслось гулкое эхо.
Сапфира улыбнулась, показывая страшные клыки. Ее душа была охвачена какой-то дикарской радостью. Это была настоящая победа! Торн, конечно, выберется наружу, и довольно скоро, но пока что он был полностью в ее власти.
Встряхнув крыльями, Сапфира покружила над пещерой черного сорокопута и, летая вдоль ее стен, одну за другой смела изогнутые опоры кровли, служившие также для стока воды с крыши. Снова на землю посыпались куски камня, снова поднялись клубы густой пыли.
Уничтожив все опоры, Сапфира добилась того, что стены храма зашатались и начали медленно выпирать наружу. А попытки Торна выбраться только усугубляли ситуацию, и уже через несколько минут стены не выдержали и рухнули с грохотом горной лавины; ввысь взметнулся огромный столб темной пыли.
Сапфира с победоносным кличем взмыла в воздух, а потом, приземлившись возле той груды мусора, в которую превратился храм, поднялась на дыбы и стала поливать развалины потоками испепеляющего огня. Пламя, конечно, можно было бы довольно легко остановить с помощью магии, но подобные действия требовали довольно много энергии. Заставляя Муртага заниматься этим, чтобы уберечь себя и Торна от опасности быть изжаренными живьем или попросту раздавленными осыпающимися каменными плитами, Сапфира рассчитывала истощить его силы и обеспечить Эрагону и его друзьям более легкую победу.
И она все выдыхала и выдыхала языки пламени, а эльф в волчьем обличье, что сидел у нее на спине, помогал ей, выпевая какие-то заклинания, хотя что это были за заклинания, она не знала. Впрочем, ей это было, в общем-то, безразлично: этим двуногим она доверяла и была уверена, что действия Блёдхгарма ей помогут.
И вдруг каменные плиты в центре словно взорвались, и с громким ревом из груды каменных обломков выбрался Торн. Сапфира шарахнулась. Крылья у Торна обвисли и имели весьма потрепанный вид, словно у бабочки, на которую кто-то наступил ногой; на лапах и на спине у него виднелись рваные раны, из которых обильно текла кровь.
Торн гневно воззрился на Сапфиру и страшно оскалился; его рубиновые глаза потемнели от бешенства. Впервые ей удалось по-настоящему разозлить его, и было ясно, что сейчас он с большим удовольствием разорвал бы ее на куски, а может, и крови ее отведал.
«Это хорошо», – подумала она. Возможно, этот Торн все-таки не совсем забитая и запуганная дворняжка, как ей казалось раньше.
Сапфира заметила, как Муртаг сунул руку в мешочек, висевший у него на поясе, и вытащил оттуда небольшой круглый предмет. Она уже знала, что с помощью этого магического предмета он сейчас будет исцелять раны Торна.
Но дожидаться, что они предпримут после этого, Сапфира не стала. Взмыв в воздух, она стала быстро набирать высоту, стараясь подняться как можно выше, прежде чем Торн окажется в состоянии взлететь и броситься за нею в погоню. Несколько раз сильно взмахнув крыльями, она сделала круг и, посмотрев вниз, увидела, что Торн уже пришел в себя и поднимается вслед за нею с какой-то невероятной скоростью, связанной, видимо, с охватившим его бешеным гневом. Сейчас он был похож на огромного красного ястреба с острыми страшными когтями.
Извернувшись в воздухе, Сапфира как раз собиралась войти в пике и атаковать Торна, когда где-то в глубине ее сознания прозвучал голос Эрагона:
«Сапфира!»
Эрагону явно была нужна ее помощь!
Встревоженная, она продолжила сложный разворот, но теперь уже устремилась в ином направлении – к южной арке городских ворот, где, как она знала, должны находиться Эрагон, Арья и остальные. Затем, сложив крылья, она стрелой, почти под прямым углом, ринулась вниз.
Торн тоже поспешно развернулся, увидев ее неожиданный маневр, и она, не оглядываясь, понимала, что теперь он следует за ней по пятам.
Оба дракона неслись прямо на крепостную стену, за которой прятался этот паршивый город, похожий на крысиную нору, и холодный утренний воздух выл в ушах Сапфиры, как раненый волк.
С молотом во главе войска
«Наконец-то!» – подумал Роран, когда трубы протрубили начало атаки.
Посмотрев в сторону Драс-Леоны, он увидел Сапфиру, стремительно снижавшуюся в сторону темной массы строений; чешуя драконихи ослепительно сверкала в лучах утреннего солнца. Увидев Сапфиру, Торн, валявшийся на стене, вдруг встрепенулся и ринулся за ней.
Рорана охватило необычайное волнение, он чувствовал мощный прилив сил. Наконец-то пришло время решительного сражения, и он был к этому сражению совершенно готов, хоть ему и не давали покоя тревожные мысли об Эрагоне, Роран рысцой бросился туда, где уже широким прямоугольником строились остальные вардены.
Он быстро оглядел их ряды, проверяя готовность войска. Люди прождали большую часть ночи и теперь чувствовали себя усталыми, но Роран знал, что страх и возбуждение вскоре прочистят им мозги. Он тоже устал, но единственное, о чем сожалел, так это о том, что не хватило времени на чашку горячего чая, чтобы успокоить желудок. Роран съел что-то нехорошее, и с тех пор его мучили колики и тошнота. Столь пустяшное недомогание, разумеется, не могло ему помешать.
Читать бесплатно другие книги:
