Лондон Резерфорд Эдвард
Через несколько минут, когда они прошли Вестминстер и почти поравнялись с Ламбетским дворцом архиепископа, Роуланд толкнул ее и показал пальцем. Тут Сьюзен разглядела, что у ступеней привязана барка, а ее пассажиры вот-вот пройдут через большие кирпичные врата ко дворцу.
– Это Кранмер, – сказал он, и Сьюзен с любопытством присмотрелась к высокой, статной фигуре, выбиравшейся из барки.
Но вскоре ее вниманием завладело нечто другое. Мужчины выгружали солидный багаж, и она заметила, что четверо понесли большущий ящик, чуть ли не гроб.
– Кто-то умер? – спросила она.
Тут Томас без всякой видимой для нее причины начал посмеиваться.
– Не вижу ничего смешного, – заметила она. – Люди, знаешь ли, умирают.
Но тот уже хохотал.
– Мог бы и объяснить, – произнесла она раздраженно.
– Маленький секрет Кранмера, – бросил Томас и ухмыльнулся. – Тсс!
– Ты пьян, – вздохнула Сьюзен.
– Может, и так, сестрица. – Его глаза налились кровью.
Мередит несколько секунд молчал. Затем гроб внесли в сторожку, и Томас снова прыснул. Он доверительно проговорил:
– Обещаешь молчать, если я скажу, что там такое, в ящике?
– Пожалуй, – ответила она нехотя.
– Госпожа Кранмер, – осклабился Томас. – В ящике его жена.
Сьюзен на миг онемела. Конечно, священники грешили, хотя английское духовенство в этом смысле в последнее время подтянулось. Но чтобы архиепископ содержал женщину…
– У Кранмера есть любовница? – уточнила она.
Однако Томас помотал головой:
– Не любовница, а законная жена. На самом деле – вторая. Они поженились до того, как он стал архиепископом.
– Но знает ли король Генрих?
– Да. Не одобряет. Но ему нравится Кранмер. Опять-таки он нужен, чтобы узаконить брак с Болейн. Поэтому он обещал Кранмеру хранить тайну. Вот почему никто не видит госпожу Кранмер. Когда он выезжает, она сопровождает его в ящике. – Он снова рассмеялся. У него слегка заплетался язык. – Ты не находишь это забавным?
Сьюзен посмотрела на Роуланда, но тот продолжал напевать и явно пропустил сказанное мимо ушей. И хорошо.
– Должно быть, распущенная женщина, – произнесла она с отвращением.
– Вовсе нет, – возразил Томас. – Весьма почтенная. Кранмер женился на ней, когда учился в Германии. По-моему, ее отец – пастор.
– В Германии? – нахмурилась Сьюзен. Пастор? Она не сразу осознала, что это значило. – Лютеранский пастор? Ты хочешь сказать, – продолжила она потрясенно, – что эта женщина, которая замужем за нашим архиепископом, лютеранка? – Тут ей пришла в голову мысль еще худшая. – Но кто же тогда сам Кранмер? Может, и он тайный еретик?
– Скромный реформатор, – заверил ее Томас. – Не больше.
– А король? Он же втайне не сочувствует протестантам?
– Святые угодники, конечно нет! – воскликнул тот.
Но Сьюзен полагала, что так и есть. Впрочем, она заметила, что разговор отрезвил его. Томас даже слегка всполошился. На том бы она и отстала, не посети ее вдруг ужасная догадка.
– А ты, Томас? – повернулась она к нему. – Ты сам-то кто?
Вот теперь брат протрезвел. Она посмотрела ему в глаза, но Томас потупил взор и не ответил.
Для Томаса, как и для многих других, обращение состоялось в годы студенчества, хотя радикальную смену его взглядов было не вполне правильно называть обращением, так как он не перешел в другую веру.
В действительности процесс протекал незаметно. Кое-чем Томас легко делился со Сьюзен и Роуландом во время их бесед в Челси, например естественным для ученого желанием очистить библейские тексты, понятным для мыслителя неприятием идолопоклонства и суеверия. Но за этим таилось нечто более радикальное и опасное, и вдохновитель этих идей – по крайней мере, для Томаса – умещался в одном слове: Кембридж.
Из двух великих университетов Кембридж всегда был радикальнее Оксфорда, где придерживались традиций. И когда кембриджцы, вдохновленные Эразмом – ученым эпохи Ренессанса, – обратили свои взоры к пошатнувшемуся колоссу Средневековой церкви, они быстро добрались до основ и подвергли анализу даже священные доктрины.
Томас навсегда запомнил тот первый раз, когда столкнулся с нападками на главную доктрину Пресуществления – чудо евхаристии. Он знал, разумеется, что Уиклиф и лолларды ставили ее под сомнение. Ему было известно, что ее отрицали современные европейские еретики-протестанты. Но, услышав кембриджского ученого, он был потрясен.
– При обсуждении этого вопроса речь обычно шла о деталях, – указал тот. – Действительно ли Бог всякий раз дарует чудо каждому священнику? Или, выражаясь в более философском ключе, как могут Святые Дары одновременно являться хлебом и Телом Христовым? Но все это, – заявил он уверенно, – суть ненужные спекуляции. Мои доводы намного проще и опираются на то, что действительно сказано в Библии. Господь наш велит ученикам возобновлять эту часть Тайной вечери только в одном Евангелии из четырех и речет следующее: «Сие творите в воспоминание обо Мне». Больше ничего. Это поминовение. И все. Зачем же тогда мы изобрели чудо?
Ко времени, когда Томас Мередит расстался с бодрящей восточноанглийской атмосферой Кембриджа, он уже не являлся убежденным католиком.
Будучи вынужден определить свою позицию, он был бы должен отнести себя к партии реформаторов. А это весьма немалая группа. Хотя интеллектуальной основой был Кембридж, в Оксфорде тоже формировался кружок вокруг восходившего светила – Латимера. Там были прогрессивные церковники вроде Кранмера, некоторые видные лондонцы, сочувствовавшие придворные аристократы, включая отдельных родственников королевы Анны Болейн, и даже, как выяснил Томас, секретарь Кромвель. Это была элита. Английские простолюдины в своем большинстве придерживались взглядов старых и привычных. Реформаторы, как обычно бывает, не отзывались на глас народа, а просто решили улучшить последний.
– Не знаю, лютеранин ли я, – признался недавно Мередит Кромвелю, – зато знаю точно, что хочу радикального очищения религии.
Однако в Англии был только один человек, способный изменить народную веру, – король. Как было реформаторам переманить в свой лагерь того, кто объявил себя Защитником Веры?
– Мы уповаем на удобный случай, – сказал Кромвель. – Только и всего. В конце концов, – напомнил он, – кто мог предугадать, когда все началось, столь поразительный итог истории с Болейн? Тем не менее для нас, реформаторов, он оказался редким подарком, ибо вынудил короля порвать с Римом. Мы можем опереться на это.
– Пусть король отлучен, – возразил Томас, – пусть терпит выходки Кранмера, коли тот ему нравится, но все равно, похоже, ненавидит еретиков ничуть не меньше, чем прежде. Он и на дюйм не продвинулся к реформам.
– Терпение, – буркнул Кромвель. – На него можно повлиять.
– Но как? – вскричал Томас. – Какими доводами?
Кромвель лишь улыбнулся.
– Вижу, – заметил он, качнув головой, – что ты все еще ничего не знаешь о государях. – Кромвель спокойно посмотрел ему в глаза. – Если хочешь повлиять на государя, юноша, то забудь о доводах. Изучай человека. – Он вздохнул. – Генрих любит власть. В этом его сила. Он крайне тщеславен. Ему хочется выглядеть героем. В этом его слабость. И он нуждается в деньгах. Это его потребность. – Глазки Кромвеля сверлили Томаса. – Мы горы свернем тремя этими рычагами. – Теперь он улыбнулся. – Мы можем даже, юный Томас Мередит, осуществить в Англии религиозную реформацию. – Он потрепал молодого человека по руке. – Дай мне срок.
Поэтому сейчас, глядя в тревожное лицо сестры, Томас гадал, как ответить. Он уже достаточно протрезвел, чтобы в ужасе осознать, что выболтал слишком многое. Придется идти на попятную.
– Я не протестант, – заверил он ее. – Как и никто другой при дворе. – Он улыбнулся. – Ты слишком много переживаешь.
Но она видела его глаза. И понимала, что он лжет. Хотя Сьюзен ничего не сказала, ей было больно осознавать, что, совершались ли циничные маневры при дворе или нет, с этого дня она больше не может доверять брату.
Сьюзен была расстроена, разочарована, но не позволила этому делу завладеть ее мыслями. К счастью, Роуланд не участвовал в беседе. Она же не стала его просвещать. Если Томас в известном смысле был для нее потерян, она не хотела возлагать бремя своей печали на мужа, который трудился не покладая рук. Она напомнила себе, что должна быть ему достойной женой и опорой.
Женщина испытывала опустошенность лишь иногда, оставаясь дома одна. Она признала в этом чувстве нравственное одиночество. Ей отчаянно хотелось снестись хотя бы с Питером, но тот сообщил в последнем письме, что достаточно оправился для паломничества к каким-то великим святыням, и она даже не знала, куда писать. Пока же Сьюзен продолжала время от времени принимать в доме Томаса, смотреть на его забавы с детьми и притворяться, будто все в порядке.
Идея посетить Гринвич принадлежала Сьюзен. Ей всегда хотелось осмотреть величайший дворец. Узнав же одним осенним днем, что короля Генриха не будет, а Томас и Роуланд поедут туда по делам, она напросилась в спутницы.
День радовал. Томас обвел их вокруг огромного прибрежного дворца. Он даже обеспечил им покои для ночлега, чтобы вернуться в Челси утром.
Незадолго до заката троица поднялась по широкому зеленому склону за Гринвичским дворцом. Они быстро дошли до окраины Блэкхита и вернулись на вершину склона посмотреть на заход солнца. Вид открывался поистине замечательный. Чистое небо над головой; с востока, от эстуария, задувал прохладный ветерок, тогда как на западе раскинулись длинными тяжами серые облака с пламеневшими краями. Ниже ловили последние солнечные лучи дворцовые башни. Слева просматривался весь Лондон, а дальше на запад струилась золотистая лента Темзы. Они любовались несколько минут, затем, когда солнце скрылось за облаком и пейзаж окрасился в серый цвет, Томас вдруг указал на дептфордскую верфь, что была выше по течению, и воскликнул:
– Смотрите!
Ни один монарх не делал для флота больше, чем король английский Генрих VIII. Там стояло несколько кораблей, включая огромную шестисоттонную «Мэри Роуз», но гордостью флота был «Генрих милостью Божьей», крупнейший на тот день английский военный корабль. Он только-только скользнул в реку, вынырнув из леса мачт у дептфордских верфей.
Сьюзен, обмирая до немоты, следила за выходом четырехмачтового корабля на середину реки. Матросы любовно называли его «Великим Гарри».
– Весит за тысячу тонн, – благоговейно пробормотал Томас.
Казалось, что корабль затмил собой самую реку.
Затем «Великий Гарри» вдруг развернул церемониальные паруса, украшенные золотом. В сей же миг сквозь прореху в западном облаке прорвался, словно в ответ, сноп солнечных лучей. Он волшебным образом объял корабль с его парусами и золотисто-красным свечением на фоне темневшей реки, и тот уподобился сказочному судну – блистательный, нереальный и столь прекрасный, что у Сьюзен захватило дух. Видение длилось около минуты, пока солнце не скрылось вновь.
Таким бы это чудесное зрелище и сохранилось в памяти Сьюзен, если бы капитан не пошел еще на один маневр. Как только солнца не стало, по всей длине корабельного борта резко распахнулись затворы, выстроенные в два ряда, и из темных глубин выскочили жерла двух десятков пушек, вмиг превратившие большой корабль из золотистого призрака в свирепую и мрачную машину войны.
– Такая пушка может разнести дворец в щепки, – восторженно заметил Томас.
– Великолепно, – согласился Роуланд.
Но Сьюзен военный корабль наполнил ужасом. Она вспомнила другое преображение, которое наблюдала в летнем саду. Казалось, что корабль золотой и корабль суровый с его тупыми и грозными пушками суть два лика самого короля. И пока мужчины довольно следили за медленным движением «Великого Гарри» вниз по течению, ей было до странного неуютно. Легкую дрожь, пробежавшую по телу, она приписала действию восточного ветра, от которого уже становилось зябко.
Молодой человек подошел к Томасу, когда они стояли в передней, где обшивка темного дерева приятно блестела в свете свечей.
– Секретарь Кромвель будет ждать вас утром, – сообщил он глухо и с улыбкой продолжил: – Решено. Нам предстоит быстро составить новый парламентский акт.
Не понимая, в чем дело, Сьюзен взглянула на Роуланда, но и тот пребывал в неведении. Тут она даже впотьмах заметила, что Томас зарделся.
– Что за парламентский акт? – спросила она живо.
Молодой человек секунду колебался, но потом усмехнулся и произнес:
– К ночи это перестанет быть секретом, так что могу сказать. Он будет назван Актом о превосходстве.
– О чем же он? – поинтересовалась Сьюзен.
– Ну, Томасу лучше знать, – ответил он бодро, – но главные положения таковы… – И молодой человек пустился в объяснения.
Сначала Сьюзен не улавливала смысла этого нового акта. В нем будто заново перечислялись уже свершенные Генрихом деяния в ссоре с папой: присвоение причитавшихся Риму средств, обеспечение наследования и многое другое. Но по мере того как молодой человек продолжал, глаза Сьюзен открывались все шире.
Тут наконец подал голос Роуланд:
– Ни один король не выступал с такими притязаниями!
Властью своего нового титула «высший глава Церкви» Генрих намеревался не только присваивать все сборы и назначать епископов и даже аббатов – такие попытки уже предпринимались могущественными и алчными средневековыми королями. Кроме того, он лично утверждал все доктрины, всякую теологию, ведал всеми духовными вопросами. Такое не приходило в голову ни одному средневековому государю. Он собирался, таким образом, одновременно быть королем, папой и церковным советом. Это была дерзость. И, словно желая нанести последнее оскорбление, он произвел Кромвеля в наместники и поставил его над всей Церковью – священниками, аббатами и епископами, которым предстояло отчитываться во всех делах перед суровым королевским секретарем.
– Король приравнивает себя к Богу! – воспротивился Роуланд. И тихо добавил: – Это будет концом Церкви, какую мы знаем.
– Генрих – добрый католик, – ответил Томас, переходя в оборону. – Он защитит Церковь от ереси.
Сьюзен молчала.
– А вдруг король передумает? – не отставал Роуланд. – Вдруг Генрих захочет упразднить реликвии? Или перекроить мессу? Что, если он возьмет и перейдет в лютеранство?
Никто не ответил.
– Понимаете, будет и еще один акт, – продолжил молодой человек. – Акт об измене. В ней будет повинен любой, кто посмеет возразить против Акта о превосходстве. Это означает смерть, – пояснил он без всякой нужды.
Сьюзен начала дрожать и посмотрела на Роланда.
– Мы не изменники, – сказала она твердо, как только могла. – Если акт примут, мы подчинимся.
Но Роуланд не поднимал глаз.
Женщина понимала, что чувствовал супруг, пока шли недели и Акт о превосходстве рассматривался в парламенте. Она испытывала то же, но знала, что не имеет права это показать. Сьюзен попала в поистине странное положение защитницы короля, единомышленницы брата, которого подозревала в еретичестве, – все, что угодно, только бы переломить критику мужа.
– В практическом смысле это ничего не меняет, – убеждал его Томас снова и снова. – Дело не только в том, что Генрих – верный католик, даже самые умеренные реформы будут рассматриваться епископами и парламентом. Вере ничто не грозит.
Противников в парламенте нашлось меньше, чем ожидала Сьюзен. Она поняла, что причиной тому отчасти была позиция, изложенная ей женой соседа. «Пусть лучше Церковью руководит наш английский Гарри, чем какой-нибудь итальянец из Рима, который ничего про нас не знает», – заметила та. Другие же, подозревала Сьюзен, – и даже епископы вроде Кранмера – могли быть тайными реформаторами, считавшими, что смогут добиться большего в обособленной Английской церкви. Но в первую очередь она поняла, наблюдая за беспощадным секретарем Кромвелем в действии, основную причину, по которой парламент покорялся королевской воле. Страх. И Сьюзен, вспоминая «Великого Гарри», под позолотой которого таились смертоносные пушки, в душе понимала, что мрачный государственный корабль продолжит плавание.
– Мы должны подчиниться закону, – тихо говаривала она.
Скромным утешением являлось только одно. В отличие от весенней истории с узакониванием престолонаследия, никто не заговаривал о поголовной обязанности присягать. Вздумай кто-то из подданных Генриха порицать новый акт публично, это было бы изменой, но несогласные могли, по крайней мере, страдать молча.
Этому, как сознавала Сьюзен, и предавался ее дорогой супруг. Он выполнял свою работу механически; какое-то время казался смертельно больным и утратил былую живость, хотя впоследствии немного взбодрился. Когда осень сменилась зимой, он погрузился в угрюмое безмолвие и даже в постели вел себя иначе – любострастие сохранилось, а радость исчезла. Что касалось Сьюзен, то она смотрела на детей и терпела, стараясь не обнаружить понимания его правоты и зная, что должна любой ценой защитить семью.
Год близился к концу, и ей отчаянно не хватало Питера.
Холодным декабрьским днем Сьюзен отправилась в город. Она зашла на Патерностер-роу – улочку возле собора Святого Павла, где обосновались книготорговцы. Там она купила Роуланду книгу в подарок на Рождество. Довольная приобретением, она направилась по Чипсайду и по наитию свернула в переулок близ Сент-Мэри ле Боу. Через несколько секунд она вошла в церковь Святого Лаврентия Силверсливза.
До чего же тепло было в этой церкви с темной крестной перегородкой, витражными окнами и десятком свечей, мерцавших перед статуей Пресвятой Девы! Благоухало ладаном. Церковь хорошо передавала самую суть праведного служения ее брата. Закрыв глаза, она почти ощущала его присутствие.
А потому слабо вскрикнула, когда обернулась и увидела, что тот стоит рядом.
1535 год
В январе 1535 года секретарь Кромвель получил неприятное сообщение из Рима. Несколькими месяцами раньше скончался слабый и нерешительный папа Климент VII, его место занял новый понтифик. От него не было слышно ни слова, пока не подоспело секретное донесение, которое, однако, оказалось шокирующим.
– Он собирается сместить вас, – сказал Кромвель королю.
Похоже, соответствующие письма уже разослали королю Франции и германскому императору. Генрих, постоянно показывавший зубы, оказался в смертельной опасности, не говоря уже о том, что эти могущественные силы могли вторгнуться на остров и отобрать у него королевство. Решатся ли они на это?
– Могут и соблазниться, – рассудил Генрих, – коль скоро решат, что в стране раскол и люди будут приветствовать их.
– Что вы прикажете делать мне?
– Ничего особенного, – улыбнулся король. – Нам следует раз и навсегда показать им, кто в Англии хозяин.
Холодным, но ясным февральским днем Питер покинул Чартерхаус и навестил своих родных в Челси. Сьюзен отметила замечательный факт: само возвращение Питера в Лондон уже изменило атмосферу в доме. Она испытала чувство надежности и благополучия. Ожил и Роуланд, а Сьюзен, как бы ни сомневалась в Томасе, решила отвергнуть эти мысли хотя бы сейчас.
– Воссоединим семейство, – заявила она. – Томас тоже должен прийти.
Несколько дней она наводила порядок, начищая до блеска все подряд: дерево, олово, металл. Обшила новыми кружевами детскую одежду и гордилась собой, когда долгожданный день наступил.
Главным торжеством должен был стать семейный обед вскоре после полудня; почетным же блюдом, как пристало всякой английской семье, способной себе это позволить, – жаркое, и много.
– Лебедь, – постановил Роуланд.
Состоятельным лондонцам разрешали держать на Темзе собственных лебедей, и он за последний год сделался гордым обладателем нескольких.
– Неделю будем есть! – рассмеялась Сьюзен.
И с утра пораньше приготовила огромную птицу.
Питер прибыл на барке и не успел шагнуть на маленький причал, как уже обнимался с детьми, подхватывая каждого по очереди. Он сердечно улыбнулся всем и, с сестрой под руку, чрезвычайно бодро зашагал по тропинке к дому.
Глаза искушенного приходского священника подмечали все. Он похвалил маленький сад, восхитился домом, выразил восторг по поводу скромно пополнявшейся библиотеки. В мгновение ока он подружился с детьми.
Томас пришел ближе к полудню, и вскоре все собрались за большим дубовым столом. Сьюзен испытала великую радость от простой молитвы Питера и вида Роуланда, разрезавшего огромного лебедя. Улыбался и Томас.
– Вы по-прежнему похожи, – заметил он.
– Я сохраняю преимущество в весе, – отозвался Питер.
– Не такое уж большое, – рассмеялся Роуланд.
По ходу трапезы Питер развлекал их рассказами о Риме и прочих религиозных местах и святынях, которые он посетил, включая Ассизи в Италии и Шартр во Франции.
– Я бы дошел до святого места Компостелы, – заметил он. – Но Испания слишком далеко.
– А видел ли ты в этих святых местах чудесные исцеления? – осведомился Томас с некоторым недоверием.
– Да. Одна женщина исцелилась в Ассизи, – ответил тот кротко.
Они просидели долго, беседуя на эти увлекательные темы. Придворные циники и тайные еретики могли делать что угодно – у Питера на все находились слова спокойные и мудрые, и Сьюзен внезапно показались не столь уж важными даже король с его бедами и ее собственный страх, вызванный Актом о превосходстве. Это все преходяще. Вера же устоит. Именно в этом заключалась благая весть, принесенная Питером. Она в том не сомневалась.
Но когда сгустились февральские сумерки, а дети отправились играть наверх, Питер спокойно повернулся к Томасу и с легким упреком во взгляде осведомился:
– Итак, Томас, правдивы ли слухи, которые доходят до нас в Чартерхаусе? – Видя, что Сьюзен и Роуланд ничего не поняли, он мягко пояснил: – Король и секретарь Кромвель намерены удостоить нас особого внимания.
Приходилось признать, что это был логичный шаг. Сам Питер объяснил его очень просто:
– Генрих хочет утвердиться абсолютным хозяином в своем доме. Его Акт о превосходстве прошел через парламент и принят епископами, многие из которых, конечно, суть его люди. Но остается несколько заноз, ему досаждающих. Есть Мор, Фишер и Уилсон. Но кроме них – упрямые духовные заведения вроде Чартерхауса и некоторые братства, весной присягнувшие неохотно. Поскольку любое инакомыслие ныне слывет изменой, Генриху пришла в голову светлая идея запугать всю эту надоедливую публику какой-нибудь присягой пока неизвестного нам содержания. Она, предположительно, принудит признать все его притязания на превосходство. – Питер помедлил и строго взглянул на брата. – Правильно ли я понял?
– Это свежая идея, – ответил тот. – Присягнуть предложат только тем, кого ты упомянул. Остальных не тронут. – Он глянул на Роуланда.
– Мы польщены таким вниманием, – сухо произнес Питер.
Сьюзен заметила, что Роуланд помрачнел.
– Как ты поступишь, Питер? – спросил он.
– Сделаю, как велит настоятель. Это мой долг, коль скоро я вступил в орден.
– А как он велит?
– Я не знаю. Он собирается встретиться с главами других картезианских домов. Думаю, посоветуется и с братией. Так будет правильно.
Ненадолго воцарилось молчание. Затем Роуланд тихо осведомился:
– А как бы ты сам решил, Питер, если бы был настоятелем?
– Я? – Тот даже не задумался. – Отказался бы.
Сьюзен похолодела.
– Нельзя! – вскричала она. – Это стало бы изменой!
– Вовсе нет, – возразил он хладнокровно. – Парламент решает много чего. Он может, конечно, рассудить о престолонаследии. Но парламент не вправе изменить отношение человека к Богу. Если они считают это изменой, то ничего не поделать. Что касается меня, не забывай, что я уже давно присягнул власти высшей. – Он добродушно смотрел на Сьюзен и буднично продолжил: – Увильнуть, знаешь ли, не удастся. Генрих пытается захватить духовную власть, а нельзя. Соболезную. Если же говорить об этой затее Кромвеля, то он наместник. – Питер произнес это слово с легким презрением, неотрывно глядя на Томаса. – Церковь духовная под началом у королевского лакея? Неприлично. Конечно, я не могу это принять.
– Ты смерти ищешь? – удивленно поинтересовался Томас.
Но брат лишь с легким нетерпением повел плечами:
– Ищу? Нет. Зачем мне ее искать? Но чего ты от меня хочешь? Присягнуть этой бессмыслице? – Питер обратился к Сьюзен и Роуланду: – Беда быть во власти, как Томасу. Сами видите, как это трудно. Добиваются своего и рано или поздно обязательно забывают свои принципы. – Он вновь повернулся к Томасу. – Дело, мой друг, бывает либо правым, либо неправым.
– Что же в таком случае делать человеку вроде меня? – еле слышно произнес Роуланд.
Сьюзен в страхе смотрела на Питера. Он заметил и понял, но выражение его лица не изменилось, покуда он хладнокровно изучал обоих.
– Я полагаю, – начал он вежливо, – что мирянам незачем встревать в это дело. Вызов брошен монахам – нам и отвечать.
– Но если это неправильно, – заговорил Роуланд, – то разве не обязан всякий христианин… – Его голос увял.
– Нам заповедано не искать мученичества, – мягко ответил Питер. – Это духовное заблуждение. – Он улыбнулся. – Семейный человек, обремененный Богом ответственностью… – Питер потянулся и накрыл ладонью руку Роуланда. – Я бы предоставил это монахам. Для этого мы и существуем.
Сьюзен облегченно вздохнула.
– А если меня попросят присягнуть? – не отступал Роуланд.
– Не попросят, – отрезала она.
Но Роуланд не удовлетворился. Он неуверенно посмотрел на Питера. «Боже, прошу тебя, – взмолилась Сьюзен, – ответь ему правильно!»
Питер взирал на него задумчиво.
– У тебя жена и дети, – произнес он негромко. – Я не могу указывать, как тебе поступать.
Этого было мало. Сьюзен тщетно ждала большего. И вот она, в ужасе глядя на них обоих, таких похожих, едва не завопила: «О Питер, зачем ты только вернулся?»
В Большом холле Хэмптон-Корта стояли двое: Карпентер гордо показывал Дэну Доггету плоды своего труда. Строение вышло грандиозным. Дворец, возведенный Уолси, и так был велик, но Генрих ежегодно надстраивал его, и не было новшества краше холла. Тот занимал целую сторону внутреннего двора и был в три этажа высотой. В дальнее окно – громадное, мозаичное, подобное гигантскому стеклянному пролету – вливался приглушенный свет. Кирпичную кладку снаружи расписали красками, и даже раствор между кирпичами был серым. Пол из красной плитки, стены забраны огромными гобеленами с геральдическими рисунками. Но самое захватывающее впечатление производила внушительная крыша со стропильными ногами. На нее-то сейчас и указывал гордый Карпентер.
Английская готическая крыша с консольными балками – это не просто крыша, а целое сооружение. Этот удобный шаблон настолько понравился всем, что сохранялся веками даже без особой строительной надобности. Высокая, но прочная; покрытая искусной резьбой, но массивная, стропильная нога воплощала все, что нравилось английской душе. Такое сооружение возвели в Вестминстер-Холле еще на заре времен. Все лондонские гильдии и компании, способные позволить себе холл, мечтали об этой ноге; их роскошными образчиками похвалялись Оксфорд и Кембридж.
Деревянная крыша с подбалочником представляла собой простую последовательность неполных арок вроде стенных кронштейнов, надстраивавших одну и выраставших из другой. Сооружая эти кронштейны рядами от стен большого зала и стягивая их сверху здоровой балкой, легко удавалось покрыть большое пространство и подпереть тяжелую крышу.
Вид был и впрямь великолепный. По всей длине зала выстроилось восемь таких мощных дубовых конструкций, деливших крышу на семь отсеков. В основании каждой имелся большой деревянный выступ. Концы кронштейнов украсили орнаментами. И все это, вместе взятое, вкупе со множеством прочих деталей, отсвечивало роскошной резьбой, выполненной по дубу.
– Тут есть и мои, – сказал Карпентер.
Отчеты о работах в Хэмптон-Корте велись столь безупречно, что каждый дюйм росписи, плотницкой работы и каменной кладки за все эти годы был учтен с указанием имени работника и жалованья, ему причитавшегося. Карпентер, таким образом, уже обрел бессмертие, не зная о том.
– Ну, что слышно о твоем папаше? – спросил мастеровой у зятя, когда они покинули холл. – Прижился в новой обители?
Теперь уже Дэну удалось его удивить.
– Да вроде перековался.
Причиной этого чуда явилось, похоже, прибытие в Чартерхаус отца Питера Мередита. Никто не понимал, как ему это удалось; возможно, дело в духовном влиянии, а может, он просто составлял старику компанию, но не прошло и недели, как Уилл Доггет прикипел к священнику.
– И пока с ним отец Питер, старик совершенно счастлив, – сказал Дэн. – В жизни не видел ничего подобного.
– Будем надеяться, что отче останется, – отозвался Карпентер.
За воротами Ньюгейт и чуть западнее Холборна стояла скромная каменная церковь Святой Этельдреды в честь святой англосаксонской принцессы, жившей на острове без малого тысячу лет назад. В Средние века илийские епископы построили рядом свою лондонскую обитель. Они окружили ее большой стеной и превратили церковь в свою часовню, но та оставалась открытой для всех верующих, дерзавших искать духовного обновления в ее серых стенах.
Погожим днем в начале марта Роуланд Булл, по пути из Чартерхауса к Вестминстеру по Ченсери-лейн, заметил высившуюся над епископской стеной крышу церкви Святой Этельдреды и по внезапному наитию решил зайти.
Он миновал ворота. В воздухе пахло весной. Набухли первые почки, у тропинки к часовне понемногу расцветали белые и фиолетовые крокусы, в траве же на склоне желтели редкие нарциссы. Витал и слабый, но острый аромат свежевозделанной почвы. Церковь Святой Этельдреды состояла из двух частей. Верхняя, значительно возвышавшаяся над уровнем земли, представляла собой красивую часовню с большим окном. Оно занимало основную часть западной стены. Нижняя, именовавшаяся криптой, уходила вниз всего на несколько ступеней и нередко использовалась для служб, хотя и была меньше часовни. Обнаружив нижнее помещение пустым, Роуланд вошел.
В крипте царила тишина. Слева виднелся небольшой алтарь, возле которого в тени чуть теплилась лампада. Крипта слабо освещалась окном зеленого стекла в дальнем конце в верхней части стены. Непосредственно под ним стояла старая каменная купель, покрытая саксонской резьбой. Посреди крипты имелись скамьи и подушечки для преклонения колен, на которые Роуланд и опустился для молитвы.
Он был исполнен многих тревог. Встреча с Питером не принесла утешения. Монахи Чартерхауса молились о знаке. Настоятель собирался просить Кромвеля дозволить им дать менее спорную присягу. «Но он откажется, – предупредил Питер. – Нас хотят сломить». Картезианцам предстояло либо подчиниться воле Генриха, либо быть обвиненными в измене. Роуланду все не верилось: чтобы праведных картезианских монахов да казнить как преступников? Мысль была до того нелепа, что казалась бредом. Неужто король Генрих мог совершить такое? «Конечно, – сказал Питер. – Кто же его удержит?» Но умереть смертью изменника? Это была страшная участь: только немногие счастливчики шли на плаху. Большинство же казнили на жестокий средневековый лад: сначала вешали, а потом все еще пребывающему в сознании выпускали кишки и отрубали конечности. Роуланд представил это душераздирающее зрелище и содрогнулся.
Пытаясь отогнать видение, блуждая взором по крипте, он остановился на мерцавшей в тени лампаде. Огонек будто безмолвно напоминал, что христианская вера могла привести к мученичеству. Разве его обожаемая вера не опиралась на точно такую жертву?
А после ужаса, после смерти – что дальше? Вечное блаженство, отвечал огонек. Спасение. Роуланд надеялся, что это так. Он верил всем сердцем, что так и будет. Но сомневаться склонны даже истинные праведники. А вдруг и не так? Что, если человек лишался единственной жизни и понапрасну отправлялся в вечную ночь? Отвернувшись от зернышка света, он остановил взгляд на старой купели в дальнем конце крипты. Она была исполнена умиротворения, нежась в лучах зеленоватого света, и кротко возвещала расцветавшую снаружи весну. Он подумал о домике в Челси, библиотеке, жене и детях. О том, сколь драгоценны они для него. С внезапным изумлением Роуланд понял, сколь сильно хочет жить.
Он долго простоял на коленях и раз или два возводил очи, шепча: «Боже, укажи мне путь».
Когда наконец явился ответ, то он не стал ни озарением, ни даже шепотом от алтаря. То была память о словах, произнесенных Питером в день, когда они впервые обсуждали сложившееся положение в Челси: «Дело, мой друг, бывает либо правым, либо неправым».
О том, что надлежало делать, в итоге подсказал даже не ум юриста, а нечто потаенное, инстинктивное. Либо верно, либо ложно; правда или кривда, черное или белое. В нем заговорила не ученая вера, но поколения англосаксонских Буллов. Королевское требование – кривда. Добавить к этому нечего. Он либо верующий христианин, либо нет. Вот оно. Роуланд испытал облегчение.
Но оставались Сьюзен с детьми и его моральные обязательства. Тут к делу подключился законник. Еще одно требование, которое придется удовлетворить.
Покинув церковь Святой Этельдреды и устремившись через обнесенный стенами сад, Роуланд знал, как поступить.
Лишившись дара речи, Сьюзен уставилась на Роуланда. Уже стемнело, дети спали, они остались одни. Затягивая время, чтобы лихорадочно поразмыслить, она начала осторожно:
– Ты думаешь, что монахи Чартерхауса откажутся присягнуть? – Он кивнул, и женщина продолжила: – Но полагаешь, что даже сейчас король потребует присягу только от своих противников, вроде монахов?
– По-моему, да.
– И ты считаешь, что он не потребует ее от тебя.
– Я уже присягал. Зачем ему меня беспокоить?
– Но если король вдруг передумает и все же велит присягнуть заново…
– Нам нужно решить, что мне делать.
– Значит, ты обратился ко мне, движимый долгом передо мной как женой и твоими детьми. – Она задумчиво кивнула и после, вскинув взор, спокойно повторила ужасное предложение, которое муж только что сделал. – Ты просишь моего разрешения отвергнуть присягу? Спрашиваешь дозволения пойти на казнь?
И Роуланд, любовно вернув ей взгляд, хладнокровно ответил:
– Именно.
В других устах она сочла бы это ложью, отговоркой. Не вели мне – вот о чем он просил. Дай побыть трусом и сохранить достоинство. И в этот миг она едва не пожелала быть замужем за человеком более низким. Но Сьюзен знала, что Роуланд говорил серьезно.
И в том заключалась ее дилемма. В сокровенном тайнике сердца она понимала правоту Роуланда и Питера. Но это же было и болью – знать, что во имя их общего Господа он предпочтет оставить ее одну. Хуже того, будучи его женой, она знала, что, если не даст согласия ради спасения семьи, он примет ее решение, но, скорее всего, никогда не простит.
– Ты должен действовать так, как велит тебе совесть, – потому сказала она. – Я ничего тебе не запрещаю.
Она отвернулась – не только скрыть слезы, но и не в силах вынести его радости.
– Этому не бывать! – Томас Мередит был категоричен. – Если он не собирается нарочно дразнить короля, бояться нечего, – уверил он Сьюзен. – Я вижусь с Кромвелем ежедневно. Король прищемит хвосты оппонентам. Если эти немногие, как монахи Чартерхауса, будут упорствовать… – Он скривился. – Боюсь, им придется тяжко.
– Бедный Питер!
– Я не могу ему помочь, – грустно признал Томас. – Но Роуланд – совсем другое дело, – продолжил он в утешение. – Изначально он присягнул, как все. Он вне всяких подозрений. Он высказался открыто?
– Нет.
– Вот и ладно, – улыбнулся Томас. – Если его имя вдруг прозвучит, чего не случится, я заверю Кромвеля в его верности. – Он улыбнулся. – Положись на своего брата, я защищу его.
– Уверен?
– Полностью. – Он поцеловал ее. – Тебе нечего бояться.
Завтра наступит май. Полуденное солнце приятно грело, позолоченная королевская барка скользила мимо лугов с желтыми лютиками и первоцветом.
Дэн Доггет сиял. В последнее время ему исправно везло – и все благодаря Томасу Мередиту. Выходит, никаких забот? Почти, но не совсем. Он оглянулся на крытую кормовую каюту.
Читать бесплатно другие книги:
