Лондон Резерфорд Эдвард
Положил руку. Все у него получится! Прелюдии ради наглаживая рукой и сонно похрюкивая, он приподнялся и в хмельном торжестве вполне воспользовался своим преимуществом – быстро, с нарастающим возбуждением, после чего с новым довольным урчанием, которое перешло в долгий вздох, скатился и заснул. Дело было сделано.
Через несколько секунд дверь тихо приотворилась и захлопнулась.
Утром же он проснулся в тот самый миг, когда девушка выпорхнула из комнаты. Она улыбнулась ему на ходу и исчезла.
Небольшая толпа, собравшаяся у Ньюгейта, пребывала в приподнятом настроении. Повешение пятерых воров, пусть и мелких, было все же событием. Трудно отрицать тот факт, что человечеству в своем большинстве нравится наблюдать за повешениями. Вкупе с присутствием в Вестминстере важных птиц это обещало славное развлечение.
Клепаная дверь тюрьмы у ворот еще оставалась запертой, но повозку для осужденных на казнь уже доставили. Это была маленькая повозка, очень низкая, о двух колесах со спицами, однолошадная. Осужденные стоя держались за борты. Благодаря этому толпа могла хорошо рассмотреть их, пока тележка медленно свершала короткий путь от Смитфилда до висельных деревьев. Ньюгейтский позорный стул нередко забавы ради совершал небольшой объезд по улицам.
Уильям Булл всматривался в толпу. Сразу напротив двери он увидел группу людей с печальными, странно вогнутыми лицами. Не иначе, семейство Мартина Флеминга, догадался он. Возле них он различил нескольких низкорослых угрюмых мастеровых с большой круглой головой, казавшейся слишком крупной для коренастого туловища. Это, видно, родные Джоан. День выдался погожий; ветер стих, однако было прохладно.
Справа особняком, но с хорошим обзором стояла высокая фигура в черном. По всей вероятности, ломбардец, явившийся стать свидетелем правосудия. Или отмщения. Булл потопал на месте и плотнее закутался в плащ.
Клепаная дверь тюрьмы начала открываться. По толпе пролетел гул предвкушения. Стали выходить какие-то люди. Первым выступил рыцарь из королевских судей, надзиравший за процедурой, за ним шел один из городских шерифов. Оба направились к лошадям, которых грумы держали для них наготове. Вышел бейлиф, за ним второй. И наконец узники.
Четверо из пятерых были бедными ремесленниками; пятый, судя по виду, – бродягой. Мастеровые одеты в рубахи, приталенные безрукавки до колен и шерстяные шоссы. Бродяга шел с голыми ногами, облаченный в лохмотья. Руки у всех оставались свободными, но на одной лодыжке имелись кандалы, соединенные цепью. Они молча взобрались в повозку, сопровождаемые бейлифами. Из толпы послышались ободряющие возгласы:
– Держись, Джон!
– Ты сдюжишь, старина!
– Молодчина!
Мартин Флеминг шел третьим.
Он увидел родных и печально, довольно тупо, на них уставился, но другого знака не подал. Те в своей скорби тоже не окликнули его. Но он уже шарил взглядом в толпе, будто что-то выискивал.
Выступил конюх, готовый вести лошадь. И в тот же момент в задних рядах зародился и начал разрастаться возбужденный гомон. Шериф раздраженно взглянул на шум, и на лице у него появилось удивление. Он что-то сказал королевскому судье, который тоже повернулся в седле посмотреть. Но их недоумение не могло сравниться с ужасом и ступором на бледном лице Мартина Флеминга, ибо он узрел близившееся видение.
Джоан шла медленно, но уверенно. На голове белый полосатый чепец в тон платью – позорный наряд шлюхи. В руках – по длинной горящей свече, знак покаяния. Несмотря на холод, она шагала к тележке босиком и остановилась до того, как королевский судья и шериф уставились на нее с высоты.
– Мое имя Джоан, я шлюха, – объявила она звонким голосом, чтобы слышали все. – Возьмет ли меня в жены Мартин Флеминг? – Взглянув юноше в глаза, она выразительно добавила: – Помни. Помни послание. Тебе нечего бояться.
Ошеломленная толпа на миг умолкла. Потом загудела. Узники глазели на Джоан. Бейлифы и конюх тоже вытаращились. Шериф и судья переглянулись.
– Что нам положено делать? – спросил шериф.
– Будь я проклят, если знаю, – ответил рыцарь. – Слышал о таком, но никогда не думал, что увижу.
– Она действует по закону?
Рыцарь нахмурился:
– По-моему, да. – Он глянул на Мартина в повозке, которому весьма сочувствовал, затем вдруг осклабился: – Я буду рассказывать эту историю годами.
Из толпы донеслись крики. Рыцарь обернулся. Вперед шагнул приземистый большеголовый человечек. Он побелел от смятения и неистово жестикулировал.
– Это моя дочь! – завопил он. – Мы уважаемая семья! – В ответ послышались смешки и свист. – Она ушла из дома всего день назад!
Снова крики.
– Хватит ночи! – напомнил кто-то.
– Клянусь, она девственница! – заорал красильщик.
Толпа разразилась хохотом. Джоан не смотрела по сторонам – только на Мартина Флеминга.
Ее отец был прав. Ни Булл, ни Силверсливз не причинили ей вреда. Ночной план сработал на славу. Покуда Дионисий боролся во мраке с одной сестрой Доггет, вторая проскользнула в мансардную каморку, надела такую же шелковую ночную рубашку, как у Джоан, и возлегла на ложе, тогда как сама Джоан, вошедшая вперед Силверсливза, спряталась под одеялом в углу и не дышала, пока все не кончилось и тот не заснул. Пьяный молодец взгромоздился впотьмах на девицу Доггет, и спозаранку сестры сидели внизу, покатываясь со смеху.
– Получилось! – галдели они. – Вышло! Вот умора!
Потом пообещали Джоан:
– Мы придем посмотреть, как ты спасешь своего висельника.
Но до сих пор так и не появились по той простой причине, что спали крепким и счастливым сном.
Взглянув на Джоан и ее смятенного отца, судья твердо заметил ремесленнику:
– Она либо проститутка, либо нет. А сколь долго – в этом я не вижу разницы. – Он повернулся к Джоан и мягко осведомился: – Можешь ли доказать, что ты шлюха?
– В «Собачьей голове» в Бэнксайде, – кивнула она. – Спросите епископского бейлифа.
Судья посмотрел на шерифа.
– Можно отправить мальчишку обратно в тюрьму, пока будем проверять, – предложил он. – Небось повесить всегда успеем, если она врет.
Шериф кивнул. Он наслаждался происходящим.
Но тут их размышления прервались свирепым воплем. То был ломбардец, только сейчас уразумевший, к чему идет дело.
– Нет! – заорал он, устремляясь вперед. – Эта девушка… – Ростовщик начал вспоминать слово. – Не шлюха! Все равно ходила замуж за него! Это притворство, commedia! – Он в ярости уставился на юного Флеминга. – Он вор! Должен взболтаться!
Судья глянул на итальянца, решил, что тот ему не нравится, и нехотя повернулся к Джоан.
– Ну? – спросил он.
И помощь вдруг явилась с неожиданной стороны: из толпы высунулась красная, прыщавая, бодро скалившаяся рожа. Это был Силверсливз.
Его прихода никто не заметил. Дионисий и впрямь не собирался к Ньюгейту и даже не помнил, что утром там будет казнь. Он шел к Вестминстеру поглазеть на парламентариев, когда заметил за собором Святого Павла людской ручеек, струившийся к Ньюгейту. И прибыл вовремя: увидел, как Джоан подошла к повозке, услышал ее требование и теперь, донельзя заинтригованный, узрел для себя возможность эффектно вмешаться. Делая шаг вперед, Силверсливз представлял, как о нем будет судачить весь Лондон.
– Это правда, господа! – крикнул он судье и шерифу. – Я Дионисий Силверсливз с Королевского монетного двора. – (Теперь его имя будет известно всем.) – Она шлюха. Я провел с ней сегодняшнюю ночь. – Перехватив взгляд Уильяма Булла и указав на него, Дионисий жизнерадостно воскликнул: – И он тоже!
Он сиял, распираемый восторгом.
На лице Джоан отразился ужас. Это не входило в ее планы, и она лихорадочно соображала. Она понимала, что проституцию придется доказывать, но эту задачу возложили на любезного Булла. Джоан была выбита из колеи, вид у нее стал виноватый и горестный. А что же несчастный Мартин, наблюдавший с повозки? Что ему думать? Охваченная страхом, она смотрела на него – только бы поверил, только бы понял!
Тут девушка услышала судью.
– Клянусь Богом, мы кое о чем забыли. – Теперь он обратился взором к Мартину Флемингу. – Похоже, юноша, что эта девушка – шлюха. Так вот: если оно правда, готов ли ты взять ее в жены? – Он выдержал паузу. – Имей в виду, что это означает свободу, – добавил он мягко. – Тебя не повесят.
А Мартин Флеминг лишь смотрел перед собой.
Парень не мог говорить и едва соображал. На пути к смерти, которой он вверил себя, явилась его чистая и обожаемая Джоан в постыдном одеянии шлюхи. Это настолько не укладывалось в голове, что он какое-то время не мог ничего понять. «Все будет не так, как кажется». Мартин помнил послание. Но как это возможно? «Ты должен ей верить». Ему хотелось. Наверное, вопреки всему, когда бы не выражение ее лица. Там безошибочно прочитывались вина и замешательство. И пусть сейчас она смотрела на него в отчаянии, что-то беззвучно выговаривая губами, он был уверен, что постиг ужасную истину.
Она шлюха. Наверное, сделала это ради его спасения. Даже наверняка. Но она теперь шлюха. На краю гибели за преступление, которого он в жизни не совершал, сей запредельный ужас из ужасов послал ему Бог с неимоверной и тупой жестокостью. Его рассудок не мог этого вместить. Единственная девушка, которой он посмел довериться, не отличалась от прочих. На самом деле – хуже. Все грязь, думал он, все скорбь и суета. И, вскинув глаза на чистое, холодное, голубое небо, он решил: «Довольно. С меня достаточно, я больше не хочу».
– Нет, сэр, – произнес он. – Я не хочу ее.
– Нет! – кричала Джоан. – Ты не понимаешь!
Но повозка уже тронулась с места.
– Быть по сему, – изрек судья, направляясь прочь.
Что было ей делать? Как говорить с ним? Она рванулась за тележкой, но сильные руки удержали ее. Она попыталась стряхнуть их.
– Пустите! – взвыла она.
Зачем ее держат? Кто? Джоан извернулась и увидела мрачные, суровые лица отца и двух братьев.
– Все уже кончено, – сказали они.
Девушка лишилась чувств.
Уильям Булл скакал во весь опор.
Он не обрадовался прилюдному разоблачению юным Силверсливзом, хотя не винил в этом несчастную. Да и не вполне понимал, что стряслось. Неужто малый с монетного двора лишил ее невинности? Если да, то наверняка силком. Что бы там ни происходило, он чуял подвох.
Однако одно Булл знал точно: он дал ей слово. «Я обещал помочь», – бормотал купец. И этого вполне достаточно. Он попытается. И единственный шанс, который усматривался, казался призрачным.
– Можно повесить его последним, – предложил ему судья. – Даю тебе час.
Он собирался испросить королевского помилования. Его мог предоставить наместник Лондона. А тот был в парламенте.
Когда Булл добрался до места, огромный Вестминстерский дворец был полон людей. Вельможи и бароны помельче в роскошных нарядах, рыцари и дородные городские парламентарии вроде него самого в тяжелых одеяниях и мехах. Бесстрашного купца, когда тот ворвался, никто не остановил.
У него не было плана. Время вышло.
– Мне нужен наместник Лондона! – выкрикнул Уильям. – Где он? Покажите, кто знает!
Булл несколько минут толкался в толпе, пока кто-то услужливо не указал ему на небольшой помост, возведенный в дальней части помещения и застеленный пурпурной тканью. И там Булл узрел наместника, беседовавшего с королем.
– Ну что же, – скривился Булл, обращаясь к себе самому. – Взялся за гуж…
Король английский Эдуард I бесстрастно рассматривал тучного и запыхавшегося купца, пока тот излагал свое дело наместнику, беседу которого с монархом осмелился прервать. Не исключена судебная ошибка. Мольба о милости. Такое случалось. Парень доставлен к виселице. Неудивительно, что проситель взмок. Осужденный – бедняк, ничем не связанный с этим почтенным лондонским аристократом, который готов заплатить. В высшей степени необычно.
– Итак? – вмешался король Эдуард. – Явим мы милость или нет?
– Это можно, сир, – с сомнением произнес наместник. Он знал, что король ему доверял, и не особенно пекся о знатном лондонце. – Замечу, однако, ограбили Ломбарда. И он крайне зол.
– Ломбарда? – Король Эдуард внимательно посмотрел на Булла. Глаза сверкнули так, что даже этот могучий муж слегка побледнел. Затем прозвучал сокрушительный вердикт: – Я не дам в обиду моих иностранных купцов. Прощения не будет. – И взмахом руки монарх повелел Буллу удалиться.
– Он из аристократов, которых вы возжелали сломить, – сказал ему наместник, когда тот исчез. – Мудрое решение.
Итак, дело плохо. Булл, потерпев поражение и сожалея о девушке и ее незадачливом возлюбленном, медленно ехал через город назад. Уильям миновал Чаринг-Кросс и свернул по улице на запад. Он терпеть не мог сдаваться, но не знал, что сделать еще. Будь он набожен – помолился бы о наитии свыше.
Близ Олдвича купец увидел небольшой конный отряд. Там, где некогда стояла усадьба его предков, ныне выросли красивые новые здания. В прошлое царствование сей комплекс даровали дядюшке короля – итальянскому графу Савойскому, и все это разраставшееся поселение знати именовалось Савойским дворцом. Перед Савоем всадники задержались, кого-то приветствуя. Булл сразу узнал группу лондонских олдерменов, направлявшуюся в парламент, – молодчиков, что заменили самого Булла и его друзей. Он усмотрел в этом очередное жестокое напоминание о своем бессилии.
– Если бы за малого попросил кто-нибудь из этих мерзавцев, дело бы выгорело, – буркнул он и уже собрался развернуть лошадь, чтобы разминуться с ними, когда заметил в самой гуще ненавистного Барникеля. – Этот свиделся даже с королем! – выругался Булл, думая о дне вчерашнем. – Добьется небось чего угодно.
Тут его осенило. У Мартина Флеминга еще остался крохотный шанс. Надежда на единственного человека, который мог заставить короля передумать.
– О черт! – воскликнул Булл. – Дьявол и тысяча чертей! – Ему предстояло унижение. – Но жизнь есть жизнь, – утешился он и смиренно подъехал к рыботорговцу.
– Что, еще один просит за этого паренька? – Король изумленно уставился на рыботорговца. – Да кто он такой, что у него такие друзья?
Но Барникель и ухом не повел. Хотя ему не было особого дела до Флеминга, он знал, чего стоило аристократу явиться к нему с такой просьбой. И если он преуспеет и явит личную победу над поверженным Буллом, оно и к лучшему.
– Ты уже просишь меня об услуге, олдермен Барникель? – холодно спросил монарх, изучая его из-под опущенного века. – Тебе известно, что даже королевские услуги приходится оплатить?
– Да, сир, – кивнул Барникель.
Король Эдуард улыбнулся.
– Парламенту предстоят серьезные дела, – заметил он и многозначительно добавил: – Помни, олдермен Барникель, что я положусь на тебя.
– Да, сир, – кивнул рыботорговец.
Король подозвал служителя.
– Иди с ним, – велел он. – По-моему, вам лучше поторопиться.
Так и вышло, что четверть часа спустя Мартин Флеминг, чрезвычайно удивленный и уже стоявший у вяза на Смитфилде с петлей на шее, увидел Уильяма Булла, олдермена Барникеля и королевского клирика – они мчались, крича на скаку:
– Королевская милость!
Свадьба Мартина и Джоан Флеминг состоялась через несколько дней в притворе береговой церкви Сент-Мэри Овери в Саутуарке.
Хотя Мартин уже полностью удовлетворился невинностью жены, ему пришлось долго беседовать с Буллом, дабы преодолеть свой ужас от поступка Джоан, падшей женщины, пусть даже только на словах. Что до их близких, то превозмочь оный не сумели ни те ни другие. На свадьбу они не пришли.
Поэтому рядом с Мартином стоял олдермен Барникель, а невесту вел Уильям Булл; подружками невесты выступили сестры Доггет, и священник подумал, что в жизни не видывал ничего подобного.
Быть может, самым замечательным было то, что молодой Мартин Флеминг оказался в тот день единственным в церкви мужчиной, который никогда не спал ни с одной из сестер Доггет.
На следующий день Марджери Доггет и ее сестра Изобел покинули Лондон. У них нашлась причина, с которой не мог поспорить даже епископ: они отправились паломницами в Кентербери.
А пока они находились в отлучке, Марджери продолжала лечиться мазью, полученной от врача, и крайне удивилась, когда к моменту их возвращения та помогла.
Парламент 1295 года, который из-за широкого состава нередко называли образцовым,[35] успешно завершил свою работу к Рождеству. Бароны и рыцари обеспечили королю налог в виде одиннадцатой части своего движимого имущества, духовенство – десятую часть, а городские парламентарии, несомненно вдохновленные пылкой и преданной речью олдермена Барникеля, – добрую седьмую.
В тот же день олдермена могло бы развлечь заключение, к которому нехотя пришла Изобел Доггет: он будет отцом.
– Я точно беременна и уверена, что это Барникель, – сказала она сестре.
Сразу же после Рождества Дионисий Силверсливз начал испытывать жжение в интимных местах.
Ибо переспал он не с Изобел, а с Марджери.
Лондонский мост
1357 год
С приближением средневекового мира к последнему расцвету о двух вещах можно было судить наверняка. Во-первых, земная жизнь, столь изобильная и волнующая, была быстротечной. Болезни, войны, внезапная смерть подкарауливали на каждом шагу. Во-вторых, было познано устройство Вселенной, что несколько утешало. С тех пор, как его описал великий астроном Античности Птолемей, прошло больше двенадцати веков – и кто мог усомниться в столь древнем авторитете?
В центре Вселенной полагалась Земля. И хотя простолюдины – и даже некоторые моряки, боявшиеся заплыть за край, – считали ее плоской, мужи просвещенные понимали, что она шарообразная. Вселенная была организована в несколько концентрических сфер – прозрачных и потому невидимых, в составе которых двигалось по одной из семи планет: тревожная и призрачная Луна, резвый Меркурий, прекрасная Венера, Солнце, воинственный Марс, грозный Юпитер, мрачный Сатурн. Их обращение вокруг Земли осуществлялось в замысловатом танце, доступном астрономическому расчету. Снаружи находилась другая сфера, где пребывали звезды, которые тоже кружились, но крайне медленно. «За всем этим, – заявляли ученые, – присутствует сфера еще большая, своим движением понуждающая вращаться остальные. Сия же сфера, Primum Mobile – Перводвигатель, управляется рукой самого Бога».
Небеса не оставались безразличными к людям внизу. Кометы и падающие звезды были Божьими знамениями. Хотя Церковь не жаловала языческие суеверия, большинство христиан считалось со знаками зодиака. Каждая планета обладала характером, и его влияние на людей не подлежало сомнению. Аналогичным образом вся материя состояла из четырех элементов: воздуха, огня, земли и воды, в согласии с которыми пребывали четыре времени года и четыре телесные жидкости. Такой мистической связью сочетались все вещи в Божественном мироздании.
И если в этой упорядоченной Вселенной Земля находилась в центре, то было ли на земной поверхности место, достойное именоваться фокусом всей системы? В этом пункте мнения широко разнились. Одни называли Рим, другие – Иерусалим. Христиане Востока могли выдвинуть Константинополь, сарацины – Мекку. Но коренной лондонец, будучи спрошен, ответил не задумываясь. Все это никакие не центры Вселенной. Центром был Лондонский мост.
К тому времени Лондонский мост стал много больше простой переправы. За полтора столетия его перестроили в камне; длинная платформа на девятнадцати арках разрослась в массивную надстройку. Посреди тянулась проезжая часть, достаточно широкая для двух груженых повозок. Вдоль каждой стороны вздымались высокие дома с остроконечными крышами, выпиравшие и нависавшие над водой. Некоторые из них соединялись через проезд пешеходными мостиками. Пустым оставался лишь один пролет из девятнадцати – разводная часть, благодаря которой по реке проходили суда с любыми, даже самыми высокими мачтами. Была и пара больших ворот. Во внешних платили пошлины все «иностранцы», входившие в город. По центру стояла старая часовня Святого Томаса Бекета, разросшаяся до двухэтажного здания.
Вдобавок мост имел еще одну особенность: опоры, поддерживавшие арки, выстроили столь массивными, что они служили дамбой. Когда течение неспешно направлялось вверх по реке, это было едва ли заметно, зато когда устремлялось вниз, неполная запруда сдерживала натиск полноводного прилива. В такие периоды уровень воды на выходной стороне моста оказывался на несколько футов ниже, чем на входной, и каждый сводчатый проход бурлил, как мельничный лоток под бешеным водным напором. Иногда туда совались отчаянные лодочники, но шутки с этими порогами были плохи. Одна ошибка – и лодка переворачивалась, утонуть мог даже крепкий мужчина.
На Лондонском мосту выставлялись на всеобщее обозрение головы изменников, насаженные на пики. Государственные торжества ознаменовывались пышными шествиями по-над водой. Мост был сердцем города и всей Англии.
Солнечным майским днем тучное тело Гилберта Булла было втиснуто в короткую котту до пояса и сине-зеленые рейтузы.
Мост украсили гирляндами. На городской стороне ждали мэр и олдермены, облаченные в свои красные одеяния и меха; перед ними держали два городских жезла из золота и серебра. Им прислуживали предводители гильдий: одни – в костюмах своей гильдии, другие – со стягами с обозначением ремесел. Присутствовали каноники собора Святого Павла, чернорясники, серорясники и монахи, сестры и священники из сотни приходов, одетые столь празднично, сколь позволяли уставы. Вокруг же, заняв все мыслимые наблюдательные посты, стояли тысячи зрителей, напряженных в ожидании исключительного зрелища.
В город вели плененного короля Франции.
Последние десятилетия старинный конфликт между Францией и Плантагенетами вступил в новую и отличную фазу, описанную позднейшими историками как Столетняя война. Через брак и по праву родства Плантагенеты получили возможности претендовать на наследование французского престола, и хотя французы отвергли эти притязания, английские монархи с тех пор на протяжении поколений украшали свой герб французскими геральдическими лилиями – fleur-de-lys.
Англичане достигли и поразительных успехов. Король Эдуард III, достойный внук могущественного Эдуарда I, на которого был сильно похож, не раз побивал французов. Его старший сын, отважный Черный принц,[36] командовавший английскими рыцарями и лучниками в знаменитых битвах при Креси и Пуатье, прослыл величайшим героем со времен Ричарда Львиное Сердце. Под уверенным владычеством английской короны пребывали не только южные края Аквитании и виноградники Бордо. Порт Кале на севере Франции тоже стал английским городом, таможней и базой для широкой торговли шерстью, которую вела на Европейском континенте Англия.
Замечательнее всего то, что войны даже приносили прибыль. Английские купцы почти бесперебойно продолжали торговать с Фландрией, ганзейскими портами на Балтике, Италией и Бордо. Доходным делом стали и поставки для армий. А победы над французами принесли столько трофеев и выкупных денег от пленных рыцарей, что король Эдуард годами не испытывал нужды в налогообложении своего народа.
И вот ясным майским утром в Лондон прибывал пленником сам король Франции – человек утонченный и обаятельный, захваченный в прошлогоднем сражении. Явился и героический Черный принц, достойный предводитель нового ордена Подвязки, учрежденного отцом. Соблюдая всяческую любезность и больше смахивая на оруженосца, он трусил на своей лошади бок о бок с пленным монархом. Неудивительно, что лондонцы стеклись приветствовать сей безупречный цвет рыцарства.
– Выкуп будет роскошный! – заявляли они.
И в тот миг, когда процессия достигла мэра, Гилберт Булл, стоявший позади на склоне, набрался храбрости и обратился к девушке-соседке:
– Я решил жениться на тебе.
Та вскинула глаза:
– А можно мне хоть слово молвить?
– Нет, – ответил он любезно. – Вряд ли.
Она улыбнулась. Ей хотелось мужа, умеющего решать. Улыбнулся и он, благо в такой и нуждался.
Шестьдесят лет назад Уильям Булл в негодовании удалился от дел в Боктонское поместье, оставил торговлю и посвятил себя делам сельским. Так же поступили его сын и внук. Но следующему поколению, где оказалось два здоровых сына и только одно поместье, предстояло что-то менять. В материковой Европе его можно было разделить. Но английские короли, посчитавшие, что это затруднит сбор пошлин с их феодалов, все жестче настаивали на праве первородства и наследовании старшим сыном. И если Боктон отходил старшему, то как быть с младшим, Гилбертом?
Конечно, существовала Церковь. Но священничество уже почти целиком практиковало безбрачие, а к этому у юного Булла душа не лежала. Можно было сделать карьеру военного. В возрасте четырнадцати лет он отправился с Черным принцем и бился при Креси. Опыт оказался насколько захватывающим, настолько и страшным, но дал ему возможность увидеть суровую реальность войны.
– Правда в том, – сказал он по возвращении отцу, – что наши солдаты и командиры, когда не сражаются, рыщут по французской глубинке. Если я найду покровителя, то, может быть, и возвышусь, иначе же буду немногим лучше разбойника.
– Тогда ступай-ка в Лондон, – предложил родитель.
Торговля. В этом случае Англия опять же стояла особняком. Когда французский аристократ, как часто бывало, женился на купеческой наследнице, он брал ее деньги, но с торговлей никогда не связывался. Однако, несмотря на то что нормандские короли и Плантагенеты ввозили в Англию рыцарей, разделявших такие взгляды и по-прежнему составлявших костяк высшей аристократии, эти континентальные обычаи так и не укоренились. Торговец Булл выкупил Боктон всего через век с небольшим после Нормандского завоевания. Еще через столетие туда удалился Уильям Булл. Перед рождением Гилберта боктонские Буллы уже ничем не отличались от прочих джентри, среди которых попадались и рыцари, и бывшие олдермены, проживавшие в окрестных кентских поместьях. Они говорили по-французски не хуже, чем по-английски, иные кое-как писали на латыни, нанимали рыцарей охранять свои вотчины, как правило за наличные, а не на правах землевладения, и даже воспринимали аристократические предрассудки. Но они помнили, откуда взялось их богатство, а их младших сыновей, когда те возвращались в Лондон сколачивать новое состояние, продолжали считать джентльменами.[37] Англия, таким образом, оставалась феодальной, однако на северном острове спокойно уживалось весьма неоднородное общество англосаксов и датчан.
Молодой Гилберт Булл отправился в Лондон. Он стал торговать тканями – льном и импортным сукном. Располагая деньгами, высокопоставленными родственниками и друзьями, он вскоре преуспел и вот теперь нашел себе жену.
Разумнее выбора было не придумать – дочь крупного ювелира со связями в среде джентри, с солидным приданым. Она была невысока, миловидна и полна жизни, хотя большие темные круги вокруг глаз придавали ей вид чуть утомленный. Она полностью разделяла мировоззрение Булла и, насколько он мог судить, не привнесет в его жизнь никаких неприятностей. Они были обречены на счастливый долгий брак.
Гилберт был чрезвычайно покладистым малым. Решительно все считали его человеком надежным; как истинный Булл, он никогда не нарушал данного слова, а если украдкой почитывал книги и обнаруживал интерес к математике, то эти мелкие слабости пребывали под его полным контролем. Означало ли это, что в его упорядоченной вселенной не было изъяна? Быть может, только одно: мрачное воспоминание, общее для многих, и оно понуждало его к чрезмерной осторожности, избыточному стремлению держать окружающий мир в узде. Никто, однако, не совершенен – так говорил он себе с привычной основательностью.
1361 год
Была весна, зодиакальная пора Тельца – Быка, Булла. Два вечера подряд над горизонтом вставала Венера, лучившаяся любовью.
С утра пораньше прошел ливень, но теперь влажный ветер с юга мчал по бледно-голубому небу пушистые облака; на солнцепеке за рекой сверкал Лондон, и от земли поднимался пар. Двое мужчин стояли на южном конце Лондонского моста и смотрели на младенца.
Того посадили, прислонив к пустому бочонку у шумной дороги. Ребенок выглядел сытым и был завернут в белый платок, еще вполне чистый. Дитя казалось довольным, но родители не показывались.
– Бросили, а? – спросил мужчина помоложе.
Ему еще и двадцати не исполнилось, но темно-каштановая борода уже делилась надвое. У него было широкое умное лицо, глаза же будто вбирали все без остатка. Его спутник кивнул. Тот, кто оставил здесь младенца, наверняка рассчитывал, что кто-нибудь из прохожих сжалится.
– Сколько ему, по-твоему?
– Месяца три, – ответил Булл.
– Гилберт, он на тебя глядит. – (В малыше даже сейчас угадывался мальчик, и он, конечно, с интересом таращился на тучную фигуру Булла.) – Жаль его, – продолжил младший.
Нежеланные младенцы иногда заканчивали жизнь в реке.
Булл вздохнул. У него был большой дом. Он, безусловно, мог позволить себе взять малыша.
– Я бы приютил его, – начал он, – но риск…
Досказывать было незачем. Оба поняли.
Ребенок мог нести смерть.
Мрачная память. С первого появления миновало тринадцать лет. Астрономы предупреждали об ужасной катастрофе, но к ним не прислушались.
За год до того случился неурожай, и многие лондонские бедняки голодали. Зима выдалась лютой. А затем хлынул дождь. Дождь, не стихавший дни напролет. Дождь, которого хватило, чтобы Темза вышла из берегов и подступила к Ладгейту. Дождь, потоками сбегавший по склонам Корнхилла и переполнявший желобы Уэст-Чипа. Дождь, заливавший стоки, затоплявший улицы и превращавший проходы между домов в черные грязевые лужи. Дождь, наполнявший подвалы илом, вонь от которого пробивалась между половиц. Дождь, топивший по криптам крыс. Дождь просочился до самых печенок города. Но ни один город, даже Лондон, не мог содержать столько влаги, и когда ненастье наконец закончилось, древнее место могло лишь потеть накопленным злом, исторгая под желтоватым солнцем дыхание сырое, нездоровое и отвратительное.
А дальше, в начале того лета 1348 года, пришла чума.
Она успела опустошить значительную часть Европы и распространялась с удивительной скоростью. Черная смерть выкосила Британский остров, умертвив, вероятно, треть населения. Удар наносился неожиданно. На коже появлялись ужасные язвы и опухоли, за ними следовала лихорадка, потом забивались легкие, и через несколько дней, как правило, наступала смерть. Великий мор – так это было названо.
Для Гилберта то было тяжкое воспоминание. В день, когда болезнь достигла Лондона, он уехал в Боктон и жил там с семьей месяц. По распоряжению отца поместье было практически запечатано. Обитатели особняка и селения не выходили, пришельцев же не впускали. Всем скопом они выжидали, обозревая величественную панораму кентского Уилда. И чума Божьей милостью прошла мимо них.
Вернувшись в город, Булл обнаружил, что мир изменился. В глубинке, где собрала свою жатву Черная смерть, остановилась чуть не всякая работа, и землевладельцы соперничали между собой в поисках рук для обработки земли. Старая система крепостных сервов рухнула навсегда. В городах пустовали целые улицы с домами как частными, так и многоквартирными. Случилось и еще кое-что. Его любимая скончалась со всей ее семьей. Никто так и не сказал ему, где они похоронены.
Несмотря на урон, город восстанавливался поразительно быстро. Ничто не могло остановить лондонскую торговлю. Прибыли свежие иммигранты. Дети выживших начали заполнять зиявшую пустоту. Казалось, жизнь возвращалась в привычное русло. Но чума не миновала, она лишь затаилась. На протяжении трех веков она, как некий страшный вредитель вроде саранчи, вдруг объявлялась и на целый сезон нарушала безмятежную городскую жизнь, после чего столь же резко обрывалась. И никому не было ведомо, где она пряталась в промежутках, быть может в неких темных, зараженных закоулках или возвращалась с тучей, гонимой сырым ветром. Весной 1361 года она вспыхнула вновь. Пострадало несколько лондонских приходов. Много умерло в Саутуарке. И если этого ребенка бросили, то нельзя было исключить, что его родных унесла чума. Булл не спешил к нему прикоснуться.
– За неделю не было ни одного нового случая, – заметил его друг. – Будь он болен, уже помер бы. Я бы и сам его взял, но холост.
Однако Булл так и не стронулся с места.
Собеседники не заметили ни приближавшейся повозки, ни возмущения в луже воды. Повозка проехала, обдав их брызгами. Младший спешно отпрянул, но Буллу повезло меньше, и в следующий миг он горестно уставился на свой заляпанный грязью красный плащ.
Тут младенец засмеялся.
Оба удивленно вытаращились, но ошибки быть не могло. Круглое личико взирало на Булла с откровенной веселостью.
– Ну и забавный! – восхитился младший. – Гилберт, давай спасем его.
И Булл подхватил младенца.
Через несколько минут, когда мужчины расстались посреди Лондонского моста, Гилберт Булл уставился на сверток в руках.
– Надо же, на что подбил меня, негодяй, – буркнул он с улыбкой.
Со своим молодым другом он знался уж несколько лет: тот занимал младшую должность на королевской службе, хотя его отец и дед вели виноторговлю. Но Булл предполагал, что в прошлом это были сапожники, так как фамилия происходила от французского слова chaussures – обувь. Он души не чаял в молодом Джеффри Чосере.
– Твое имя – Дукет. Наше – Булл.
Это первые памятные слова, к нему обращенные. И как же огромен и внушителен был купец, их произнесший – беззлобно, но твердо. До этого момента малыш смутно предполагал, что являлся частью семьи. Теперь же понял – нет. В тот день родилась их дочь, а ему уже было пять.
Но кто же он? Его личность за несколько дней любезно установил юный Чосер.
– Я поспрашивал, – сообщил он Буллу, – и вроде выходит, что соседи нашли его в трущобах, где жили бедняки Дукеты. Все они перемерли от чумы. Поистине чудо, что он выжил. Его, как мы и думали, оставили на мосту, чтобы кто-нибудь подобрал.
Большей загадкой осталось собственно имя младенца. Поскольку ни одно дитя не могло попасть на небеса нехристем, а детская смертность была высока, младенцев обычно крестили сразу после рождения.
– Я спросил во всех местных церквях, – доложил Чосер. – Пустое!
Когда же они принялись судить да рядить, что делать, он осклабился:
– Назови его Джеффри! Я буду ему крестным отцом.
В три года мальчика ввели в Церковь – таков обычай конфирмации. В течение следующих нескольких лет он редко видел своего крестного, так как Чосер часто бывал в отъезде. Но детство ему выпало счастливое, пусть он и был лишь найденышем без настоящей семьи. Булл вел себя безупречно, а его жена приуготовилась играть роль матери, хотя и слегка отстраненно. Его тревожило только одно.
Он был необычным. Люди посматривали на забавную белую прядь в его волосах. Хуже того, добавилась и вторая диковина – странная кожаная перепонка между пальцев. Он часто украдкой искал ее у других, но не встретил ни разу. Однажды выяснил, что помощницу кухарки, толстую неразговорчивую девицу, тоже звали Дукет, и жадно спросил: «Не из моей ли ты семьи?» Но та лишь чавкала имбирным пряником, пока не пробубнила наконец: «Почем мне знать?»
Дом Гилберта Булла стоял почти посреди Лондонского моста на стороне верхнего бьефа. В четыре этажа с отвесной и высокой черепичной крышей, он был построен из дерева и гипсовой штукатурки, а балки темного дуба, как во многих богатых домах, украшались изящной резьбой. С углов, нависавших над шумной улицей, глазела дюжина забавных горгулий с лицами человеческими и мордами животными. На первом этаже размещалась контора. На втором, солнечном, находилась гостиная с огромным камином и дымоходом. Верхняя половина большого окна была забрана крохотными зеленоватыми стеклышками. Топили углем. Он лучше грел и меньше, чем древесина, дымил, будучи известен как морской уголь, ибо доставлялся судами с севера. Выше находились спальни, а над ними – мансарды. Кухарка спала в кухне на первом этаже; маленький Джеффри Дукет, слуги и ученики – в мансарде.
Но любимым местом Джеффри стала шумная кухня – огромный вертел у никогда не гаснувшего огня; почерневший от старости железный чайник; большущий деревянный чан с водой, ежеутренне наполнявшийся из ведра, с которым выходили к сверкающей Темзе; кожаное вместилище для живой рыбы; увесистый горшок меда – им кухарка подслащивала еду, – кадушка для солений и шкаф с приправами – Джеффри нравилось открывать склянки и вдыхать аромат.
А еще интереснее была стирка. Ее затевали раз в месяц. Посреди кухни ставили большое деревянное корыто с горячей водой, каустиком и древесной золой; льняные рубахи и простыни замачивали, толкли, прополаскивали и гоняли через каток, пока те не становились твердыми, как доски. Еще кухарка показала ему, как чистить мех.
– Вот жидкость, которой я пользуюсь, – объяснила она. – Беру вино и сукновальную глину. – Она дала ему нюхнуть, и он отшатнулся, тряся головой от острого запаха аммиака. – Потом добавляю немного сока зеленого винограда. И вот, смотри, отходит любая грязь.
Джеффри подолгу торчал на пороге кухни, наблюдая за розничными торговцами, которые являлись с товарами сразу после заутрени. Но особой забавой было бросать в Темзу щепочки. Он делал это из дворика, откуда в реку опускали ведро, и мчался через опасно забитую проезжую часть в другой двор, из которого пытался выследить их стремительное появление из-под арки.
А лучше всего ему бывало со своим кумиром.
В доме обычно жили ученики – дружелюбные, но слишком занятые, чтобы обращать внимание на маленького найденыша в кухне. Кроме одного. На десять лет старше Дукета, с каштановыми кудрями, карими глазами, наплевательским отношением ко всему вкупе с душевным обаянием, он представлялся мальчику божеством. Это был младший сын из богатого старого мелкопоместного семейства с юго-запада Англии. Отец отослал его в обучение к лондонской купеческой элите. «Настоящий маленький джентльмен», – с одобрением говаривала кухарка. Но Ричард Уиттингтон еще был в ученичестве. В старые времена богачи и сыновья граждан покупали или наследовали гражданство. Нынче же оно почти всегда приобреталось через гильдии. Те устанавливали стандарты, качество, условия труда и цены во всех отраслях. Ни один ремесленник, ни один купец не мог действовать, не состоя в гильдии. Эти сообщества главенствовали над уордами, городским советом и внутренним советом олдерменов. Гильдии, собственно говоря, и были Лондоном – от ничтожнейших ремесленных союзов до торговых гигантов вроде торговцев тканями, которые оспаривали друг у дружки контроль над городскими делами.
Уиттингтону нравился маленький Дукет. Подкидыш был несказанно бодр и резв, и ученик часто играл с ним. Научил бороться, боксировать, а вскоре открыл в нем и другое, одобрительно заметив: «Он сколько ни падает, сразу встает. Никогда не сдается!»
Иногда они бродили по городу. Чума проредила население, но Лондон по-прежнему кипел. И что за волшебный сумбур! Бывало, они ныряли в проулок и обнаруживали дом видного дворянина, чей герб развевался на шелковом стяге, выставленном из окна, тогда как слева и справа теснились деревянные вывески пекарей, перчаточников и трактирщиков. Даже дом самого Черного принца находился на улице, вполне обжитой рыботорговцами, и на его воротах, чтобы отбить запах, висели огромные плетеные корзины с травами. Богатство, нищета и средний достаток соседствовали; то же происходило со святым и мирским. Собор Святого Павла еще мог как-то отгородиться стеной, однако трущобы у церкви Святого Лаврентия Силверсливза, опустошенные Черной смертью, пришли в негодность и сменились помойкой, где беднота справляла нужду. Смрад заставлял курата прикрываться платком, пока он спешно отправлял службы.
Однажды они предприняли долгую вылазку, намереваясь найти источник поступления в город пресной воды.
Из-за приливов вода в Темзе бывала соленой и не всегда пригодной для питья. В свое время лондонцы пользовались малыми притоками – Уолбруком и соседним Флитом, но воды их грозили болезнями. Вдобавок к негодным шкурам, которые выбрасывали в Уолбрук скорняки, над узкой речушкой высилось слишком много домов, оборудованных garderobes, из-за чего вода утратила всякую прелесть. Что до Флита, тот вообще превратился в грязную канаву. Вверх по течению стояли сыромятни, где выделывали кожу, и Флит вонял из-за их сточных вод мочой и аммиаком. Затем его чернили пылью угольные баржи, разгружавшиеся у Сикоул-лейн. Возле Ньюгейта были бойни, и мясники сбрасывали в речушку потроха. К тому моменту, когда Флит добирался до водяной мельницы на стыке с Темзой, он представлял собой плачевное зрелище.
Посреди Уэст-Чипа стояло любопытное здание в форме миниатюрной замковой башни. С боков его по узким свинцовым трубам постоянно струилась пресная вода, приносимая небольшим акведуком. То был известный Грейт-Кондуит. Однажды воскресным днем Уиттингтон и мальчонка дошли, держась труб, до искристого источника, который питал его на склоне к северу от Вестминстера, на расстоянии двух миль.
Но если для мальчика все это были чудеса, они совершенно не удовлетворили его кумира.
– Гадость, – отзывался он о местах вроде церкви Святого Лаврентия Силверсливза. – Давно пора вычистить. – А о Грейт-Кондуите же выразился так: – Один акведук на такой город? Это никуда не годится. Лондон должен навести порядок. Иначе я наведу, когда придет время! – На вопрос, как он свершит такие дела, юный Уиттингтон спокойно произнес: – Я стану мэром.
– А как же стать мэром? – поинтересовался однажды Джеффри.
Вместо ответа Уиттингтон указал на прочное строение на Уэст-Чипе чуть ниже места, где некогда начинался еврейский квартал.
– Знаешь, что это?
Там, где когда-то жила семья Томаса Бекета, стояла красивая часовня в память о лондонском святом, выше виднелась ратуша.
– Здесь заседает гильдия торговцев тканями, – объяснил Уиттингтон. – Сначала становишься членом, потом, возможно, управителем уорда, а дальше – мэром. Все дело в гильдии.
И Дукет, взглянув на здание, подумал, что лучшая в мире доля – стать торговцем тканями, как Булл и Уиттингтон.
В возрасте семи лет Джеффри Дукета отдали в школу при церкви Сент-Мэри ле Боу. Он побаивался, но там его ждал приятный сюрприз. Хотя детей, конечно, обучали латыни, занятия теперь велись на английском языке.
Булл пришел в удивление. Тайком от мальчика он пожаловался Уиттингтону:
– В мое время были латынь и розги. Чем они провинились?
Читать бесплатно другие книги:
