Эрагон. Наследие Паолини Кристофер
Но Эрагон только головой потряс, продолжая хохотать. Потом с трудом выговорил:
«Потому что… – и перешел на мысленное общение с драконами, – потому что… улитка и яичница! – И он снова принялся хихикать, чувствуя себя полным дураком. – А улитка прилипает… Голоден? Съешь ножку! Устал? Подкрепись глазным яблоком! Да кому нужен ваш мед, если есть прекрасная слизь?! Я мог бы поставить эти ножки в вазу, как букет, и они бы…»
Его разбирал такой смех, что он не мог продолжать и упал на колени, задыхаясь и вытирая слезы.
Сапфира раскрыла пасть, изобразив улыбку, хотя и весьма зубастую; в горле у нее что-то заклокотало, и она сказала:
«Ты порой ведешь себя очень странно, Эрагон. – Она явно не сердилась – похоже, он заразил ее своим весельем. Она снова понюхала раковину и заметила. – А что, неплохо было бы сейчас выпить немного того медового напитка, который варят гномы!»
«Ну, по крайней мере, ты хоть сыта теперь?» – спросил у нее Эрагон.
«Не совсем. Такого количества мне маловато, чтобы в обратный путь пускаться».
Наконец перестав смеяться, Эрагон ткнул улитку концом сапога:
«Наверное, слишком много времени прошло с тех пор, как на Врёнгарде были драконы, и эта улитка, должно быть, просто не поняла, кто ты такая. А ведь она явно собиралась меня слопать… Вот ведь жалкая смерть – попасть в пасть к улитке!»
«Зато какая запоминающаяся!» – сказала Сапфира.
«Это точно!» – Эрагон почувствовал, что к нему опять возвращается веселое настроение.
«А что я говорил вам насчет первого правила охоты, детеныши?» – спросил Глаэдр.
И Эрагон с Сапфирой хором ответили:
«Не преследуй свою добычу, пока не убедишься, что это добыча».
«Вот именно!» – сказал Глаэдр.
«Прыгающие личинки, птицы-тени, гигантские улитки… – начал перечислять Эрагон. – Неужели заклятия, произнесенные во время сражения, могли создать такое?»
«Всадники, драконы и Проклятые во время боя высвободили огромное количество магической энергии, и большая ее часть была, разумеется, связана тем или иным заклятием. Но какая-то часть вообще ничем связана не была. Те, кто прожил достаточно долго, рассказывали, что вскоре после этого сражения мир вокруг словно сошел с ума. Ничему из того, что они видели или слышали, верить было нельзя. Какая-то часть той энергии поселилась в душах и телах предков тех личинок и птиц, которых ты видел сегодня, и со временем полностью их изменила. Но ты зря включил в этот перечень и улиток. Сналгли – это имя, под которым они были известны всегда, – с давних времен жили на острове Врёнгард и были нашей – я имею в виду драконов – излюбленной пищей. И причина этого, не сомневаюсь, уже ясна Сапфире».
Сапфира что-то ласково пропела в ответ и облизнулась.
«Кстати, – продолжал Глаэдр, – не только плоть их мягка и вкусна, но и раковины весьма полезны для нашего пищеварения».
«Но если это самые обычные животные, то почему же мои магические стражи их не остановили? – спросил Эрагон. – По крайней мере, я должен был бы хоть предупреждение о приближающейся опасности получить».
«А это, – ответил Глаэдр, – как раз и есть, скорее всего, последствие того сражения. Магия не участвовала в создании сналгли, но это вовсе не значит, что она не повлияла и на них, когда исказила здесь все. И нам, пожалуй, не следует задерживаться здесь. Чем раньше мы отсюда уберемся, тем лучше. Иначе еще кто-нибудь неведомый вздумает попробовать, хороши ли Эрагон или Сапфира на вкус».
С помощью Сапфиры Эрагон расколол обожженную раковину улитки и при свете красноватого волшебного огонька извлек ее бескостную тушку, что оказалось мало приятным занятием, и в итоге он по локоть выпачкался липкой слизью. Затем Эрагон попросил Сапфиру раздуть угли и закопал мясо улитки под них.
Сапфира вновь свернулась клубком на траве и уснула. Эрагон перенес свои одеяла, спальный мешок и ту сумку, где хранилось сердце сердец Глаэдра, поближе к Сапфире, под ее крыло, и в этом теплом уголке он провел остаток ночи, думая, время от времени засыпая, просыпаясь и снова начиная думать.
Следующий день был таким же серым и мрачным, как предыдущий. Склоны гор и холмы слегка припорошило снежком, в воздухе висела холодная сырость. Все это наводило Эрагона на мысли о том, что снег наверняка вскоре пойдет снова.
Сапфира настолько устала, что даже не пошевелилась, пока солнце не поднялось над вершинами гор. Эрагон горел нетерпением, но дал ей выспаться. Куда важнее было, чтобы она пришла в себя после перелета на Врёнгард, чем выйти в путь как можно раньше.
Проснувшись, Сапфира откопала в углях тушку улитки, и Эрагон приготовил себе сытный завтрак. Он не был уверен, как это блюдо можно назвать. Ростбиф из улитки? Жаркое из улитки? Но как ни называй, а кусочки жареного мяса оказались очень вкусными и нежными, и он съел даже больше, чем нужно. Остальное с удовольствием проглотила Сапфира, и пришлось еще целый час ждать, поскольку неразумно пускаться в путь с набитым брюхом. Вскоре они все вместе направились к скале Кутхиана.
Скала Кутхиана
На этот раз путь до яблоневой рощи показался Эрагону короче, чем накануне. Однако вид у этих старых корявых деревьев был по-прежнему угрожающим, и он не спускал руки с рукояти Брисингра.
Как и в первый раз, они с Сапфирой остановились на краю той заросшей поляны. На острых выступах скалы Кутхиана сидела стая ворон, которые при виде Сапфиры с карканьем поднялись в воздух, и Эрагону это показалось недобрым предзнаменованием.
Примерно полчаса он стоял, произнося одно заклинание за другим и пытаясь определить, нет ли здесь какой-то магии, способной нанести вред ему, Сапфире или Глаэдру. Вокруг скалы Кутхиана, а также – насколько он сумел понять – и по всему острову была раскинута невидимая сеть магических чар. Некоторые таились в земле – он ощущал их под ногами, как некий поток энергии. Другие были не особенно сильны и могли показаться незначительными; порой их действие ограничивалось каким-то одним цветком или веткой дерева. Более половины чар пребывали как бы в спящем состоянии – им не хватало энергии и объекта воздействия, а может быть, они ждали определенного стечения обстоятельств. Иные заклятия пребывали в конфликте друг с другом; казалось, Всадники, или их противники, или кто-то еще, накладывали заклятия, пытаясь умерить воздействие других, ранее наложенных чар.
Чаще всего Эрагон оказывался не в силах определить ни цель наложения этих заклятий, ни их магическую природу. Теперь уже никто не знал – так как никаких свидетельств этого не осталось, – какие именно слова древнего языка были использованы для составления этих заклинаний. Остались лишь сгустки магической энергии, выпущенной на волю давным-давно умершими магами, и разобраться в том, из чего они состоят, было невероятно трудно, а может, и невозможно. Глаэдр, конечно, мог помочь ему в этом разобраться, поскольку был знаком со старинными, поистине всеобъемлющими областями магии, которая применялась на Врёнгарде, но в большей части случаев Эрагону приходилось просто догадываться. Даже если он не всегда мог определить, для чего создано то или иное заклинание, он чаще всего знал, какое воздействие оно способно оказать на него или на Сапфиру. Но все это было очень сложно, и Эрагону потребовался не один час и множество различных магических действий, чтобы хоть немного разобраться в тех чарах, что царили на острове.
Более всего он – как, впрочем, и Глаэдр – был обеспокоен тем, что некоторые чары им так и не удастся обнаружить. Выяснить, к чему ведут результаты магической деятельности неведомых магов, особенно если они всеми силами старались это скрыть, оказалось невероятно сложной задачей.
Наконец Эрагон почувствовал, что хотя бы относительно может быть уверен: ни скала Кутхиана, ни ее ближайшие окрестности не таят для них никаких особых ловушек. Только тогда они с Сапфирой решились пересечь заросшую поляну и осторожно приблизиться к подножию этой острозубой, покрытой лишайниками скалы.
Закинув голову, Эрагон посмотрел на ее вершину, показавшуюся ему вдруг невероятно далекой. Ничего особенного в этой скале они с Сапфирой пока что не заметили.
«Давай назовем свои имена, и дело с концом», – предложила дракониха.
Эрагон решил все же посоветоваться с Глаэдром, и тот поддержал Сапфиру:
«Она права. Нет причин с этим тянуть. Назови свое имя, и пусть Сапфира сделает то же самое. А потом и я».
Эрагон нервно хрустнул пальцами, потом отстегнул и снял со спины щит, вытащил Брисингр, положил его перед собой и, присев на корточки, громко и внятно сказал:
– Мое имя – Эрагон Губитель Шейдов, сын Брома.
И услышал, как Сапфира и Глаэдр мысленно произносят свои имена:
«Мое имя – Сапфира Бьяртскулар, дочь Вервады».
«Мое имя – Глаэдр Элдунари, сын Нитхринг Длиннохвостой».
А потом они стали ждать.
Где-то вдали каркали вороны, словно смеялись над ними. Эрагону все сильнее становилось не по себе, но он гнал дурные предчувствия. В общем-то, трудно было ожидать, что этот Свод Душ так уж сразу для них откроется.
«Попытайся снова, но на этот раз скажи все на древнем языке», – посоветовал Глаэдр.
И Эрагон повторил:
– «Нам йет ер Эрагон Сундавар-Верганди, сонр абр Бром».
Точно так же и Сапфира повторила свое имя и имя своей матери на древнем языке, а затем это сделал и Глаэдр.
И ничего не произошло.
Тревога Эрагона все усиливалась. Если все их усилия оказались напрасными… Нет! Просто невыносимо было думать, что они зря пустились в такое далекое путешествие! Пока еще рано было делать выводы.
«Может быть, нам всем нужно произносить свои имена вслух?» – предположил он.
«Это как же? – изумилась Сапфира. – Мне что, рычать, глядя на эту скалу? А Глаэдру как быть?»
«Я мог бы произнести ваши имена вместо вас», – сказал Эрагон.
«По-моему, тут требуется нечто иное, хотя, конечно, можно попробовать», – сказал Глаэдр.
«На древнем языке?»
«Я думаю, да. Но ты произнеси их и на своем, и на древнем – чтобы уж наверняка».
Дважды после этого Эрагон произнес вслух их имена, но скала оставалась столь же неколебимой и равнодушной. Отчаявшись, Эрагон воскликнул:
«Может быть, мы просто стоим не там, где нужно? Может, вход в этот Свод Душ находится по ту сторону скалы? Или на ее вершине?»
«Если бы это было так, это наверняка было бы упомянуто в тех указаниях, что содержатся в „Домиа абр Вирда“», – возразил Глаэдр.
«А разве бывают у загадок легкие отгадки?» – сказал Эрагон.
«Может быть, тебе было нужно произнести только твое имя? – предположила Сапфира. – Разве Солембум не сказал, „когда тебе покажется, что все потеряно и сил твоих недостаточно, ступай к скале Кутхиана и назови свое имя, чтобы открыть Свод Душ“? Твое имя, Эрагон! Не мое и не Глаэдра»!
Эрагон нахмурился:
«Может, и так. Но если требуется только мое имя, то мне, наверное, нужно произносить его в полном одиночестве?»
Сапфира тут же с рычанием подпрыгнула и взлетела, растрепав Эрагону волосы и сильно примяв кусты на поляне.
«Давай скорее! Пробуй!» – крикнула она и примерно на четверть мили отлетела от скалы на восток.
И Эрагон, окинув взглядом неровную зубчатую поверхность скалы, поднял с земли щит и меч и громко произнес свое имя – и на своем родном языке, и на языке эльфов. Но в твердой скальной породе по-прежнему не появилось ни трещинки, не говоря уж о двери или проходе. На поверхности скалы не выступило никаких символов. Перед ними высилась самая обыкновенная скала с остроконечной вершиной, и ее гранитная основа, сверху покрытая ковром лишайников, явно не таила в себе никаких тайн.
«Сапфира!» – мысленно окликнул дракониху Эрагон и, сердито выругавшись, принялся ходить взад-вперед по поляне, отшвыривая ногой камешки и ветки.
Сапфира приземлилась у подножия скалы, когтями оставляя в мягкой земле глубокие борозды и подняв вокруг себя целый вихрь из сорванной травы и листьев.
Когда она окончательно остановилась после столь резкого торможения, упершись всеми четырьмя лапами и сложив крылья, Эрагон подошел к ней, и Глаэдр спросил у него:
«Ну что? Похоже, по-прежнему никаких результатов?»
«Нет!» – сердито буркнул Эрагон, сверкнув глазами в сторону остроконечной скалы.
Старый дракон тяжко вздохнул:
«Этого я и боялся. Есть только одно объяснение…»
«Ты думаешь, Солембум все наврал? Неужели он послал нас не-знаю-куда искать не-знаю-что, желая, чтобы Гальбаторикс смог в наше отсутствие уничтожить варденов?»
«Нет. Конечно же, я так не думаю! Просто мне кажется, что для того, чтобы открыть эту… этот…»
«Свод Душ», – подсказала Сапфира.
«Да, Свод Душ, о котором тебе говорил Солембум… Короче, для этого мы должны назвать свои истинные имена».
Слова старого дракона упали на душу Эрагону, точно тяжелые камни. Мысль о подобной необходимости страшно его смущала. Ему не хотелось даже думать об этом и казалось, что это неким образом может лишь ухудшить создавшуюся ситуацию.
«А если это ловушка?» – спросила Сапфира.
«В таком случае это поистине дьявольская ловушка, – сказал Глаэдр. – Вот что вы должны решить прежде всего: доверяете ли вы Солембуму? Нам придется рискнуть не только своей жизнью, но и свободой. Если вы ему доверяете, то сможете ли быть достаточно честны по отношению к самим себе и друг к другу, чтобы открыть ваши истинные имена? Сделать это нужно без особых промедлений. Захотите ли вы и дальше жить с этими знаниями, ведь они могут иметь весьма неприятные последствия? Если же вы Солембуму не доверяете, то мы должны незамедлительно покинуть этот остров. Я сильно переменился с тех пор, как погиб Оромис, но я все еще помню, кто я такой. А ты это знаешь, Сапфира? И ты, Эрагон? Вы действительно можете сказать мне, что делает вас драконом и Всадником?»
Растерянность охватила Эрагона, и он снова посмотрел на скалу Кутхиана, думая: «Кто же я?»
И весь мир – сон
Насуада засмеялась, когда звездное небо завертелось вокруг нее, и кувырком полетела куда-то в бездонную пропасть, навстречу сверкающему белому огню.
Ветер трепал ей волосы, срывал с нее одежду, рваные края широких рукавов щелкали, как бичи. Огромные летучие мыши, черные и отчего-то промокшие, хлопая крыльями, на лету вгрызались в ее раны, и Насуаде казалось, что ее тело насквозь прокалывают острые льдинки. Но она по-прежнему смеялась.
Пропасть стала шире, и она словно растворилась в том ярком белом свете, на мгновение совершенно ослепнув. Когда зрение ее вновь прояснилось, она обнаружила, что стоит в зале Ясновидящей и смотрит на себя, распростертую на каменной плите цвета золы. А рядом с ее безжизненным телом стоит Гальбаторикс, высокий, широкоплечий, с черной тенью вместо лица и с алой огненной короной на голове.
Он повернулся к ней, стоящей, и протянул руку в перчатке.
– Иди сюда, Насуада, дочь Аджихада. Смири свою гордыню, принеси мне клятву верности, и я дам тебе все, чего бы ты ни пожелала.
Она только усмехнулась и бросилась на него, вытянув вперед руки. Но вцепиться ему в горло она не успела: он исчез, превратившись в облачко черного тумана.
– Более всего на свете я хочу прикончить тебя! – крикнула она куда-то в потолок.
И ей ответил громкий голос Гальбаторикса, звучавший, казалось, со всех сторон одновременно:
– В таком случае ты останешься здесь, пока не осознаешь, что горько заблуждалась.
… Насуада открыла глаза. Она по-прежнему лежала на каменной плите со связанными руками и ногами; и страшные раны, нанесенные ей теми жуткими личинками, по-прежнему причиняли ей невыносимые страдания.
Она нахмурилась. Она что, была без сознания? Или в забытьи? Или все-таки действительно разговаривала с Гальбаториксом? Было так трудно отличить сон от яви…
Насуада вдруг заметила, что в углу зала толстый упругий кончик стебля плюща пробился сквозь разрисованные плиты облицовки, и они от этого даже потрескались. Затем рядом с этим первым побегом появились и другие; побеги, извиваясь, как змеи, вползали в зал откуда-то снаружи и растекались по полу, покрывая его зеленым ковром.
Глядя, как побеги ползут к ней, Насуада засмеялась:
«Неужели это все, что он способен придумать? У меня каждую ночь сны бывают куда интереснее».
Словно в ответ на ее мысли, каменная плита под нею растаяла, и она оказалась на полу, а побеги хищного плюща, точно пытливые щупальца, мгновенно опутали ее всю, обвились вокруг ног и рук, удерживая их крепче любых кандалов. Насуада уже плохо видела, что творится вокруг, а побеги все множились, покрывая ее тело, и единственное, что она теперь слышала, это шуршание листьев плюща, напоминавшее сухой шелест сыплющегося песка.
Стало жарко и трудно дышать; она чувствовала, что ей с трудом удается наполнить легкие воздухом. Если бы она не знала, что эти побеги – всего лишь иллюзия, она могла бы уже впасть в панику. Однако она этого не сделала. Наоборот, плюнув куда-то в темноту, она громко прокляла Гальбаторикса. Прокляла далеко не в первый, но и не в последний раз, в этом она не сомневалась. Нет, она не доставит ему такого удовольствия – он никогда не узнает, что ему удалось поколебать ее душевное равновесие!
Свет… Золотые солнечные лучи лились на склоны округлых холмов, на которых разноцветными пятнами были разбросаны возделанные поля и виноградники. Насуада стояла на краю дворика под решетчатым навесом, увитым цветущими вьюнками. Отчего-то побеги этих вьюнков показались ей знакомыми; они словно напоминали ей о чем-то крайне неприятном. На ней было красивое желтое платье. В правой руке она держала хрустальный бокал с вином, ощущая на языке густой вишневый привкус этого вина. С запада дул приятный легкий ветерок. В теплом воздухе по-домашнему пахло только что вскопанной землей…
– Ах, вот ты где! – услышала она у себя за спиной голос Муртага и обернулась к нему.
Он широкими шагами приближался к ней со стороны их чудесного сельского дома и тоже держал в руке бокал с вином. Муртаг был в красивой черной блузе и дублете из красно-коричневого атласа, отделанного золотом. С мягкого ремня свисал кинжал с инкрустированной самоцветами рукоятью. Отчего-то ей показалось, что волосы у него длиннее, чем ей помнилось; и сам он был как-то спокойней, уверенней, чем прежде. Таким она его еще никогда не видела. Эта его спокойная уверенность и падавший ему на лицо свет делали его облик на редкость привлекательным, пожалуй, даже благородным.
Муртаг подошел к ней и положил руку на ее обнаженное плечо. И ей этот интимный жест показался совершенно обычным.
– Что ж ты, шалунья, бросила меня на растерзание лорду Ферросу с его бесконечными историями? Я добрых полчаса не мог от него отделаться! – Он умолк, посмотрел на нее более внимательно, и выражение его лица стало озабоченным. – Ты что, плохо себя чувствуешь? Что-то ты бледная сегодня…
Насуада открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Да она и не знала, как ей на все это реагировать.
Брови Муртага сдвинулись:
– У тебя был очередной приступ, ведь так?
– Я… я не знаю… я не помню, как попала сюда и как… – Она запуталась и увидела, какая боль отразилась в глазах Муртага, но он постарался побыстрее скрыть эту боль, обнял ее за талию и стал вместе с нею смотреть на покрытые виноградниками склоны холмов. Затем одним глотком осушил свой бокал и тихо сказал:
– Я понимаю, все это для тебя непривычно… Но ведь уже не впервые случилось, и ты… – Он горестно вздохнул и покачал головой. – Что последнее ты помнишь? Тирм? Аберон? Осаду Китхри?.. Тот подарок, что я сделал тебе в ту ночь в Эоме?
И Насуаду вдруг охватило жуткое ощущение неуверенности.
– Урубаен, – прошептала она. – Зал Ясновидящей. Вот что я помню.
И она почувствовала, как вздрогнула обнимавшая ее рука Муртага. Но на лице у него ничего не отразилось.
– Урубаен… – повторил он и посмотрел на нее. – Насуада… с тех пор прошло уже восемь лет…
«Нет, – думала она. – Этого не может быть». Но тем не менее все, что она видела и ощущала, казалось ей абсолютно реальным. То, как шевелились волосы на голове Муртага, когда их касался ветер; запах полей; то, как льнула нежная ткань платья к ее коже – все это казалось именно таким, каким и должно быть. Но если она действительно там, то почему Муртаг не убедит ее в этом, проникнув в ее мысли, как делал это и прежде? Неужели он забыл? Хотя, конечно, если с тех пор промелькнуло уже восемь лет, он мог и забыть о том обещании, которое дал ей давным-давно в зале Ясновидящей.
– Я… – начала было Насуада, и тут женский голос окликнул ее:
– Госпожа!
Она оглянулась через плечо и увидела пухленькую девушку-служанку, спешившую к ней от дома; белый фартук служанки так и хлопал на ветру.
– Госпожа, прошу прощения за беспокойство, – сказала девушка и сделала книксен, – но дети надеялись, что вы посмотрите, какое представление они приготовили для гостей.
– Дети… – растерянно прошептала Насуада. И снова посмотрела на Муртага. В его глазах блестели слезы.
– Да-да, – подтвердил он, – дети. У нас их четверо. Все крепкие, здоровые, полные самых лучших намерений.
Насуада вздрогнула, не в силах скрыть охватившие ее чувства. Она ничего не могла с собой поделать. Потом гордо вскинула подбородок и сказала:
– Покажи мне то, что я позабыла. Покажи мне, почему я это позабыла.
Муртаг улыбнулся ей с каким-то странным чувством, похожим на гордость.
– С огромным удовольствием! – сказал он и поцеловал ее в лоб. Затем взял у нее из рук бокал, отдал оба их бокала горничной. А ее, Насуаду, взял за руки, закрыл глаза и склонил голову.
И через мгновение она почувствовала, как чье-то сознание проникает в нее и касается ее мыслей; и сразу поняла: это не он! Это и не мог бы быть он.
Разгневанная обманом и утратой той жизни, которая у нее могла бы быть, она вырвала у Муртага свою правую руку, схватила его кинжал и вонзила ему в бок. И громко закричала:
– Жил в Эльхариме человек желтоглазый. Меня он учил, что слухи – это проказа…
Муртаг смотрел на нее с каким-то странно-равнодушным выражением лица, а потом вдруг взял и растаял в воздухе. И все вокруг нее – эта решетка, увитая вьюнками, сам двор, их сельский дом, эти холмы и виноградники – тоже исчезло, и она обнаружила, что плывет в некой пустоте, где нет ни света, ни звуков. Она попыталась продолжить свой спасительный стишок, но из уст ее не исходило ни звука. Она не могла расслышать да же биение собственного сердца.
А потом окружавшая ее тьма как-то странно исказилась, и она…
Споткнувшись, она упала на четвереньки. Острые каменные осколки впились в ладони. Моргая не привыкшими к свету глазами, она поднялась на ноги и огляделась.
Дымка окутывала ее со всех сторон. Ленты дыма тянулись над каким-то выжженным полем, очень похожим на Пылающие Равнины. Насуада снова была в своей старой рваной рубашке и босиком.
Вдруг у нее за спиной раздался рев, и она резко обернулась. И увидела мчащегося прямо на нее двенадцатифутового кулла, который размахивал своей кованой дубинкой, размером, наверное, с нее, Насуаду. Слева от нее еще кто-то взревел, и она увидела еще одного кулла и с ним четверых ургалов, поменьше. Затем из белесой дымки вынырнули еще две фигуры, горбатые, закутанные в плащи, и тоже метнулись к ней, что-то вереща и размахивая странными, сделанными в форме листьев деревьев мечами. И хотя Насуада никогда не видела раньше подобных существ, она сразу поняла: это раззаки.
И снова рассмеялась. Ну, теперь Гальбаторикс пытается ее попросту наказать.
Не обращая внимания на приближающихся к ней врагов – которых, как она знала, ей никогда не удастся убить, как не удастся и уйти от них, – она села на землю, скрестив ноги, и принялась напевать одну старинную песенку, которую выучила у гномов.
Первоначальные попытки Гальбаторикса обмануть ее вполне могли бы стать и удачными, могли бы совершенно запутать ее, если бы Муртаг заранее не предупредил ее. Чтобы сохранить в тайне то, что Муртаг помог ей, она сперва притворилась, будто ничего не понимает, когда Гальбаторикс начал манипулировать ее восприятием реальной действительности; но, независимо от того, что она видела или чувствовала, она не желала, чтобы он обманом заставил бы ее думать о тех вещах, о которых ей думать было нельзя, или же, что было бы еще хуже, заставил бы ее принести ему клятву верности. Ей не всегда удавалось ему сопротивляться, но она продолжала упорно придерживаться придуманных ею самой ритуалов и с их помощью все-таки ухитрялась противостоять действиям Гальбаторикса.
Первой иллюзией оказалась женщина по имени Риала, которая, как и Насуада, стала узницей зала Ясновидящей. Риала рассказала ей, что тайно обручилась с одним из шпионов варденов в Урубаене и как раз несла ему записку, когда ее выследили и схватили. Потом – Насуаде показалось, что продолжалось это никак не меньше недели – эта Риала попыталась втереться в доверие к Насуаде и окольными путями убедить ее, что военная кампания варденов безнадежно проиграна, что их борьба с Гальбаториксом не имеет смысла и самое правильное – это подчиниться его власти.
Сперва Насуада не поняла, что и сама по себе эта Риала – всего лишь иллюзия. Она решила, что это Гальбаторикс заставил эту женщину лгать, что он изменил ее внешность, что он, возможно, играет ее чувствами, чтобы те аргументы, которыми она пользуется в разговорах с Насуадой, звучали более убедительно.
Но прошло несколько дней, и Муртаг в зале Ясновидящей ни разу не появился, не попытался установить с нею и мысленную связь, и Насуада начала опасаться, что он ее попросту бросил, оставил одну в цепких лапах Гальбаторикса. Эта мысль причинила ей куда больше боли и горя, чем ей хотелось бы в этом себе признаться, и она все сильнее тревожилась.
А потом начала размышлять: странно, почему Гальбаторикс целую неделю тоже у нее не появляется? Почему он больше не подвергает ее пыткам? А что, если действительно прошла уже целая неделя, и две армии – варденов и эльфов – предприняли попытку взять Урубаен? Но если бы это действительно произошло, то Гальбаторикс наверняка упомянул бы об этом, хотя бы из хвастовства. И потом, эта Риала начала вести себя как-то странно, у нее появлялись какие-то необъяснимые провалы в памяти, да и Гальбаторикс по-прежнему не появлялся, а Муртаг продолжал молчать и не пытался установить с нею мысленную связь – Насуада не могла поверить, что он осмелится нарушить данное ей честное слово. Все это – хоть и казалось в высшей степени необычным – постепенно привело ее к мысли, что Риала – всего лишь призрак, видение, а со времени последнего визита Муртага прошло совсем немного времени, а вовсе не неделя.
Более всего Насуаду потрясло то, что Гальбаторикс оказался способен изменять ее представления о времени. Это казалось ей особенно отвратительным. Она и так отчасти утратила ощущение времени, будучи в заключении, но в целом все же примерно представляла себе, сколько дней или часов прошло. Утратить это ощущение, заблудиться в потоке времени означало бы для нее безусловное усиление власти Гальбаторикса, который мог по собственной воле либо продлевать прожитые ею часы и дни, либо сокращать их.
И все же Насуада по-прежнему была твердо намерена сопротивляться его попыткам подчинить ее своей воле. Сколько бы времени она ни провела уже в этом зале Ясновидящей! Сколько бы лет ни пришлось терпеть эти мучения! Ничего, она вытерпит и сто лет!
Когда на нее не подействовали настойчивые нашептывания Риалы – на самом деле Насуада в итоге даже обвинила эту особу в трусости и предательстве, – Риалу убрали, и Гальбаторикс перешел к новым хитростям, пытаясь обмануть свою упрямую пленницу.
Теперь его уловки становились все более изощренными, но ни одна из этих невообразимых уловок не нарушала законов разумного и ни одна не вступала в противоречие с тем, что он уже показал ей, ибо он все еще пытался держать ее в неведении относительно своих действий.
Усилия Гальбаторикса достигли наивысшей точки, когда он якобы переместил Насуаду в какой-то донжон, где она увидела Эрагона и Сапфиру, прикованными цепями, и самого Гальбаторикса, который грозил убить Эрагона, если она, Насуада, не принесет ему клятву верности. Когда же она опять отказалась это сделать, чем явно его разозлила и, как ей показалось, удивила, Эрагон вдруг выкрикнул какое-то заклинание и каким-то образом освободил их после короткого поединка с Гальбаториксом (тот трусливо бежал, что показалось Насуаде в высшей степени сомнительным), и они с Эрагоном верхом на Сапфире полетели прочь.
Все эти видения были весьма мучительными. Они возбуждали ее и искушали желанием узнать, чем же закончится случившееся с нею, но к этому времени она уже почувствовала, что, пожалуй, заигралась с Гальбаториксом в придуманные им игры. Так что уцепилась за первое же несоответствие, которое ей удалось заметить – за необычную форму чешуи вокруг глаз Сапфиры, – и воспользовалась этим для того, чтобы стряхнуть с себя наваждение и полностью осознать, что все это ей только кажется.
– Ты обещал, что не будешь лгать мне, пока я нахожусь в зале Ясновидящей! – крикнула она куда-то в воздух. – Или и это тоже было всего лишь ложью, клятвопреступник?
Гнев Гальбаторикса по поводу того, что она раскрыла его обман, был поистине неописуем; он рычал, как гигантский дракон, и, отбросив всякую обходительность, в течение нескольких дней подвергал ее зверским пыткам.
Но видения прекратились. Муртаг сразу же установил с ней мысленную связь, желая предупредить ее, что она может доверять собственным чувствам. И Насуада невероятно обрадовалась соприкосновению их мыслей.
А ночью Муртаг пришел в зал Ясновидящей, и они несколько часов проговорили. Он сообщил Насуаде об успехах варденов – они находились уже на подступах к столице – и о подготовке Империи к войне, а потом сказал, что у него, похоже, появилась возможность освободить ее. Когда же она потребовала объяснить более подробно, он отказался это сделать, сказав:
– Мне нужно еще день или два, чтобы проверить, сработает ли мой план. Но такая возможность действительно есть, можешь не сомневаться.
И Насуада поверила, чувствуя его искреннее желание помочь ей. Она была очень благодарна ему за заботу, за то, что он не давал ей почувствовать себя совершенно одинокой. Даже если ей и не удастся бежать, она все равно никогда этого не забудет!
Она рассказала Муртагу о тех видениях, которые вызывал у нее Гальбаторикс, и о том, с помощью чего ей удалось оказать ему сопротивление. Муртаг посмеялся и сказал:
– Ты доказала, что гораздо сильнее, чем он рассчитывал. Давно уже никто столь успешно не давал ему сдачи! Я-то уж точно нет… Честно говоря, в иллюзиях я смыслю мало, но знаю, что правдоподобные иллюзии создавать невероятно сложно. Любой умелый маг может запросто создать ощущение, будто ты плывешь в облаках, что тебе холодно или жарко, что прямо перед тобой вдруг вырос прекрасный цветок, но все это фокусы, более или менее сложные вещи. Однако и создание такой иллюзии требует значительной концентрации внимания и сил. Если хоть немного отвлечешься, то у цветка может оказаться четыре лепестка, а не десять. Или он может совсем исчезнуть. Детали – вот что труднее всего воспроизвести. Природа полна бесконечного множества деталей, и наш разум зачастую не способен запомнить их все. И если тебе покажется, что ты видишь нечто не совсем реальное, присмотрись повнимательней – особенно к тем местам, где находятся швы нашего привычного мира. Там заклинатели чаще всего оставляют всякие мелочи без внимания либо по забывчивости, либо по незнанию, либо просто желая сэкономить силы.
– Но если даже создать обычные иллюзии так сложно, то как же Гальбаториксу удавалось меня обманывать?
– Он использует Элдунари.
– Все сразу?
Муртаг кивнул.
– Они обеспечивают его необходимой энергией и знаниями деталей. А он может распоряжаться ими, как ему самому заблагорассудится.
– Значит, те вещи, которые я видела, основаны на воспоминаниях драконов? – спросила Насуада, испытывая даже некоторую робость.
– Да, – сказал Муртаг, – драконов и их Всадников.
На следующее утро Муртаг разбудил Насуаду коротким мысленным толчком, предупреждая, что Гальбаторикс намерен снова попытаться ввести ее в заблуждение. После этого всевозможные фантомы и иллюзии весь день буквально преследовали Насуаду, но к вечеру она заметила, что видения – за небольшим, но заметным исключением, вроде их с Муртагом жизни в каком-то поместье, – становятся все более путаными и упрощенными, словно сам Гальбаторикс и его ручные Элдунари начинают уставать.
Она снова видела, как сидит на холме, созерцая какую-то пустынную равнину и напевая старинную песенку гномов, а к ней со всех сторон подкрадываются куллы, ургалы и раззаки. В итоге они вроде бы даже ее схватили и стали мучить – во всяком случае, у нее возникло ощущение, словно ее жестоко бьют и режут ножами, она даже вскрикивала порой, не в силах терпеть эту боль, но ни разу ей даже в голову не пришло сдаться на милость Гальбаторикса.
Затем холмистая равнина исчезла – вместе со всеми мучениями Насуады, – и она тут же вновь напомнила себе: «Это мне только кажется. Я не поддамся на этот обман. Я не животное, я сильнее, чем моя слабая плоть».
Теперь она оказалась в темной пещере, освещенной мерцанием каких-то зеленоватых грибов. Где-то рядом, за рядами сталагмитов, слышалось фырканье и шаги какого-то крупного существа, а потом Насуада почувствовала на затылке теплое дыхание этой твари; в нос ударил отвратительный запах падальщика.
И тогда она снова начала смеяться и продолжала смеяться, когда Гальбаторикс начал вызывать у нее одно ужасное видение за другим, словно пытаясь найти некое оптимальное сочетание боли и страха, которое поможет ему сломить эту упрямицу. Насуада смеялась, твердо зная, что ее воля сильнее, что созданные его воображением образы и обстоятельства не в силах сломить ее. Она теперь была уверена, что может рассчитывать на помощь Муртага и, если он, ее друг и союзник, будет с нею рядом, ей нипочем любые кошмарные видения, созданные Гальбаториксом.
Вопрос характера
Эрагон неожиданно поскользнулся в жидкой грязи, подвернул ногу и неуклюже, боком, упал прямо в мокрую траву. Он поморщился от боли – наверняка на бедре будет здоровенный синяк – и выругался: «Барзул!» Потом осторожно поднялся с земли.
«Еще хорошо, что я на Брисингр не приземлился», – подумал он, счищая со штанов грязь.
Настроенный весьма мрачно, он двинулся дальше, к тому разрушенному зданию, где они решили устроиться на ночлег, надеясь, что там будет безопаснее, чем в лесу.
Пробираясь в густой траве, Эрагон вспугнул несколько лягушек-быков, которые тут же попытались спрятаться или, совершая крупные прыжки, удрать от него подальше. Здешние лягушки-быки тоже были достаточно странными: у каждой в центре лба, над красными глазками, торчал некий выступ, похожий на рог и переходящий в гибкий стебель, больше всего напоминающий удочку рыболова, на конце которого висел маленький мясистый орган, ночью испускавший белый или желтый свет. Этот свет позволял лягушкам-быкам подманивать сотни летучих насекомых, которых они ловили своим длинным языком; в результате благодаря такой доступности пищи лягушки вырастали до невероятных размеров. Он видел особей величиной с голову медведя – это были огромные мясистые комки плоти с вытаращенными глазами и широченными ртами в две его ладони длиной.
Эти лягушки напомнили Эрагону о травнице Анжеле, и он вдруг пожалел, что они не взяли ее с собой на остров Врёнгард. «Если кто-нибудь и мог бы назвать нам с Сапфирой наши истинные имена, так, по-моему, только Анжела», – думал он. По какой-то причине ему всегда казалось, будто Анжела видит его насквозь, знает о нем все, понимает каждую его мысль и каждый поступок. Обычно это было не слишком приятное ощущение, но сейчас Эрагон был бы рад, если бы Анжела здесь появилась.
Они с Сапфирой решили поверить Солембуму и провести на Врёнгарде еще дня три, а за это время попытаться выяснить свои истинные имена. Глаэдр предоставил им самим решить этот вопрос. Он сказал лишь:
«Вы лучше меня знаете Солембума. Останемся мы здесь или нет – в обоих случаях риск достаточно велик. Больше безопасных путей у нас не существует».
Собственно, выбор в итоге сделала Сапфира.
«Коты-оборотни никогда не стали бы служить Гальбаториксу, – сказала она. – Они слишком высоко ценят собственную свободу. И в данном случае я бы поверила скорее их словам, чем словам любого другого существа, даже эльфа».
Так что они остались.
Остаток того дня и большую часть следующего они провели в размышлениях, изредка переговариваясь, делясь соображениями и воспоминаниями, изучая мысли друг друга и пытаясь использовать различные комбинации слов древнего языка – все это в надежде, что им удастся либо сознательно прийти к пониманию своих истинных имен, либо, если повезет, случайно на них наткнуться.
Глаэдр предложил свою помощь, и время от времени они обращались к нему с вопросами, но большую часть он помалкивал, представляя Эрагону и Сапфире полную свободу обмена мнениями. Надо сказать, Эрагон был бы весьма смущен, если бы кто-то другой услышал их с Сапфирой разговоры.
«Поиски истинного имени – это нечто такое, что каждому следует делать самостоятельно, – сказал Глаэдр. – Если я хорошенько подумаю, то смогу, наверное, назвать вам ваши имена – но только потому, что у нас совсем мало времени и мы не можем тратить его зря, – но все-таки лучше бы вы отыскали их самостоятельно».
Но пока что ни Эрагону, ни Сапфире это не удалось.
С тех пор как Бром разъяснил Эрагону природу истинных имен, Эрагон мечтал узнать свое имя. Знания вообще, и особенно знание самого себя, всегда казались ему вещью чрезвычайно полезной, и он надеялся, что знание своего истинного имени позволит ему лучше владеть собой, своими мыслями и чувствами. И все же он ничего не мог с собой поделать: его до нервной дрожи пугало то, какое имя ему может открыться.
Эрагон очень надеялся, что в течение ближайших дней им с Сапфирой удастся отыскать свои имена, но уверен в этом не был. Его беспокоил не только успех экспедиции на Врёнгард. Ему очень не хотелось, чтобы Глаэдр или Сапфира первыми назвали ему его истинное имя. Если ему предстояло услышать, как все его существо заключают в рамки одного слова или выражения, то услышать это слово ему все же хотелось первым, не доверяя его поиски чужим умам.
Эрагон вздохнул и стал подниматься по пяти обвалившимся каменным ступеням на просторное крыльцо перед входом в здание. Это был так называемый дом-гнездо, как выразился Глаэдр. По меркам Врёнгарда, дом был небольшой, почти незаметный, однако же в нем было три этажа, а во внутренних помещениях Сапфира передвигалась без особого труда. Юго-восточный угол дома обвалился внутрь вместе с частью потолка, но в целом этот «дом-гнездо» сохранился неплохо.
Шаги Эрагона гулким эхом отдавались в пустых помещениях, когда он, пройдя под аркой главной двери, двинулся по некогда очень красивому, гладкому и сверкающему, полу в главный зал. Пол был сделан из какого-то прозрачного материала, в который были как бы вмурованы сверкающие извилистые лезвия разноцветных клинков, создававшие удивительный и довольно сложный орнамент. Каждый раз, глядя на него, Эрагон думал, что эти пересекающиеся линии вот-вот сложатся в некую узнаваемую форму, но этого никогда не происходило.
Гладкая поверхность пола была покрыта паутиной мельчайших трещинок. Трещинки расходились в разные стороны, и от груды мусора, образовавшейся там, где обвалилась часть стены и потолка. В пролом уже пробрались длинные щупальца плюща, свисавшие с потолка, словно куски узловатых веревок. С них капала вода, собираясь на полу в мелкие, но довольно широкие лужи; звук падающих в лужи капель эхом разносился по всему зданию, напоминая неумолчный, хотя и не слишком ритмичный барабанный бой, и Эрагону порой казалось, что он просто сойдет с ума, если так и будет все это время слушать этот бой.
Перед северной стеной полукругом были выложены камни, которые притащила Сапфира, пытаясь как-то защитить их стоянку. Ей в итоге удалось сложить стенку высотой более шести футов. Преодолев этот барьер, Эрагон спрыгнул на пол, снова приземлившись не слишком удачно, и выругался себе под нос.
Сапфира вылизывала переднюю лапу, но тут же перестала этим заниматься и посмотрела на него. Эрагон чувствовал, какой вопрос она хочет ему задать, и отрицательно помотал головой. Сапфира тут же вернулась к прежнему занятию, а он, сняв с себя плащ, подошел к костру – кострище они устроили у самой стены, – расстелил на полу возле него промокший плащ, стащил покрытые коркой грязи сапоги и тоже пристроил их поближе к огню.
«Похоже, дождь так и будет идти?» – спросила Сапфира.
«Возможно».
Эрагон присел на корточки у огня, погрелся немного и перебрался на свой спальный мешок, удобно прислонившись к стене и наблюдая за тем, как ловко Сапфира работает своим алым языком, вылизывая мягкие кожистые складки у основания когтей. Ему вдруг пришла в голову одна мысль, и он пробормотал заклятие на древнем языке, но, к своему разочарованию, не ощутил от этих слов ни малейшего прилива энергии, да и Сапфира никак на это заклятие не отреагировала, в отличие, например, от Слоана, когда Эрагон произнес вслух его истинное имя.
Эрагон закрыл глаза и откинул голову назад.
Его приводило в отчаяние то, что он не в состоянии даже истинное имя Сапфиры разгадать. Он мог бы согласиться с тем, что толком не понимает самого себя, но Сапфиру-то он знал с того мгновения, как она проклюнулась из яйца, он делил с нею почти все ее мысли и воспоминания. Разве могли быть какие-то уголки в ее душе, где она хранила бы от него какую-то тайну? Как ему удалось разобраться в сути такого убийцы и предателя, как Слоан, если в своей собственной душе и в душе Сапфиры, связанной с ним и любовью, и магией, он разобраться не может? Неужели потому, что Сапфира – дракон, а он, Эрагон, – человек? А может, потому, что Слоан в целом куда примитивней Сапфиры?
Нет, этого ему никогда не понять!
Одно из упражнений, которые они с Сапфирой – по совету Глаэдра – выполняли, заключалось в следующем: они рассказывали друг другу о тех недостатках и промахах, которые успели заметить. Это упражнение здорово сбивало спесь. Глаэдр также делился с ними своими соображениями на этот счет, и, хотя старый дракон всегда был достаточно великодушен, Эрагона мучило чувство уязвленной гордости, когда Глаэдр перечислял его разнообразные промахи. И это тоже, как прекрасно понимал Эрагон, следовало принять во внимание, пытаясь отыскать свое истинное имя.
Для Сапфиры самым сложным оказалось смирить собственное тщеславие – эту свою черту она дольше всего отказывалась за собой признавать. А для Эрагона камнем преткновения оказалась его чрезмерная самоуверенность, в которой его не раз обвинял Глаэдр; среди его недостатков, впрочем, были и легкомысленное отношение к тем, кого он убивал на поле брани, и чрезмерная раздражительность, и эгоизм, и гневливость – словом, масса пороков, которым он, как и многие другие, был подвержен.
И все же, хотя они старались разобрать характеры друг друга по косточкам и так честно, как только могли, особых результатов это по-прежнему не давало.
«Сегодня и завтра – у нас осталось только два дня. – Мысль о том, что они вернутся к варденам с пустыми руками, была для Эрагона мучительной. – Как же нам тогда победить Гальбаторикса? Еще несколько дней, и наши жизни, вполне возможно, перестанут нам принадлежать. Мы станем его рабами, как Муртаг и Торн».
Он еле слышно выругался и невольно стукнул кулаком по полу.
«Спокойней, Эрагон», – услышал он голос Глаэдра и заметил, что старый дракон заслонил свои мысли от Сапфиры, чтобы она их не услышала.
«Как я могу быть спокоен?!» – прорычал в ответ Эрагон.
«Легко быть спокойным, когда не о чем тревожиться. Но истинное проявление самообладания – это умение оставаться спокойным в любой, даже самой мучительной, ситуации. Ты не можешь позволить гневу или отчаянию затуманить твой разум. Сейчас это совершенно недопустимо. Сейчас тебе особенно необходимо, чтобы голова твоя оставалась ясной».
Читать бесплатно другие книги:
