Эрагон. Наследие Паолини Кристофер
– Ну вот. Теперь-то ты, наверное, сможешь меня узнать, если я вновь проникну в твои мысли?
Она молча кивнула.
– Это хорошо. Гальбаторикс способен на многое, но даже он не умеет имитировать чужое сознание. Я попытаюсь предупредить тебя до того, как он предпримет попытку изменить твое восприятие действительности, и мысленно свяжусь с тобой, как только он эти попытки прекратит. Таким образом, ему не удастся окончательно тебя запутать, и ты, надеюсь, все же сумеешь отличить реальное от вымышленного.
– Спасибо тебе! – Насуада попыталась вложить в эту короткую фразу всю силу своей благодарности.
– К счастью, немного времени в запасе у нас пока есть, – сказал Муртаг. – Вардены отсюда всего в трех днях пути, а с севера к Урубаену быстро приближаются эльфы. Гальбаторикс сейчас наблюдает за подготовкой к обороне столицы, а потом будет обсуждать различные стратегические планы с лордом Барстом, командующим столичного войска.
Насуада нахмурилась. Она много слышала о лорде Барсте. Он пользовался поистине устрашающей репутацией среди придворных Гальбаторикса, хотя все считали, что ум у него весьма острый. Однако он был на редкость кровожаден и жесток. Тех, кто имел глупость ему противиться, он без малейших сожалений попросту стирал в порошок.
– А почему во главе его войска стоишь не ты? – спросила она.
– На мой счет у Гальбаторикса иные планы. Вот только со мной он ими пока что не делился.
– Долго он будет занят на подготовительных работах?
– Весь сегодняшний день и весь завтрашний.
– И ты думаешь, что успеешь спасти меня до его возвращения?
– Не знаю. Возможно, и не успею. – Они помолчали. Затем Муртаг сказал: – Знаешь, я бы хотел задать тебе один вопрос: зачем ты убила этих людей? Ведь ты же понимала, что выбраться из цитадели не сможешь. Неужели только для того, чтобы насолить Гальбаториксу? Он так и сказал.
Насуада вздохнула и, оттолкнувшись от груди Муртага, села прямо. Он с некоторой неохотой убрал с ее плеча руку, и она, шмыгнув напоследок носом, посмотрела ему прямо в глаза.
– Не могла же я просто так лежать, как бревно, и позволять ему делать со мной все, что он захочет! Я должна была сопротивляться, драться; я должна была показать ему, что он меня не сломил. Да, я действительно хотела причинить ему боль – любым способом, каким только смогу!
– Значит, тобой действительно руководила просто злоба?
– Отчасти. Ну и что? – Она ожидала от него презрения, возмущения или еще чего-то подобного, однако он оценивающе посмотрел на нее, и губы его изогнулись в понимающей усмешке.
– Ну что ж, тогда я вынужден признать, что это была отличная работа! – сказал он.
Она не сразу, но все же улыбнулась в ответ и пояснила:
– И потом, все-таки в глубине души я надеялась, что у меня есть хоть какой-то шанс и я смогу убежать.
Муртаг фыркнул:
– Ну да, а драконы смогут начать травой питаться!
– И все равно я должна была попытаться!
– Да, я понимаю… И я бы сделал то же самое, если б мог. И пробовал – когда близнецы еще только притащили меня сюда.
– А потом? А теперь?
– Нет, теперь не могу. Но даже если б мог – какова была бы цель моего освобождения?
На это у Насуады ответа не было. Они помолчали; потом она попросила:
– Муртаг, если ты не сможешь освободить меня, тогда пообещай, что поможешь мне спастись… иным способом, хорошо? Я бы не стала просить тебя… не стала бы взваливать тебе на плечи столь тяжкое бремя, но твоя помощь может оказаться бесценной, особенно если у меня не будет возможности сделать это самостоятельно. – Она сурово поджала губы, но он и не думал прерывать ее. – Что бы ни случилось, я не позволю себе стать игрушкой Гальбаторикса, его рабыней! Я пойду на все, лишь бы избежать подобной участи. Ты можешь это понять? – Он слегка кивнул. – Ты мне поможешь? Ты даешь мне слово?
Муртаг потупился, сжимая кулаки; дыхание его стало хриплым.
– Да, я даю тебе слово, – выдохнул он.
Муртаг был не особенно разговорчив, однако Насуада вскоре сумела его разговорить, и они довольно долго болтали о всяких пустяках. Муртаг рассказал ей, как он переделал седло для Торна, которое подарил ему Гальбаторикс, – этими усовершенствованиями он по праву гордился. Они позволяли ему гораздо быстрее вскакивать в седло и спрыгивать с него, а также без малейшего неудобства пользоваться в полете мечом. А Насуада рассказывала ему о лабиринте рыночных улиц Аберона, столицы королевства Сурда, и о том, как в детстве частенько удирала от няньки, чтобы этот лабиринт исследовать. Ее любимцем был один торговец-кочевник по имени Хадаманара-но Дачу Таганна, хотя он настоял, чтобы она называла его просто Таганна, как звали его в семье. Этот Таганна торговал всякими ножами и кинжалами и с огромным удовольствием показывал ей свои товары, хотя она никогда ничего не покупала.
Чем дольше они с Муртагом беседовали, тем легче и свободней текла их беседа. Несмотря на весьма неприятные обстоятельства, Насуада обнаружила, что ей очень приятно с ним разговаривать. Он был умен, хорошо образован и обладал цепким умом и житейской смекалкой, что было особенно ценно в нынешнем ее, весьма затруднительном, положении.
Муртагу, похоже, беседовать с нею было ничуть не менее приятно. И все же в какой-то момент оба поняли, что ведут себя глупо и беспечно, продолжая болтать о пустяках. Их вполне могли застать врасплох, и Насуада нехотя вернулась на свое каменное ложе, позволила Муртагу застегнуть ее оковы и прикрепить голову ремнем к проклятой серой плите.
Когда он собрался уходить, она вдруг окликнула его. Он замер в дверях, потом обернулся и вопросительно посмотрел на нее. Насуада, собрав все свое мужество, все-таки задала вопрос, который давно вертелся у нее на языке:
– Почему? – Ей казалось, он непременно должен понять, какой смысл она вкладывает в это слово: почему именно ее? Почему он спасает именно ее? Почему хочет помочь ей бежать, рискуя всем на свете? Она, конечно, догадывалась, но все же хотела услышать его ответ.
Муртаг долго смотрел на нее, потом тихо, с трудом, вымолвил:
– Ты сама знаешь почему.
Среди развалин
Плотные серые облака расступились, и Эрагон увидел с высоты почти весь остров Врёнгард.
Остров имел форму чаши, в центре которой расстилалась огромная долина, со всех сторон окруженная крутыми горами, вершины которых уходили за облака. Склоны гор были покрыты густым лесом, состоявшим в основном из елей и сосен. Лес спускался и в холмы предгорий, точно огромная армия колючих воинов в остроконечных шлемах. Деревья были высокими и какими-то сумрачно-печальными, даже с такого расстояния Эрагону были видны густые бороды мха и лишайников, свисавшие с мощных ветвей. Кое-где к щекам гор будто прилипли клочки белого тумана, а в некоторых местах над долиной из проплывающих облаков тянулись нити дождя.
Высоко над днищем этой огромной чаши среди деревьев Эрагон заметил немало каменных строений, стоявших весьма обособленно друг от друга, а также обрушившиеся, заросшие молодняком входы в некогда жилые пещеры. На склонах гор виднелись остатки сожженных сторожевых башен и огромные замки с провалившимися крышами; внизу были здания поменьше, и они выглядели так, словно все еще были обитаемыми.
Более десятка рек стекало со склонов гор и, извиваясь, пробиралось сквозь заросли на дне чаши, пока не попадало в большое спокойное озеро, находившееся почти в самом ее центре. Вокруг озера лежали развалины главного города Всадников – Дору Арибы. Столичные строения почти все отличались гигантскими размерами – в этих опустевших полуразрушенных замках поместился бы, наверное, весь Карвахолл. Каждый вход был точно зев огромной неисследованной пещеры. Каждое окно было размером с въездные ворота, а стены напоминали отвесные утесы.
Толстый, упругий слой вьющихся растений порой полностью скрывал каменные плиты, а там, где не было плюща, плиты поросли мхом, и благодаря этому здания словно растворялись в пейзаже, сливались с ним; казалось, они и сами выросли прямо из земли. Немногочисленные участки обнаженного камня чаще всего имели бледно-охристую окраску, хотя встречались и пятна красного, коричневого и мутно-синего цвета.
Как все прочие эльфийские строения, здания эти, несмотря на свои размеры, отличались определенным изяществом и некой текучестью формы. Дома эльфов всегда казались Эрагону более стройными, чем дома гномов или людей. Но здесь, в Дору Арибе, этим домам, безусловно, была свойственна особая прочность и некое благородное достоинство, чего не хватало, пожалуй, тем домам-деревьям, которые Эрагон видел в Эллесмере. Впрочем, некоторые здешние дома показались ему похожими на дома жителей долины Паланкар, и он вспомнил, что самые первые из Всадников-людей как раз и были родом из его родных мест. В общем, архитектура этого города имела свой уникальный, неповторимый стиль – не совсем эльфийский, но и не совсем человеческий.
К сожалению, почти все здания были сильно разрушены, а некоторые почти стерты с лица земли. Эти разрушения, похоже, расходились радиусами от некоего центра на южной окраине города – глубокой, более чем на тридцать футов уходящей в землю воронки. Несколько березок уже успели пустить там корни и шелестели листвой под легкими порывами ветерка.
Все площади и прочие открытые городские пространства заросли сорными травами и кустарником, а вдоль улиц, где некогда были тротуары, вымощенные плиткой, тянулись полоски зеленой травы. Там, где стены зданий сумели защитить чудесные сады Всадников от страшного взрыва, уничтожившего весь город, еще виднелись на заросших клумбах бледные неяркие цветы, несомненно созданные некогда с помощью давным-давно забытых заклинаний.
А вот круговая аллея являла собой весьма печальное зрелище – ее едва можно было различить среди развалин, сорных трав и кустарника.
«Вот они, руины нашей гордости и славы! – воскликнул Глаэдр. Затем, помолчав, велел Эрагону: – А теперь произнеси следующее заклинание, повторяй за мной…»
И Глаэдр произнес несколько фраз на древнем языке. Это было очень странное заклинание, и слова в нем показались Эрагону непонятными и какими-то путаными; он даже толком не понял, что именно должен совершить, произнося его.
Когда же он спросил об этом Глаэдра, старый дракон сказал:
«Здесь повсюду невидимый яд. И в том воздухе, которым вы дышите, и в земле, по которой вы ступаете, и в пище, которую вы случайно можете съесть, и в воде, которую можете выпить. Это заклинание защитит нас от яда».
«Что? Какой еще яд?» – переспросила Сапфира, ибо ее мысли работали так же медленно, как ее усталые крылья.
И Эрагон, благодаря мысленной связи с Глаэдром, снова увидел перед собой ту страшную воронку и услышал голос старого дракона:
«Во время битвы с Проклятыми один из наших, некий эльф по имени Тхувиель, убил себя с помощью магии. То ли это произошло случайно, то ли осознанно, так никто толком и не понял, но результат вы можете видеть сами. Хотя, конечно, не весь результат, ибо вызванный заклятиями Тхувиеля взрыв сделал всю эту местность непригодной для жизни. Те, кто здесь оставались, вскоре покрылись язвами, у них стали выпадать волосы, и многие вскоре умерли».
Встревожившись, Эрагон поспешно произнес заклинание – оказалось, что оно требует не так уж много сил, – а потом спросил:
«Как же мог один человек или даже эльф нанести такой ущерб целому острову? Даже если этому Тхувиелю помогал его дракон! Я даже представить себе этого не могу, разве что его дракон был величиной с гору!»
«Его дракон не помогал ему, – сказал Глаэдр. – Его дракон был мертв. И весь этот ущерб Тхувиель нанес вполне самостоятельно».
«Но как?»
«Единственным доступным для него способом: превратил свою плоть в энергию».
«Он превратил себя в духа?»
«Нет. Эта энергия не обладала ни мыслью, ни конкретной структурой, и как только он ее высвободил, она сеяла разрушения до тех пор, пока не иссякла».
«Я как-то не сознавал, что в одном-единственном теле может содержаться такое количество энергии».
«Это не слишком хорошо изучено, но известно, что даже самая маленькая частица материи способна выделить огромное количество энергии. Материя, похоже, вообще являет собой некую застывшую, замороженную энергию. Растопи ее и получишь паводок, которому мало что способно противостоять… Говорят, здешний взрыв был слышен даже в Тирме, а облако дыма, которое за этим последовало, достигло вершин Беорских гор».
«Значит, в результате этого взрыва и погиб Глаэран?» – спросил Эрагон, имея в виду одного из Проклятых, который, как ему было известно, умер еще на острове Врёнгард.
«Да, Глаэран погиб здесь. А вот Гальбаторикс и остальные Проклятые сумели себя защитить, поскольку были предупреждены заранее. В результате взрыва погибло и немало Всадников – из тех, кому не повезло».
Пока Сапфира, скользя под низко висящими облаками, кружила над островом, Глаэдр постоянно руководил ее полетом, подсказывая, куда ей направиться, и в итоге она повернула четко на северо-запад. Глаэдр называл каждую гору, мимо которой она пролетала: Илтхиарос, Феллсверд, Намменмаст, Хилдрим, Тирнадрим. Он также перечислял названия многих крепостей и сторожевых башен, теперь лежавших в развалинах, успевая поведать Эрагону и Сапфире кое-что из их истории. Впрочем, повествования старого дракона с должным вниманием слушал один Эрагон.
Он чувствовал, как старая печаль вновь проснулась в душе Глаэдра. И печаль эта была связана не столько с гибелью прекрасного города Дору Арибы, сколько с гибелью Всадников, с почти полным уничтожением драконов, с утратой тысячелетних знаний и мудрости. Память о том, что было раньше – память о той великой дружбе, которая когда-то существовала между членами ордена, – была для Глаэдра чрезвычайно мучительной, ибо усугубляла чувство глубокого одиночества, владевшее им. И Эрагон, чувствуя все это, и сам невольно начал печалиться.
Он слегка отдалил свое сознание от сознания Глаэдра, но это не помогло: долина по-прежнему казалась ему мрачной, исполненной меланхолии, словно сама эта земля оплакивала падение и гибель Всадников.
Чем ниже летела Сапфира, тем крупнее выглядели здания внизу. Когда Эрагону стали очевидны их реальные размеры, он понял: то, о чем он читал в «Домиа абр Вирда», вовсе не было преувеличением; некоторые из этих зданий были поистине невероятной величины, и Сапфира могла бы свободно пролететь их насквозь или летать внутри их.
По окраинам этого заброшенного города Эрагон все чаще стал замечать лежащие на земле груды гигантских белых костей: все, что осталось от драконов. Это прискорбное зрелище наполнило его душу негодованием, и все же он не мог не смотреть туда. Более всего его поразили размеры этих древних костей. Лишь очень немногие драконы были меньше Сапфиры, зато большая их часть была значительно ее крупнее. Самый большой скелет, который заметил Эрагон, был по его прикидкам футов восемьдесят в длину и, наверно, футов пятнадцать в ширину в районе грудной клетки. Один только череп – огромный, с яростным оскалом, покрытый пятнами лишайников и от этого напоминавший крупный осколок скалы, – был длиннее и выше, чем вся центральная часть туловища Сапфиры. Даже Глаэдр, когда он еще обладал плотью, показался бы, наверное, не таким уж большим по сравнению с этим погибшим драконом-великаном.
«Там лежит Белгабад, величайший из нас», – сказал Глаэдр, заметив объект пристального внимания Эрагона.
Эрагон смутно помнил это имя благодаря одной истории, которую читал еще в Эллесмере. Правда, автор написал лишь о том, что Белгабад погиб во время сражения с Проклятыми, как и многие другие драконы.
«А кто был его Всадником?» – спросил Эрагон.
«У него не было Всадника. Белгабад был диким драконом. Много веков он жил один в ледяных просторах Севера, но когда Гальбаторикс и Проклятые начали убивать драконов, он полетел нам на помощь».
«А он всегда считался самым большим из драконов?»
«Всегда ли? Нет. Но в то время – да, он был, пожалуй, самым большим».
«Как же он на Севере находил себе достаточно пропитания?»
«В те времена драконы таких размеров большую часть времени проводили в некоем сонном полузабытьи, мечтая о самых разнообразных вещах – о движении звезд, или о том, как в течение тысячелетий возникают и разрушаются горы, или даже о чем-то столь малом, как движение крыльев бабочки. Я отлично понимаю, сколь соблазнительно подобное времяпрепровождение, но пока я нужен бодрствующим, я бодрствующим и останусь».
«А ты… знал… Белгабада?» – спросила Сапфира, и чувствовалось, что мысли ее ворочаются с трудом из-за крайней усталости.
«Я с ним встречался, но близко его не знал. Дикие драконы, как правило, неохотно общались с теми из нас, что были связаны с Всадниками. Они смотрели на нас сверху вниз, немного даже презрительно, считая слишком „ручными“, слишком зависимыми, а мы, в свою очередь, тоже посматривали на них с известной долей презрения, считая, что они полностью находятся во власти собственных инстинктов. Хотя, если честно, порой из-за того же мы ими и восхищались. А также, если вы помните, у диких драконов не было собственного языка, и одно уже это создавало между нами куда большие различия, чем вы можете себе представить. Язык меняет разум до такой степени, что это даже объяснить трудно. Дикие драконы, разумеется, способны объясняться не менее эффективно, как и любой гном или эльф, только они делают это, обмениваясь воспоминаниями, образами и ощущениями, а не словами. Лишь самые хитроумные из них все же решились выучить язык того или иного народа. – Глаэдр помолчал и прибавил: – Если я правильно помню, Белгабад был дальним предком Раугмара Черного, а Раугмар, как ты, конечно же, помнишь, Сапфира, был очень-очень-очень далеким предком твоей матери Вервады».
Измученная долгим полетом, Сапфира реагировала крайне медленно, но все же изогнула шею, чтобы снова взглянуть на скелет дракона-великана.
«Он, наверно, был отличным охотником, раз вырос таким огромным».
«Он был самым лучшим!» – ответил Глаэдр.
«Тогда… я очень рада, что являюсь его потомком».
Количество костей, разбросанных по земле, потрясло Эрагона. До этого момента он все-таки полностью не сознавал ни того, сколь велика была эта битва, ни того, как много драконов некогда существовало на земле. Это зрелище вызвало в его душе новую вспышку ненависти к Гальбаториксу, и он в очередной раз поклялся, что увидит правителя Империи мертвым.
Сапфира нырнула в полосу тумана, и по краям ее крыльев возникли белые водовороты – точно в небе вдруг забили пенные ключи. Затем навстречу ей понеслась полоса заросшей травой земли, и она тяжело приземлилась, неловко подогнув правую лапу и завалившись набок. Никогда еще она не садилась так неуклюже, ударившись плечом и грудью и с такой силой вспахав когтями землю, пытаясь затормозить, что Эрагон наверняка наделся бы на торчавший перед ним шип, если бы его не спасла магическая защита.
Сумев наконец остановить скольжение вперед, Сапфира некоторое время лежала без движения – она была оглушена столь резкой посадкой, – потом медленно повернулась, встала на лапы, свернула крылья и низко присела, нахохлившись. Ремни седла так и заскрипели, и этот звук показался Эрагону неестественно громким в той тишине, что царила здесь, в центральной части острова Врёнгард.
Эрагон распустил ремни на ногах и спрыгнул на землю. Земля была мягкой и влажной. Поскользнувшись, он упал на колени и с некоторым удивлением воскликнул: «Мы долетели!», а потом подошел к Сапфире, ласково погладил ее длинную морду обеими руками, прижался к ней лбом и сказал: «Спасибо тебе».
Она посмотрела ему прямо в глаза, затем веки ее с легким щелчком сомкнулись, и где-то глубоко в горле и в груди у нее стало зарождаться довольное пение-мурлыканье.
Приласкав Сапфиру, Эрагон отпустил ее и огляделся. Поле, на котором приземлилась Сапфира, находилось где-то на северной окраине Дору Арибы. В траве валялись куски потрескавшихся каменных плит – некоторые из них были величиной с Сапфиру, – и Эрагон вздохнул с облегчением, понимая, как им повезло, ведь, задев за такой «камешек», дракониха могла сильно пораниться.
Дальше от города поле, простиравшееся вверх по склону холма, сменялось лесом. У подножия холма виднелась просторная, выложенная плитами площадь, а на дальнем, северном, краю площади высилась огромная груда обтесанных каменных плит, занимавшая, наверное, с полмили. Некогда это гигантское здание, видимо одно из самых больших на острове, было, возможно, и самым красивым: среди квадратных плит, из которых были сложены его стены, Эрагон заметил десятки рифленых колонн и чудесные резные панели с резными изображениями виноградных лоз и цветов. Там же было множество статуй, правда, у большей части не хватало какой-нибудь части тела, словно и статуи тоже участвовали в том грандиозном сражении.
«Здесь была наша библиотека, величайшая в мире, – сказал Глаэдр. – И вот что от нее осталось после того, как Гальбаторикс ее разграбил и уничтожил».
Эрагон медленно поворачивался, осматривая все вокруг. К югу от библиотеки он заметил скрывающиеся в густой дикой траве тропинки, явно кем-то недавно протоптанные. Тропинки вели от библиотеки в яблоневый сад, так разросшийся, что за ним ничего не было видно, кроме каменной скалы, похожей на зазубренный наконечник копья; скала возвышалась над землей футов на двести, и на ее колючих выступах виднелись узловатые кусты можжевельника.
Испытывая неожиданно сильное возбуждение, Эрагон спросил, уже почти уверенный, что это так и есть:
«Это она? Это скала Кутхиана?»
Он прямо-таки чувствовал, как Глаэдр его глазами вглядывается в скалу. Потом старый дракон сказал:
«Она кажется мне смутно знакомой, но я никак не могу вспомнить, где я мог ее видеть раньше…»
Дальнейших подтверждений Эрагону не потребовалось.
«Пошли!» – решительно сказал он и двинулся сквозь густую высокую траву к ближайшей тропинке.
Собственно, это была даже не тропинка, а садовая дорожка, некогда вымощенная камнями, так что трава там оказалась не такой густой, да и земля, насквозь пропитанная дождями, под ногами больше не разъезжалась. Сапфира следовала за ним по пятам, и они вместе прошли через тенистый яблоневый сад, ступая очень осторожно, потому что им обоим показалось, будто деревья вокруг напряженно прислушиваются. Мало того, было что-то зловещее в форме их ветвей, словно они только и ждали возможности схватить незваных гостей, как крючковатыми когтями, концами своих ветвей.
Эрагон невольно вздохнул с облегчением, когда наконец этот странный сад остался позади.
Скала Кутхиана высилась на краю просторной поляны, покрытой зарослями спутанных розовых кустов, чертополоха, ежевики и болиголова. А дальше, за скалой, рядами стояли высоченные ели с тяжелыми поникшими ветвями, и этот темноватый лес простирался до подножия одной из гор, буквально нависавшей и над скалой, и над поляной. Из леса доносилось сердитое стрекотание белок, но самих зверьков видно не было; Эрагон не заметил ни одной усатой беличьей мордочки.
По краям поляны на равных расстояниях друг от друга стояли три каменные скамьи, полускрытые выступающими из земли корнями и плющом. А чуть в стороне стояла ива, чей изрезанный временем ствол и мощная крона некогда служили для Всадников тенистым шатром; здесь они, видимо, любили посидеть, наслаждаясь чудесным видом.
Эрагон остановился на краю поляны, не сводя глаз со скалы Кутхиана. Сапфира, отдуваясь, плюхнулась рядом с ним на брюхо, и земля при этом вздрогнула так, что Эрагону пришлось присесть, чтобы сохранить равновесие. Он погладил дракониху по плечу и снова уставился на остроконечную скалу. Какое-то нервозное предчувствие не давало ему покоя.
Затем, полностью открыв свою душу, Эрагон мысленно обследовал поляну и деревья на той стороне, пытаясь проверить, нет ли здесь засады. Но единственными живыми существами, которых он сумел почувствовать, были растения, насекомые, кроты, мыши и неядовитые ужи, которые во множестве обитали в кустах.
Тогда он решил составить заклятие, которое, как он надеялся, поможет ему определить, есть ли поблизости какие-либо магические ловушки. Однако не успел он сложить и нескольких слов, как Глаэдр сказал ему:
«Стоп. Вы оба с Сапфирой сейчас слишком устали для занятий магией. Сперва отдохните, а завтра мы спокойно сюда вернемся и посмотрим, что здесь есть и чего нет».
«Но ведь…»
«Вы оба сейчас не в состоянии даже защитить себя, если вам придется сражаться. А то, что мы могли бы тут обнаружить, наверняка будет здесь и завтра».
Эрагон колебался. Затем неохотно завершил незаконченное заклятие, понимая, что Глаэдр прав, хотя ждать до завтра было невыносимо – ведь они благополучно долетели до Врёнгарда и были уже почти у цели… Тяжело вздохнув, Эрагон взобрался Сапфире на спину, и она, тоже тяжко вздыхая, поднялась с земли, медленно развернулась и побрела через яблоневый сад обратно.
Ветви яблонь вздрагивали от ее тяжелых шагов, и с них падали последние листочки; один лист приземлился прямо на колени к Эрагону, и он хотел было уже бросить листок на землю, но тут заметил нечто странное: форма листка была совершенно иной, чем у обычных яблоневых листьев. По краям листка были острые длинные зубчики, а жилки на поверхности образовывали какой-то путаный рисунок, в отличие от простого и четкого расположения жилок на обычных листьях. Эрагон сорвал еще листок, на этот раз вполне зеленый, но и этот, как и его увядший собрат, имел такие же изрезанные края и паутину ярких жилок на поверхности.
«После того сражения здесь все стало не таким, как прежде», – послышался голос Глаэдра.
Эрагон нахмурился и выбросил листья. И снова услышал стрекот белок, и снова не смог разглядеть среди ветвей ни одной из них, как не сумел и мысленно почувствовать их присутствие. Все это весьма его озадачило и встревожило.
«Если бы у меня была чешуя, – сказал он Сапфире, – она бы, наверное, тоже чесалась от одного вида этого странного места».
Сапфира в ответ фыркнула, словно засмеялась, и маленькое облачко дыма вылетело у нее из ноздрей.
Миновав яблоневый сад, она двинулась на юг и вскоре вышла к одному из ручьев, что текли с гор: тоненькая белая струйка тихо журчала по каменистому руслу. Сапфира еще немного прошла вверх по течению ручья, выбрала укромный лужок на опушке вечнозеленого леса, сказала: «Здесь», и рухнула на землю.
Пожалуй, это и впрямь было неплохое место для стоянки, да и Сапфира уже совсем обессилела. Спрыгнув на землю, Эрагон осмотрелся – хорошо ли отсюда видна долина – и стал снимать с Сапфиры седло и седельные сумки, а она, выгнув шею, стала пощипывать то место на груди, которое натерло постромками.
Потом она быстро свернулась на траве клубком и сунула голову под крыло.
«Разбудишь меня только в том случае, если кто-нибудь захочет нас съесть», – сказала она Эрагону и уснула.
Эрагон улыбнулся и погладил ее по хвосту, а сам опять принялся осматривать долину и стоял так довольно долго, почти ни о чем не думая и, в общем, даже не пытаясь понять, есть ли в том, что их окружает, какой-то особый смысл.
Наконец и он, чувствуя сильную усталость, вытащил свой спальный мешок, устроился возле Сапфиры и попросил Глаэдра:
«Ты нас посторожишь?»
«Посторожу. Спи и ни о чем не беспокойся».
Эрагон кивнул, хотя Глаэдр и не мог его видеть, и почти сразу провалился в глубокий сон, как всегда полный самых разнообразных сновидений.
Сналгли на двоих
Уже миновал полдень, когда Эрагон наконец открыл глаза и увидел, что плотная облачность во многих местах прорвана и в прорехах виднеется голубое небо. Золотистые пятна солнечного света лежали на поверхности долины. Солнце ярко освещало вершины полуразрушенных зданий. И хотя сама долина по-прежнему выглядела неприветливой, сырой и холодной, солнечный свет придавал ей некое вновь обретенное величие. Впервые Эрагон понимал, почему Всадники выбрали для своей столицы именно этот остров.
Он зевнул и посмотрел на спящую Сапфиру; потом тихонько коснулся ее сознания. Она была погружена в глубокий сон, и ей ничто не снилось; ее сознание было подобно костру, в котором остались лишь едва светящиеся угли, которые, впрочем, легко можно раздуть, и тогда снова вспыхнет пламя.
Ощущение почти потухшего костра вызвало в душе Эрагона смутное беспокойство – слишком сильно оно напоминало о смерти, – и он прервал мысленную связь с драконихой. Ему было достаточно быть уверенным, что в данный момент Сапфира в безопасности.
В лесу у него за спиной бранилась пара белок, осыпая друг друга градом пронзительных воплей. Эрагон нахмурился: голоса этих белок звучали как-то чересчур пронзительно, торопливо и трескуче, чем-то напоминая трескотню птиц. Странно, но ему почему-то казалось, что крикам белок подражает какое-то другое существо. И от этой мысли у него даже волосы на голове зашевелились.
Он, наверное, еще с час пролежал, прислушиваясь к пронзительным крикам белок, которым отвечал звонким эхом весь лес. На холмах, полях и окаймлявших эту долину-чашу горах по-прежнему играли пятна солнечного света; затем просветы в облаках исчезли, небо опять потемнело, и пошел снег, особенно густой, видимо, над горами, потому что их вершины сразу стали белыми.
Эрагон встал и сказал Глаэдру:
«Я, пожалуй, соберу немного топлива для костра. Скоро вернусь».
Дракон выразил согласие, и Эрагон осторожно двинулся к лесу, стараясь ступать как можно тише, чтобы не потревожить Сапфиру. Войдя в лес, он несколько ускорил шаг и углубился в чащу, хотя на опушке было полно хвороста. Ему хотелось немного размять ноги и, если это окажется возможным, обнаружить источник беличьего гомона.
Под деревьями лежали густые тени. Воздух был холодный и какой-то застывший, как в глубокой подземной пещере; пахло плесенью, мхом, гнилой древесиной и древесной смолой. Мох и лишайники, свисавшие с ветвей, были похожи на рваные кружева, испачканные и промокшие, но все еще сохранявшие остатки былого изящества и красоты. Эти «занавеси» как бы делили внутреннее пространство леса на пещерки разного размера, мешая разглядеть то, что находилось более чем в пятидесяти футах в любую сторону.
Эрагон, по журчанию ручья определяя направление, забирался все глубже в лес. Теперь, увидев вблизи эти вечнозеленые деревья, он понял, что они совершенно не похожи на те, что росли в Спайне или даже в Дю Вельденвардене; каждая «кисточка» состояла не их трех иголок, как обычно, а из семи, и потом – хотя это, разумеется, могло быть просто игрой света, – ему казалось, что тьма так и льнет к этим деревьям, обвивая их стволы и ветви своим плащом. Все в этих деревьях – трещины в коре, выступавшие из земли корни, чешуйчатые шишки – обладало некой странной угловатостью, жесткостью, даже, пожалуй, свирепостью очертаний; порой Эрагону казалось, что эти деревья вот-вот выдернут себя из земли и ринутся на раскинувшийся внизу город.
От этих мыслей его даже дрожь пробрала, и он расстегнул ножны Брисингра – на всякий случай. Он никогда еще не бывал в лесу, который производил бы столь угрожающее впечатление. Казалось, эти деревья сердятся на него и готовы – как и те яблони в саду – своими могучими ветвями разорвать его на куски.
Эрагон тыльной стороной ладони отвел в сторону бороду желтоватого мха и осторожно двинулся дальше.
Пока что он не заметил никаких следов какой бы то ни было дичи; не было и никаких свидетельств присутствия в лесу волков или медведей. Все это его несколько озадачило: так близко от ручья должны были быть следы животных!
«Может, звери попросту избегают этой части леса? – подумал он. – Но почему?»
Тропинку, по которой он шел, перегораживало упавшее дерево. Он перешагнул через него и почти по колено погрузился в мягкий мох. А еще через мгновение гёдвей игнасиа у него на руке стало чесаться, предупреждая его об опасности, и он услышал целый хор негромких скрипучих голосов – «скри-скри!.. скри-скра!» – и с полдюжины белых крупных личинок размером с его большой палец высыпали из зарослей мха и скачками бросились от него во все стороны.
Повинуясь старым охотничьим инстинктам, Эрагон замер на месте, словно наткнувшись на змею. Он даже глазами не моргал. Он даже не дышал, глядя, как удирают от него эти отвратительные толстые твари. В то же время он лихорадочно рылся в памяти, пытаясь вспомнить хоть одно упоминание о них в прочитанных им в Эллесмере книгах, но ничего вспомнить так и не смог.
«Глаэдр! Что это за твари? И как они называются на древнем языке?»
К полному разочарованию Эрагона, Глаэдр ответил:
«Мне они не известны. Я таких никогда раньше не видел и не слышал, чтобы кто-то о подобных существах рассказывал. Скорее всего, это новые обитатели Врёнгарда. Не знаю, есть ли они еще где-нибудь в Алагейзии. На всякий случай не позволяй им прикасаться к тебе; они могут оказаться куда опаснее, чем кажутся».
Оказавшись от Эрагона на расстоянии нескольких шагов, безымянные личинки стали вдруг высоко подскакивать и с громким «скрии-скро!» нырять обратно в мох. Приземляясь, они разделялись на множество зеленых сороконожек, моментально исчезавших в зеленой спутанной массе мха.
Эрагон смотрел на это, затаив дыхание; потом все же позволил себе выдохнуть и услышал, как Глаэдр встревоженно пробормотал:
«Быть такого не может!..»
Эрагон, медленно и осторожно ступая обутыми в сапоги ногами, отступил обратно за упавшее дерево и уже оттуда более внимательно осмотрел заросли мха. То, что он сперва принял за концы старых ветвей, торчащих из густой зеленой подстилки, оказалось вовсе не хворостом, а костями и рогами нескольких оленей и косуль.
Подумав с минуту, Эрагон развернулся и пошел обратно по своим следам, старательно избегая каждой полоски мха, что оказалось в этом лесу совсем не так уж просто.
Что бы там ни верещало в лесу, оно явно не стоило того, чтобы рисковать своей жизнью. Каков бы ни был источник этих «беличьих» воплей, Эрагон сильно подозревал, что в этом лесу есть вещи и похуже тех отвратительных личинок. Серебристое пятно у него на ладони по-прежнему сильно чесалось, и он по опыту знал, что где-то поблизости существует опасность.
Когда сквозь ветви стал виден луг и блеснула синяя чешуя Сапфиры, Эрагон свернул чуть в сторону и подошел к ручью. Берега ручья поросли мхом, так что он старался ступать только по стволам упавших деревьев или по камням, пока не добрался до плоской скалы прямо посреди ручья.
Там он присел на корточки, снял перчатки и вымыл руки, лицо и шею. Прикосновение ледяной воды подбодрило его, уши у него стали гореть, и все тело охватило приятное тепло.
Громкий стрекот пролетел над ручьем, когда он в очередной раз протирал шею влажными руками.
Стараясь не особенно крутить головой, Эрагон осторожно посмотрел на тот берег ручья и увидел, что футах в тридцати от него на ветвях сидят четыре… тени. У «теней» были черные овальной формы головы, из которых во все стороны торчали длинные зазубренные перья. А из центра каждого овала на Эрагона смотрели, поблескивая и то и дело щурясь, два белых глаза; взгляд этих глаз был столь неподвижным и исполненным такого равнодушия, что невозможно было понять, живые ли эти «тени». Еще сильней смущало Эрагона то, что эти «тени», как, впрочем, и любые тени, не имели объема и были видны только в одном измерении. Стоило неведомым тварям повернуться вбок, и они исчезали.
Не сводя с них глаз, Эрагон осторожно расстегнул ножны и взялся за рукоять Брисингра.
Левая «тень» тряхнула перьями, торчавшими у нее из башки, и вдруг испустила тот самый пронзительный стрекот, который Эрагон ошибочно принял за крик белки. Ей ответили еще две твари, а лес откликнулся на их вопли звонким эхом.
Эрагон уже подумывал, не установить ли с неведомыми «тенями» мысленную связь, но, вспомнив встречу с фангхурами на пути в Эллесмеру, решил от подобной попытки отказаться: сейчас нельзя было подвергать себя бессмысленному риску.
Тихим голосом он произнес: «Эка аи фрикаи ун Шуртугал», что означало «я – Всадник и друг».
«Тени», как ему показалось, уставились теперь прямо на него, и на мгновение в лесу стало совсем тихо, если не считать нежного бормотания ручья. Затем «тени» снова принялись трещать, а глаза их засверкали, как раскаленное добела железо.
Но и через несколько минут черные «тени» по-прежнему не сделали ни одной попытки напасть на Эрагона, как, впрочем, и удаляться никуда не собирались. Эрагон выпрямился и осторожно занес ногу, намереваясь перепрыгнуть с плоского камня на берег.
Это движение, похоже, встревожило жутких тварей, и они пронзительно заорали в унисон, пожимая плечами и отряхиваясь. И Эрагон вдруг понял, что на ветвях дерева сидят не «тени», а четыре крупных филина, и на круглых головах у них «рожки» из пышных перьев, а сами они вовсе не черные, а покрыты пестрым, пятнистым оперением. Филины открывали свои желтые клювы и что-то сердито ему кричали – в общем-то, ругались они действительно в точности, как белки. Потом филины расправили мощные крылья, бесшумно взлетели и вскоре исчезли в темной лесной чаще.
– Барзул! – выругался Эрагон, перепрыгнул на берег и поспешил на стоянку, помедлив немного лишь для того, чтобы собрать на опушке полную охапку хвороста.
Присоединившись к ожидавшей его Сапфире, он положил хворост на землю и стал создавать магических стражей – столько, сколько сумел придумать. Даже Глаэдр подсказал ему одно заклинание и сочувственно заметил:
«Никого из этих существ здесь не было, когда – вскоре после сражения – мы с Оромисом здесь побывали. Все они не такие, какими должны быть! Магия, которая насквозь пропитала эту землю, исказила и извратила всех, кто здесь живет. Теперь Врёнгард стал очень плохим местом, исполненным зла!»
«О каких существах речь? – спросила Сапфира, зевая так, что становилось страшно. Эрагон поделился с нею своими впечатлениями, и она сказала: – Надо было тебе взять меня с собой. Я могла запросто слопать и эти личинки, и этих птиц, похожих на тени. Тогда тебе нечего было бы бояться».
«Сапфира!»
Она скосила на него один глаз:
«Я голодна, маленький брат. Магия там или не магия, но почему бы мне и не позавтракать этими тварями, даже если они кажутся тебе странными?»
«Потому, что как раз они-то и могут тебя съесть, Сапфира Бьяртскулар, – сказал ей Глаэдр. – Ты не хуже меня знаешь первое правило охоты: не выслеживай добычу, пока не убедишься, что это действительно добыча, иначе сама легко в чью-то добычу превратишься».
«Я бы тут даже на оленя остерегся охотиться, – прибавил Эрагон. – Сомневаюсь, правда, что их тут много осталось. И потом, в этом лесу почти темно, но даже если бы там было светло, все равно, по-моему, охотиться на этом острове небезопасно».
Сапфира тихо проворчала:
«Ну, ладно, тогда я еще посплю. Но учти: утром я все-таки отправлюсь на охоту, как бы это ни было опасно. В брюхе у меня совершенно пусто, и я должна поесть, прежде чем снова лететь через море».
И Сапфира, закрыв глаза, тут же снова погрузилась в сон. Эрагон развел небольшой костерок, немного поел и стал смотреть, как вечерние сумерки постепенно окутывают долину. Затем они с Глаэдром обсудили планы на завтрашний день, и Глаэдр еще немного рассказал ему об истории этого острова и о тех временах, когда эльфы еще не прибыли в Алагейзию и на Врёнгарде обитали исключительно драконы.
Когда в небе погас последний луч света, старый дракон сказал:
«Ты хотел бы увидеть Врёнгард, каким он был в эпоху Всадников?»
«Конечно!» – ответил Эрагон.
«Тогда смотри».
И Эрагон почувствовал, как старый дракон, завладев его сознанием, как бы влил в него целую реку различных образов и ощущений. Благодаря живым воспоминаниям Глаэдра Эрагон видел теперь перед собой некоего двойника нынешней долины, и эта долина тоже была окутана сумерками, но небо над ней было чистым, и множество звезд сверкали и сияли над вершинами окрестных вулканов Арас Тхелдуин. Те, давние, деревья показались Эрагону более высокими и стройными и не такими мрачными, как полные дурных предвестий деревья в нынешнем лесу.
По всей долине были разбросаны просторные дома Всадников и их драконов. Целые и невредимые, сверкая в сумерках, точно белые маяки, эти здания как бы светились, благодаря мягкому свету эльфийских беспламенных светильников, лившемуся из окон. Охряные стены зданий были увиты плющом, но его было значительно меньше, чем теперь, а мха возле них на земле не было совсем. Над долиной высились благородные силуэты горных крепостей и сторожевых башен, ныне превратившихся в руины, а над вымощенными булыжником дорогами и высоко в небесах Эрагон видел сверкающих великолепной чешуей драконов, этих грациозных великанов, красота которых затмевала блеск любых сокровищ.
Через несколько минут это дивное видение исчезло, и Глаэдр выпустил на волю сознание Эрагона. Долина вновь обрела свой прежний вид, и Эрагон, не скрывая восхищения, воскликнул:
«Это было прекрасно!»
«Да, это был прекрасный остров, – откликнулся Глаэдр, – но его, увы, больше не существует».
Эрагон, продолжая внимательно вглядываться в очертания темной долины и сравнивая их с тем, что показал ему Глаэдр, вдруг нахмурился: он заметил на улицах заброшенного города цепочку каких-то скачущих огоньков – фонарей, как ему показалось. Он прошептал заклинание, делая свое зрение более острым, и сумел различить фигуры в темных одеждах, медленно направляющиеся куда-то, лавируя среди развалин. Фигуры казались совершенно неземными, но выглядели чрезвычайно торжественно. Казалось, они участвуют в отправлении некого ритуала – во всяком случае, если судить по размеренности и четкому рисунку их движений, о чем свидетельствовало покачивание светильников у них в руках.
«Кто это?» – спросил Эрагон у Глаэдра. У него было такое ощущение, словно он подсмотрел нечто такое, что ни в коем случае не предназначалось для чужих глаз.
«Не знаю. Возможно, это потомки тех, кто сумел спрятаться во время того сражения. Может быть, это даже представители твоей расы, решившие остаться здесь после падения Всадников. А может быть, те, кто почитает драконов и Всадников как богов».
«А такие действительно есть?»
«Были. Мы этого не одобряли, однако подобный культ был широко распространен в глухих местах Алагейзии… Это хорошо, что ты поставил мощную магическую защиту».
А Эрагон продолжал следить за темными фигурами в плащах, продолжавшими свой извилистый путь через город, это заняло у них не менее часа. Когда они добрались до одной из дальних окраин, их светильники один за другим мигнули и погасли, а сами они исчезли – но даже с помощью магии Эрагону не удалось увидеть, куда именно. Он затушил костер, забросав его землей, и заполз под одеяло: пора было отдохнуть.
«Эрагон! Сапфира! Проснитесь! Вставайте!»
Эрагон мгновенно открыл глаза, сел и схватился за Брисингр.
Было совершенно темно, если не считать тусклого свечения почти погасшего костра и неровной полоски звездного неба на востоке, на фоне которой видны были вершины гор. Но даже в такой темноте Эрагон все же сумел различить очертания леса, луг… и какую-то чудовищно громадную улитку, скользившую по траве прямо к нему.
Эрагон вскрикнул и отполз назад. Улитка – ее раковина была высотой футов в пять с половиной! – остановилась, словно колеблясь, и снова устремилась к нему. Двигалась она со скоростью бегущего человека, а из ее пасти, похожей на черную щель, доносилось змеиное шипение; глаза чудовищной улитки, качавшиеся на концах ее «рожек», были размером с мужской кулак.
Эрагон понял, что встать на ноги он не успеет, а в таком положении вытаскивать Брисингр и замахиваться им было неудобно. Он уже приготовился произнести заклинание, но не успел: голова Сапфиры выдвинулась вперед, мимо него, и дракониха, схватив улитку поперек туловища, сдавила ее своими мощными челюстями. Хрустнула раковина, жуткая тварь издала слабый дрожащий писк, а Сапфира одним движением гибкой шеи подбросила улитку в воздух, открыла пасть пошире и проглотила ее целиком, два раза тряхнув при этом головой, точно малиновка, пожирающая земляного червяка.
Чуть дальше по склону холма Эрагон заметил еще четырех гигантских улиток. Одна из них спряталась в раковину, остальные спешили удрать подальше, скользя на своих брюшках, обрамленных бахромой, точно юбка.
– Вон там! – заорал Эрагон.
Сапфира прыгнула вперед, на мгновение оторвавшись от земли и приземлившись на все четыре лапы. Недолго думая она цапнула первую улитку, потом вторую и третью. Четвертую, ту, что пряталась в своем «домике», Сапфира есть не стала; откинув голову назад, она окатила ее потоком своего желто-голубого пламени, так что вокруг на несколько сотен футов стало светло, как днем.
Сапфира еще разок полила огнем гигантскую улитку, потом подняла ее, дымящуюся, исходящую паром, зубами так нежно, как кошка-мать берет за шиворот своего котенка, и бросила ее к ногам Эрагона. Он смотрел на опаленную огнем тварь с отвращением, зато теперь улитка уж точно выглядела мертвой.
«Вот, теперь и ты можешь как следует позавтракать», – сказала Сапфира, явно довольная собой.
Эрагон посмотрел на нее и расхохотался; он даже пополам согнулся от смеха, упираясь руками в колени и хватая ртом воздух.
«Что тут такого смешного?» – спросила дракониха и понюхала обуглившуюся раковину.
«Действительно, Эрагон, почему ты смеешься?» – поинтересовался Глаэдр.
Читать бесплатно другие книги:
