Лондон Резерфорд Эдвард
И было еще одно обстоятельство, о котором она пока ему не сказала.
Поэтому, услышав, что кто-то вошел во двор, Ида подумала на мужа. Спустя же секунду удивленно узрела совсем другое лицо.
Это был Силверсливз. Ей еще не доводилось видеть его таким.
Булл быстро шагал мимо собора Святого Павла. На нем был темно-синий плащ, подбитый у ворота горностаем. На широком лице застыло грубовато-добродушное выражение, мало что выдававшее, но сердце его пело. Все шло по плану.
Собрание олдерменов состоялось за закрытыми дверями. Дискуссия, понятно, получилась обстоятельной, приняли несколько стратегических решений. Но семерка подготовилась хорошо. Многомесячное тайное влияние на умы коллег теперь принесло плоды. Ее доводы оказались убедительными. Эти семеро знали, что делать и как. В итоге собрание согласилось поручить все им, и в этот момент через ворота Ладгейт тихо проскользнул гонец.
В прочем же договорились лишь об одном. Стратегия семерки понуждала к секретности. Собрание следовало держать в абсолютной тайне.
– Тогда и пробьет наш час, – буркнул Булл с глубоким удовлетворением.
Придя домой, он удивился, застав там Силверсливза. Ему хватило взгляда, чтобы понять: клирик Казначейства пребывал в плачевном состоянии. Он уже битый час мерил шагами внутренний дворик. Метнувшись к купцу, Силверсливз взмолился о новостях.
Тот сообразил быстро, хотя на лице не отразилось ничего.
– Идешь к Лонгчампу? – (Силверсливз кивнул.) – Тогда можешь передать, что Лондон верен, – сказал Булл осторожно.
Через несколько минут клирик с облегчением направился в Тауэр, оставив купца наедине с его думами.
«Солгал ли я?» – прикинул Булл.
Нет. Буллы не лгали.
– Я лишь сказал, что Лондон верен, – заметил он вслух.
Но не уточнил чему.
Едва стемнело, юный Дэвид Булл увидел небольшую странную процессию. Весь день он проторчал у ворот Ладгейт, высматривая приближавшиеся войска, но ничего не увидел, хотя прошел слух, что те стояли неподалеку от Вестминстера. В сумерках ворота закрыли.
Но кем тогда были двадцать всадников в клобуках, которых спешно вели по тихим улицам люди с факелами и фонарями? Он обнаружил их у собора Святого Павла и, любопытствуя, пустился следом по склону к Уолбруку. Возле Лондонского камня шествие задержалось. Три всадника отправились на соседнюю улочку; некоторые из оставшихся спешились. Горя интересом, Дэвид подобрался ближе. На улице больше не было никого. Всадники сгрудились, и он не смел приблизиться, но через секунду заметил, что от группы отделился крупный человек с фонарем и пошел к темному проулку. Дэвид побежал за ним, тронул за руку и тихо спросил:
– Сударь, кто эти люди?
И был потрясен, когда фигура развернулась и при свете фонаря он увидел большое, с крупными чертами, лицо отца.
– А ну, домой! – зашипел Булл на опешившего отпрыска. Затем, уже тише, добавил: – Потом расскажу.
Дэвид послушно развернулся, однако не удержался, помедлил и прошептал:
– Но кто они?
Он был искренне поражен, когда отец бросил:
– Принц Джон, болван ты этакий. Ступай!
Для Иды стало облегчением услышать, что муж и его друзья-купцы сохранили верность. Тем же днем, оставшись одна, она даже тайком поздравила себя. Очевидно, ее влияние шло на пользу. Булл неотесан, но не лишен благопристойности. Вечером она выразит ему свое одобрение.
Ида подумала, что им предстоит обсудить еще одно дело. Хорошо бы потолковать и о нем.
Поэтому, когда тем же вечером Дэвид вернулся и рассказал об увиденном, она не поверила ушам и лишь сказала:
– Ты, видно, неправильно понял.
Но вот прошел час-другой, и она стала недоумевать. Что это значило? Чем занимался ее муж? По мере размышления об олдерменах, связавшихся с вероломным принцем, она все больше бледнела и каменела лицом. Когда Булл наконец явился, Ида вперила в него свои карие глазищи и голосом тихим и ледяным задала единственный вопрос:
– Чем ты занимался?
Он не смутился, глянул сперва на нее, потом на Дэвида.
– Сделкой, – ответил он хладнокровно.
– Какой сделкой?
– Лучшей в истории Лондона, – отозвался он жизнерадостно.
– Ты общался с предателем Джоном?
– Да, с Джоном.
Скрывалось ли презрение в его невозмутимости?
– То есть с врагом короля. Что за дело?
Булл проигнорировал тон жены, как будто был настолько удовлетворен содеянным, что мало заботился о ее мнении, и ответил довольно легко:
– Завтра, мадам, принц Джон официально вступит в город заодно с королевским советом. Мы откроем врата и явим ему гостеприимство. Затем город окажет принцу и совету полную поддержку в смещении Лонгчампа. Если понадобится, мы возьмем штурмом Тауэр.
– А потом?
– Присоединимся к совету и поклянемся признать Джона наследником короля Ричарда вместо Артура.
– Но это чудовищно! – вскричала Ида. – По сути, вы разом вручаете Джону Англию!
– Не по закону. Правит совет. Но если на практике, то ты, возможно, права.
– Зачем ты это сделал? – Ее голос осип от смятения.
– Ты о сделке? О, она превосходна, – улыбнулся он. – Видишь ли, в обмен на содействие Лондона в сей трудный час принц Джон гарантировал нам то, что мы по праву заслуживаем!
– Что же это?
– Ну как же, моя дорогая, конечно, коммуну! Отныне Лондон – коммуна! Завтра мы выберем мэра. – Он просиял, взирая на обоих. – Лондон свободен!
На какой-то миг Ида лишилась дара речи. Услышанное было хуже, циничнее, коварнее любой ее фантазии. Счастливые летние недели в Боктоне канули в небытие. Она взорвалась:
– Значит, Лондон – коммуна! Получается, что вы, торгаши, вправе надуться, назваться баронами и прикинуться, будто ваш мэр и есть король? За то, что продали Англию этому дьяволу Джону? – Она в ярости уставилась на него и выкрикнула: – Предатель!
Булл пожал плечами и отвернулся. И потому не увидел, как юный Дэвид смотрел на отца сквозь слезы не только в потрясении, но и впервые в жизни – с ненавистью, после чего пулей вылетел из дому.
Пентекост ехал по темным улицам с четырьмя всадниками. Он решил присоединиться к патрулю, чтобы разузнать новости, но все было тихо.
Встреча с Лонгчампом воодушевила его. Канцлер мог быть человеком не самым приятным, грубым, но его хладнокровная решимость заслуживала восхищения. Пентекост узнал, что все замки отменно защищены. Боевые порядки в Тауэре – лучше некуда.
– С утра, на рассвете, тебе надлежит проверить, чтобы все лондонские ворота были заперты, как я приказал, – поручил он Силверсливзу.
Клирик помог ему также с началом письма к королю Ричарду, где подробно расписывалась предательская игра Джона.
– Если город, как ты говоришь, будет тверд, нам, может быть, удастся спугнуть Джона, – заметил Лонгчамп и, осклабясь, добавил: – Тогда подыщем тебе новое поместье, мой друг Силверсливз.
Такая перспектива чрезвычайно приободрила клирика.
Патруль достиг подножия Корнхилла и приготовился вернуться в Тауэр, когда натолкнулся на трех рыцарей, ехавших от реки. Гадая, кто они такие, Пентекост праздно прислушивался, пока начальник патруля, обрадованный тем, что наконец-то нашлось ему дело, велел им назваться. Он удивился, когда после легкого замешательства один из рыцарей отозвался:
– А вы кто такие?
– Слуги канцлера. Назовитесь.
Очередная заминка. Пентекост услышал, как другой рыцарь что-то пробормотал, а третий рассмеялся. И вот последовал ответ:
– Я сэр Уильям де Монван, дружок. А твой господин – собака!
Люди Джона. Что это значит? Времени на размышления не было. Звук извлекаемых мечей, холодный блеск стали в ночи – и вот уже рыцари направляют на них лошадей.
Дальнейшее произошло так быстро, что Пентекост потом не мог восстановить последовательность событий. Когда трое рыцарей снялись с места, он инстинктивно попытался развернуть коня, чтобы умчаться. Но под копытами был булыжник. Паника понудила Силверсливза действовать столь внезапно, что лошадь поскользнулась и рухнула. Ему повезло удачно упасть на твердую землю.
Когда же он приподнялся, два рыцаря из трех находились уже в сотне ярдах. Пентекост услышал лязг стали. Он поднял глаза. Третий рыцарь холодно взирал на него с обнаженным мечом. Затем рассмеялся.
– Позабавимся? – спросил он. – Маленький поединок! Я готов спешиться.
И стал неторопливо слезать со своего скакуна.
Устрашенному Пентекосту некогда было думать. Он встал и обнажил меч. И тут спешивавшийся рыцарь буквально на миг повернулся к нему спиной. Клирик сделал выпад и, хранимый удачей, глубоко вонзил клинок ему в бок. Смертельный удар.
Рыцарь с криком упал. Пентекост ошарашенно уставился на него. Тот смотрел с земли, тихо стеная и крайне бледный. Он огляделся, не зная, что делать. Остальные уже скрылись из виду за углом.
Именно в эту секунду со стороны Уэст-Чипа показалась одинокая понурая фигура, во мраке направлявшаяся к нему. Пентекост заполошно присмотрелся и пришел в удивление. Это был Дэвид Булл. Силверсливз колебался. Спрятаться? Слишком поздно. Мальчик узнал его и прибавил шагу. Подойдя ближе и увидев лежавшего рыцаря, Дэвид ахнул.
– Он напал на меня, – быстро сказал Силверсливз.
И мальчик произнес слова, которые заставили Пентекоста побледнеть сильнее умиравшего рыцаря.
– Ах, сударь! – воскликнул он. – Вы знаете, что случилось? Отец с олдерменами продали Лондон принцу Джону!
Силверсливз уставился на него:
– Ты уверен?
– Да! Он сам мне сказал. Будет коммуна. – Дэвид был настолько удручен, что чуть не заплакал опять. Жалобно взглянув на Силверсливза, он спросил: – Значит, все кончено?
Теперь Пентекосту предстояло соображать очень быстро. Глянув вниз, он с облегчением обнаружил, что рыцарь мертв. Окинул взором улицу. Рыцари скоро вернутся за товарищем. Видел ли кто-нибудь убийство? Он решил, что вряд ли.
– Нет, потеряно не все, – сказал он мальчику. – Канцлер здесь. У нас есть люди.
– Вы все еще сопротивляетесь принцу Джону? – просветлел мальчик. – Вы сражаетесь за Львиное Сердце?
– Разумеется, – отозвался Пентекост. – А ты разве нет?
– О да! – воскликнул Дэвид Булл. – Я тоже!
– Хорошо. Бери мой меч. – Силверсливз вручил ему клинок. – Я возьму его.
Наклонившись, он подобрал оружие павшего рыцаря. Огляделся – вокруг тишина.
Затем одним ударом вонзил меч убитого в сердце Дэвида Булла.
Через несколько секунд, вложив меч обратно в руку мертвого рыцаря и сомкнув пальцы, он пошел за лошадью. Животное, к счастью, было цело и невредимо. Сделав небольшой круг, Пентекост затаился в соседнем переулке.
Все вышло, как он рассчитал. Спустя какие-то минуты остальные рыцари, гнавшие патруль в Тауэр, вернулись за товарищем. Из своего укрытия Пентекост слышал их голоса.
– Клянусь Богом, его убил мальчишка! – вскричал один.
– Напал на него сзади, взгляни.
– Но ему удалось прикончить звереныша перед смертью.
Они забрали тело рыцаря и уехали.
Вскоре после этого Пентекост прибыл в дом олдермена Сампсона Булла.
– Я прошу об услуге, – заявил он. – Я покинул Лонгчампа. Ему конец. Нельзя ли замолвить за меня слово перед Джоном и советом? После всего, что я сделал для вас?
И Булл, испытывая чувство некоторой вины за то, что вводил его в заблуждение, ворчливо согласился:
– Хорошо. Я сделаю, что могу.
– Ты настоящий друг, – сказал Силверсливз.
– Кстати, – обронил Булл, – мой малец смылся на улицу. Не видел его?
– Нет, не встречал.
7 октября 1191 года от Рождества Господа нашего в истории Лондона свершилось важное событие. Будучи созван в церковный двор большим колоколом собора Святого Павла, древний фолькмот граждан Лондона собрался внимать совету, который в присутствии многочисленной городской знати и, разумеется, принца Джона намеревался сместить канцлера Лонгчампа. На этом собрании принца провозгласили наследником престола. Но самым замечательным стало то, что Лондон – это подлежало утверждению королем Ричардом, если тот вообще вернется, – объявили коммуной. С мэром во главе.
Во время этой радостной церемонии краснолицый олдермен Сампсон Булл стоял чуть поодаль от своих товарищей, которые старались не смотреть на то, как его туша почти непрерывно сотрясалась от безмолвных рыданий.
Когда прошлой ночью вскрылась трагедия и он вернулся домой с телом Дэвида, не приходилось, наверное, удивляться тому, что он во всем обвинил Иду.
– Это ты настроила его против меня и забила голову всякой чушью! – в горе кричал он. – Теперь гляди, что натворила! Проваливай из моего дома, навсегда! – взревел купец.
Когда Ида отказалась, он ударил ее. Она снесла, настолько виноватой себя чувствовала – потрясенная и сострадавшая купцу при виде его невыносимой муки. Ида промолчала. Тогда он ударил ее вновь, выбив два зуба.
А перед третьим ударом она взмолилась:
– Не бей меня больше!
Купец помедлил, и она сделала признание чуть раньше, чем собиралась:
– Я беременна.
Странно, но Булл отправился за утешением к брату Майклу.
1215 год
Виндзорский замок очаровывал. Построенный за последнее столетие, он разместился на одиноком холме, покрытом дубравами, и возвышался, как страж, над мирными лугами возле реки Темзы. Оттуда открывался великолепный вид на сельские окрестности. Вокруг широкой вершины над деревьями высилась зубчатая крепостная стена с башнями и бойницами. Но, в отличие от прямоугольного и мрачного лондонского Тауэра, этот великий королевский замок выше по Темзе оказывал умиротворяющее воздействие, едва ли не излучая дружелюбие.
Силверсливз отъехал от ворот замка всего на три мили, но успел пожалеть о том. Июньское утро, когда он покидал замок, было солнечным, но сейчас лило как из ведра. Пышные окрестные луга, по которым лупил дождь, наполнились звучным шорохом, капли собирались на кончике его носа, и Пентекост представлял собой жалкое зрелище.
Правда была в том, что всякому новому клирику в Казначействе теперь сказывали, что старый Силверсливз – шут гороховый и малость выжил из ума. Дело было не только в возрасте. В конце концов, могучий граф Маршал, один из величайших полководцев королевства, в свои семьдесят с гаком не вылезал из седла и продолжал воевать. Но бедный Силверсливз с его сутулыми плечами и носом, что с годами, казалось, вытянулся даже больше, – Силверсливз, которому полвека службы в Казначействе так и не принесли повышения, – неоспоримо являлся объектом насмешек. Легенду о том, как Генрих II погнал его из Вестминстер-Холла, теперь излагали в нескольких развеселых версиях. О его способности в последнюю минуту менять господ слагали поучительные истории. И если бы не то обстоятельство, что он держал в голове все казначейские свитки и управлялся с цифрами быстрее, чем иной успевал моргнуть, верно, вышел бы в отставку давным-давно.
Но он мог утешиться хотя бы тем, что был достаточно важен, чтобы присутствовать тремя днями раньше на большом собрании, которое состоялось возле замка на лугу Раннимид.
Король Ричард Львиное Сердце оказался плохим монархом. Он так и не появился в Англии. Когда же пал в бою и ему наследовал брат Джон, кое-кто понадеялся, что дела пойдут на лад. Никто, конечно, не мог предвидеть бедствия, каким обернулось правление Джона – короля Иоанна. Он убил своего племянника, несчастного юного Артура Бретонского. Затем в ходе нескольких опрометчивых кампаний лишился почти всей отцовской империи по ту сторону пролива. Генрих поссорился с Бекетом, но Иоанн ухитрился так безнадежно разругаться с папой, что Англия угодила под интердикт. Месс не служили годами, и мало кто мог рассчитывать даже на благопристойное погребение. Наконец, его угораздило оскорбить в Англии так много знатных семей, что группа решительных англичан сочла за лучшее восстать и призвать его к порядку.
Результатом явилась Великая хартия вольностей, которую Иоанна заставили подписать на лугу Раннимид тремя днями раньше.
В каком-то смысле это был консервативный документ. Большинство условий, выставленных королю, и основные свободы являлись не более чем давно установленными договоренностями и старым английским общим законом. Иоанна обязали соблюдать правила. Впрочем, имелись некоторые усовершенствования: вдов больше было нельзя насильно, как Иду, выдавать замуж. Появились также статьи, не позволявшие заключать людей в тюрьмы без суда. Однако некоторые положения были поистине радикальными. Вместо старинного совета – группы видных аристократов, неизменно дававших рекомендации королю, – восставшие потребовали поименованного совета из двадцати пяти человек, включая архиепископа Кентерберийского и мэра Лондона, который обеспечил бы соблюдение хартии королем. В противном случае тот подлежал смещению.
– Неслыханно! – заметил Силверсливз мятежному барону. – К такому не принуждали ни одного монарха! Ну да, – продолжил он, – Англия вполне уподобится коммуне. Ваши двадцать пять баронов сойдут за олдерменов, а король будет не выше мэра!
– Я совершенно согласен, – ответил дворянин. – Идею нам подал именно Лондон, мой дорогой друг.
Сам же Лондон тоже не избежал включения в хартию. Вот странное дело: хотя олдермены намеревались защитить свои привилегии, они не потребовали соблюдения права на коммуну. Причину растолковал Силверсливзу Булл.
– Дело в налогах, – осклабился он. – Видишь ли, мы быстро поняли, что коль скоро коммуна почитается за отдельного барона, то стоит делу дойти до налогов, как другим горожанам захочется, чтобы самые богатые платили больше. Но если король обложит налогом каждого гражданина отдельно, то это не ударит так больно по нам, олдерменам. Поэтому выходит, что не так-то уж и нужна эта коммуна, как казалось!
Но с мэром обстояло иначе. Он назначался королевской хартией бессрочно.
– Теперь его у нас не отберут, – заверил Булл Силверсливза.
Был добавлен еще небольшой пункт – под номером 33.
«Все запруды на будущее время должны быть совсем сняты с Темзы и Мидуэя и по всей Англии, кроме берега моря».[29]
После сорока с лишним лет ожидания олдермен Сампсон Булл восторжествовал над королем.
Ища укрытия, Силверсливз двинулся тропкой, которая вела в деревню, где он прежде не бывал. Доехав до хижины, потребовал, чтобы его впустили. И лишь немного обсохнув, приметил в крестьянской семье, неохотно оказавшей ему гостеприимство, кое-что любопытное: белую прядку в волосах у отца. Он пробыл у них час, пока не закончился ливень, затем навестил управляющего поместьем, где находилась деревушка.
По возвращении тем же днем в Лондон Пентекост Силверсливз улыбался.
Жизнь Адама Дукета сложилась удачно. Теперь он был членом гильдии рыботорговцев – положение скромное, но почтенное. Конечно, случались и скорби: первая жена умерла при родах несколько лет назад, но у его старого покровителя Барникеля была на выданье дочь Люси. Они собирались пожениться весной.
Унылым ноябрьским вечером посыльный доставил в дом Адама Дукета на Корнхилле странные новости. Не просто странные – бессмысленные.
Его вызывали в суд – обязывали явиться в Гастингс в двухнедельный срок.
– Я ничего такого не натворил, – сказал он посыльному. – В чем дело?
Когда на следующий день в доме мэра все выяснилось, он не поверил своим ушам.
Старинный суд в Гастингсе обычно собирался по понедельникам. Заседания проходили в простом каменном особняке весьма скромных размеров, с крутой деревянной крышей, стоявшем в районе под названием Олдерменбери сразу за еврейским кварталом. Местность вокруг была намного более открытой, чем где бы то ни было. Здесь имелось несколько внутренних двориков, а окружавшие ее улицы странным образом изгибались. Пару поколений назад в этих строениях все еще различались контуры римского амфитеатра, однако теперь тот был совершенно забыт. Маленькое каменное здание суда, где собирались олдермены и мэр, называлось Гилдхолл.
И здесь, в Гилдхолле, имея при себе в поддержку Барникеля и Мейбл, Адам Дукет предстал холодным ноябрьским утром перед мэром и олдерменами Лондона. А также перед своим обвинителем – Силверсливзом.
Последние десять дней напоминали кошмарный сон. Обвинение явилось ниоткуда – от человека, которого он едва ли знал даже в лицо. Его обвинили не в преступлении. Дело оказалось намного непостижимее.
– Они говорят, что я не тот, кем себя считаю, – сказал он Мейбл, – а я не могу ничего доказать.
Адам старался. Даже поехал в деревушку близ Виндзора в тот же день, когда выслушал обвинение. Но, к его удивлению, дальние родственники, которых он в жизни не видел, и управляющий землевладельца подтвердили его вину.
– Хоть бы матушка была жива! – вскричал он. – Может, она что-то знала!
Но никто не мог ему помочь.
Силверсливз начал речь. Тощий, согбенный, он мог быть посмешищем, однако сейчас, очутившись целиком в своей стихии, стал на удивление внушительным.
– Обвинение, почтенные мэр и олдермены, весьма простое, – заявил он. – Перед вами стоит некий Адам Дукет, рыботорговец и якобы гражданин Лондона. Мой долг сегодня сообщить вам, что я уличил его в самозванстве. Да, это Адам Дукет. Но он не может быть гражданином сей благородной коммуны. – Силверсливз сопроводил это слово глубоким поклоном. – Ибо Адам Дукет – не вольный гражданин, а серв.
Знатные мужи Лондона утомленно вздохнули.
– Предъяви нам доказательства, – потребовали они.
Такие обвинения не были редкостью и звучали в лондонских судах на протяжении многих поколений. Теоретически – да, серв мог сбежать и жить в городе необъявленным год и один день; после этого он становился свободным. Но подобные беглецы попадались нечасто, и с ними, если у них не находилось денег, предпочитали поступать как с бродягами. Вдобавок у вольных граждан Лондона были семьи, нуждавшиеся в работе, и гильдии, подлежавшие защите. Это была гордая коммуна. Обычай же недвусмысленно таков, что вольные граждане не терпели присутствия в своей среде людей, находившихся в услужении. «Мы бароны, – говаривали они, – а не беглые сервы». Немыслимо, чтобы фактический серв выдавал себя за гражданина.
Тем не менее судейские уловили некое личное мщение и были настороже.
– Лучше ему быть понадежнее, твоему доказательству, – предупредил мэр.
Надежнее было некуда. Силверсливз быстро представил родственников Адама, доставленных из Виндзора. Затем – управляющего поместьем. Все они поклялись, что Адам владел земельными наделами, доставшимися от отца и предков, не на правах арендатора, а за трудовую повинность.
– Да, в точности, как мы, – заявил отец его кузена.
В известном смысле они говорили правду, ибо за годы его детства ни он, ни его мать не пеклись о своем владении, и родственники приобрели привычку выплачивать ренту не наличными, а трудом, оставляя себе небольшую прибыль. Что до управляющего, тот состоял в этой должности уже двенадцать лет, он знал о пребывании надела Адама в трудовой повинности, которую несли за него сородичи. Поэтому Адам, хотя и жил в Лондоне, фактически оставался сервом. Дело было мутное, сплошное крючкотворство, но в феодальном мире имели вес как раз такие мелочи.
– Мне говорили, что у меня есть кузены-сервы, но мы всегда были вольными, – возразил молодой человек.
И в самом деле, при посещении деревни он мог бы заручиться таким свидетельством у одного старика, когда бы тот не умер за неделю до этих событий.
Теперь Силверсливз сделал ловкий ход, достойный мастера. Его осенило несколькими днями раньше.
– Я даже справился с великой «Книгой Судного дня» короля Вильгельма, – буднично уведомил он суд. – И там нет ни слова о таком свободном владении. Члены этой семьи всегда были сервами.
Того, что полтора века назад спешивший клирик допустил в этом колоссальном труде одну из немногих ошибок и забыл записать предка Дукета вольным, Силверсливз не знал и знать не хотел.
Мэр безмолвствовал. Олдермены насупились. И тогда заговорил Сампсон Булл.
– Здесь что-то неладно, – проворчал он. – Отцом этого человека был Саймон-оружейник, уважаемый гражданин, – он строго посмотрел на казначейского клирика, – с которым, насколько я помню, Силверсливз был в ссоре. Если Дукет – сын Саймона, то он гражданин по праву, и точка.
Все облегченно переглянулись. Это дело не нравилось никому.
Но Силверсливз не зря занимал должность королевского клирика.
– Если Саймон был гражданином, – начал он, – то, может быть, незаслуженно. Но это всяко ничего не меняет. Ибо, почтенные мэр и олдермены, Адам Дукет обладает землей на правах трудовой повинности в этот самый момент. Он является сервом сейчас. – Силверсливз выдержал паузу, чтобы оглядеть их пристальным взглядом. – Или нам изменить древний обычай Лондона и сделать этого серва гражданином?
С этим не мог поспорить даже Булл. Дукет был сервом. Что до практичного предложения Силверсливза изменить священные обычаи Лондона, то стрела попала в цель.
Мэр взял слово.
– Я сожалею, Адам Дукет, – сказал он. – Дело скверное, и обвинить тебя даже не в чем. Но мы не можем считать сервов гражданами. Ты должен покинуть нас.
– Но как быть с моим промыслом? Я рыботорговец.
– О, боюсь, что тебе придется с ним расстаться, – ответил мэр. – Ты не гражданин.
Выйдя вон, Адам беспомощно повернулся к Барникелю и Мейбл.
– Что мне делать? – простонал он.
– Мы поможем, – пообещал Барникель.
– Но как же Люси?
И Мейбл, пусть даже ставшая ему второй матерью, выразила ясную волю Лондона.
– Это ужасно, Адам, – сказала она печально, – но теперь мы не можем выдать за тебя Люси. Ты не гражданин.
Так после долгого, очень долгого ожидания Пентекост Силверсливз свершил наконец свою месть.
1224 год
Дела шли на лад, в том не было сомнений. Обозревая мир на семьдесят пятом году своей бесхитростной жизни, сестра Мейбл не могла не воодушевляться.
В Англии воцарился покой. После долгой борьбы между баронами и королем Иоанн внезапно скончался, оставив править под надзором совета малолетнего сына. Совет действовал хорошо. Великая хартия и ее свободы дважды получили подтверждение. В Лондоне был мэр. Если уклониться от королевского налога не удавалось, новая администрация, державшаяся подальше от войн за рубежом, все равно не особенно тратилась. «Мы не в разладе даже с папой», – бодро добавляла Мейбл.
Похорошел и Лондон. Самым ярким новшеством стала, вероятно, грандиозная фонарная башня, совсем недавно воздвигнутая над нефом собора Святого Павла. Соперничая с вытянутым, узким силуэтом здания, она придавала изящество и величие угрюмому массиву, который отчасти смахивал на амбар, громоздившийся над западным холмом. Но еще большее удовольствие доставило Мейбл то, что за последние три года в город прибыл религиозный люд двух ранее неведомых толков, не похожий ни на кого. Постройкой своих скромных обителей прямо сейчас занимались нищенствующие монахи: последователи святого Франциска – францисканцы, или монахи серые, и черные монахи – доминиканцы.
– Мне они по душе, – говаривала Мейбл. – Работящие.
Францисканцы, избравшие личное нестяжание, пеклись о бедных. Черные монахи ведали просвещением. Особенно нравились Мейбл серые братья.
– Преобразить можно все, – продолжала она. – Покуда мы все пребываем в трудах.
И ныне, предприняв свою миссию, она, несомненно, держала это в уме.
Они шли неспешно, будучи странной парой: Мейбл, энергичная и плотная, пусть и утратившая толику резвости, и долговязый субъект, чопорно шагавший рядом и державший ее под руку. Тощий, бледный и пыльный, как старая меловая палочка; согбенный, словно подломленный, Силверсливз, однако, выглядел так, будто собрался жить вечно.
Он был совершенно слеп, и Мейбл каждую неделю водила его на прогулку.
– Нельзя же сидеть так день-деньской, – внушала она ему в добротном каменном особняке у собора Святого Павла. – Надо выходить и разминаться, иначе вообще перестанешь двигаться.
Их вылазки делились на два этапа. Она отвозила слепца на его лошади в какое-нибудь удобное место, где заставляла ходить. После приводила домой.
Однако сегодня Мейбл вела его к реке с особой целью. Она собиралась отвести его на Лондонский мост.
Быть может, из всех перемен, произошедших в Лондоне за ее жизнь, эта была самой прекрасной. Ибо там, куда свыше полувека назад смотрела с деревянного моста Ида и видела лишь огромные каменные опоры нового, работа близилась к завершению. Она растянулась надолго. Прошло тридцать лет до того, как дорожная часть соединилась с мощными опорами, а после случился пожар и пришлось начинать заново. Но теперь вид открывался великолепный. Через Темзу перекинулось девятнадцать больших каменных арок. Мост, ими несомый, недавно расширили так, что на нем появились дома, разделенные дорогой, по которой могли проехать две повозки. А посреди моста возвели каменную часовенку в честь святого Томаса Бекета, городского великомученика.
Они оставили лошадь близ церкви Святого Магнуса у северной оконечности моста, и Мейбл повела старика через реку.
– Где мы?
– Не волнуйся.
– Что это за улица?
– Дорога в райские кущи. Или в преисподнюю.
Он нахмурился:
– Я хочу вернуться.
– Знакомая песенка. – Она подтолкнула его, направляя к цели.
– Ты что-то задумала, – заметил он жалобно.
И не ошибся. У Мейбл имелась миссия, и она была полна решимости преуспеть. Речь шла о ее бедствовавшем знакомом, викарии церкви Святого Лаврентия Силверсливза.
Тот, конечно, давным-давно умер, как и его жена. Одна дочь, немощная, пребывала в больнице, но вторая влачила жалкое существование в хибаре неподалеку от церкви. Семейство Силверсливз отказалось ей помогать. Мейбл обращалась к Пентекосту и его детям, протестовала, но без толку. Она до того разозлилась, что почти перестала навещать старика, но втайне радовалась брошенному ей вызову. «Для дочки викария я уж что-нибудь да выжму», – поклялась она. И решила завести Силверсливза в часовенку на мосту, которая чрезвычайно ей полюбилась.
Дойдя до цели, она заставила его войти, подвела к скамье и усадила.
– Что это за место?
– Церковь. Теперь послушай меня. – И несколько минут монахиня высказывала ему все, что думала о курате, произнеся в заключение: – Я не могу вернуть тебе зрение, старик. У меня нет таких трав. Но я могу сделать так, что ты увидишь свои грехи. Вставай на колени и хорошенько молись, пока не надумаешь помочь дочери того викария.
– А если нет?
– Оставлю тебя здесь, – ответила она.
Читать бесплатно другие книги:
