Лондон Резерфорд Эдвард

Формально мальчик был рабом, но жил со слугами, а те в аристократических домах катались как сыр в масле. Красиво одетые, с надежной крышей над головой, хорошей кормежкой и разумным жалованьем, они образовали элиту. Особенно преуспевали лакеи, так как их часто одалживали другим. Даже в крупнейших герцогских домах шеренги лакеев, выстраивавшиеся на приемах, состояли из слуг, большей частью заимствованных у благородных друзей. Чаевые бывали щедрые. Толковый лондонский лакей мог сколотить достаточное состояние, чтобы открыть свое дело. И раб Педро знал, что леди Сент-Джеймс, если ей вздумается, когда-нибудь возьмет и отпустит его на волю, открыв дорогу к преуспеванию. Чернокожие дворецкие и лавочники были уже не в диковину. Но попади он на виргинскую плантацию…

– О да, миледи!

И он покрыл ее руки восторженными поцелуями – вольность, ее развлекавшая.

– Я его купила, а он меня любит! – рассмеялась она. – Не волнуйся, мужчинка. – Она скосила глаза и прыснула. – Ты ведь уже становишься мужчинкой? Тебя никогда не продадут. Если будешь вести себя хорошо.

Леди Сент-Джеймс неизменно воображала, будто в Лондоне продается решительно всё и все. Рабы – на продажу, мода – на продажу, положение в обществе – за старые деньги, обязательно вперемешку с новыми в георгианском Лондоне. Даже титул мужа, подобно многим прочим, был некогда куплен. Супруг уверял ее, что голоса многочисленных членов палаты общин продавались ежедневно. Имелась только одна неувязка. Но именно она сейчас все глубже погружала ее в задумчивость. Один человек, похоже, не продавался.

Капитан Джек Мередит. Она поджала губы. Его оказалось трудно купить, а ей так хотелось. Очень хотелось. Заполучить его в личное пользование…

Ее мысли прервал стук в дверь. Когда Педро открыл, вошел ее муж.

Третий граф Сент-Джеймс пребывал не в лучшем расположении духа. Он прогнал Бальтазара и Педро. В руках граф держал пачку счетов.

Мужчина был ни хорош собой, ни дурен. Безликий, уродившийся в белокурую, стереотипно миловидную матушку. Не был он и глуп: его вложения, хотя и осмотрительные, оказывались прозорливыми, дела в Боктонском поместье шли хорошо. Он был активным членом палаты лордов, где выступал за вигов. А политики из вигов высоко ценили Ганновер-сквер. Граф был в напудренном парике и роскошно расшитом синем камзоле, который не скрывал респектабельного брюшка. Лорду Сент-Джеймсу недавно перевалило за сорок; лет через десять он мог приобрести наружность поистине внушительную. Его кисти, неизменно ухоженные, единодушно признавались изящными. Пачка счетов, которую он держал в левой руке, была изрядной. Он ограничился коротким поклоном жене и заговорил:

– Надеюсь, вы согласитесь, мадам, что я удовлетворяю большинство ваших желаний.

Леди Сент-Джеймс не ответила и только осторожно взглянула. Ей приходилось следить за своим языком. Она хотела, например, чтобы муж снес старый якобитский особняк в Боктоне. «Он совершенно не подходит для графа», – говорила она друзьям. На холме, откуда открывался вид на олений заповедник, намного лучше смотрелся бы георгианский особняк с портиком и колоннами, пусть даже вдвое меньше ею рекомендованного. Его же осмотрительная светлость все размышлял над этим и мог, насколько понимала леди Сент-Джеймс, согласиться. Он категорически не разрешал ей перестроить дом в стиле французского рококо. «Хотя вам отлично известно, что это писк моды», – без устали напоминала она. Пока ей даровали в утешение только гостиную с китайскими обоями. Его воле было подчинено столь многое, что супруга припоминала всего один случай, когда она добилась полного успеха, но никогда не признавала этого публично. Ей удалось изменить его родовое имя.

«Граф Сент-Джеймс» – это звучало отлично. Заурядная мисс Бархем была, конечно, захвачена перспективой стать графиней. Совсем другое дело – Дукет. Помилуйте, тот или иной Дукет значился на половине лондонских мемориальных плит: олдермен, член гильдии, купец. Графами они стали, но корни-то уходили в торговлю. И вот ведь странность: молодая модница мисс Бархем сочла это унизительным.

История – прислужница моды. На закате эпохи Стюартов младшие сыновья джентри по-прежнему, как было заведено, становились торговцами тканями и драпировщиками. Однако теперь они всеми силами старались этого избежать, предпочитая военную службу, которая едва ли существовала в прошлом, или Церковь, на которую их деды взирали свысока. В крайнем случае можно было податься в юристы. История услужливо дала задний ход и подкинула моде образчик в виде феодального рыцаря или римского сенатора, и с середины XVIII века высшие классы Англии искренне уверовали в максиму: «Джентльмены не занимаются торговлей». Сей исторический абсурд укоренился в умах на два столетия вперед.

Купеческие предки были забыты или вычеркнуты из святцев. Знатность стала несовместима с торговлей. Мода уступила здравому смыслу только в одном: джентльмен мог жениться на девушке купеческого рода. На пике надменности и снобизма эпохи георгианского лоска джентльмены и аристократы, включая даже герцогские фамилии, охотно и не таясь вступали в брак с купеческими дочками. Их ровня во Франции и Германии была бы опозорена. А этим наплевать. В Англии учитывалась только мужская линия.

Но все Сент-Джеймсы носили торгашескую фамилию Дукет, и мисс Бархем не могла с этим смириться. Юный граф, тогда без ума от нее – мисс Бархем бывала звездой на каждом балу, – сделал ей одолжение, переиначив оную на невозможный французский лад: де Кетт. Друзьям она сказала, что это древнейшее написание, искаженное временем; вскоре общественное мнение утвердилось в том, что родовая фамилия графа восходит к эпохе Нормандского завоевания. Иные предки рождены, иные – сотворены: де Кетты были не единственным подправленным родом.

– Хотя произносится «Дукет», – говорила она с непреклонностью истинной англичанки.

Но это, огорчалась она, последний раз, когда он искренне старался ее порадовать. Теперь у нее было имя, дом, но остальное…

– Счета, мадам. Вы видели их?

Леди Сент-Джеймс издала слабый звук, который мог означать что угодно. На счета она не взглянула.

– Они внушительны, леди Сент-Джеймс.

– Мы в нужде? – спросила она невинно. – Мне придется продать Педро? – Она вздохнула. – Умоляю, милорд, не говорите, что мы разорены!

– Не совсем, – произнес он сухо.

Он знал о подозрениях жены, считавшей, что он богаче, чем признавал. Действительно, расцвет колониальной торговли и новшества в сельском хозяйстве ежегодно наращивали его и без того солидный доход, что было характерным для его класса. Даже расходы на лондонский дом смягчались тем обстоятельством, что большая часть мяса и прочих продуктов еженедельно доставлялась подводой из кентского имения. А нынче утром он получил чертежи нового боктонского особняка, хотя не собирался говорить об этом жене.

– Мы не разорены лишь потому, что я живу по средствам, – заявил граф. – Мадам, здесь на триста фунтов счетов от разных лавочников.

Леди Сент-Джеймс подняла глаза – и голову бы тоже, да побоялась испортить труды Бальтазара.

– Возможно, все и не нужно оплачивать, – предположила она.

Щедрость леди Сент-Джеймс, столь мило являвшаяся слугам, не распространялась на торговцев.

Лорд Сент-Джеймс приступил к чтению. Счета от модистки, за чай от Твайнинга, от сапожника, от портнихи, двух парфюмеров, Флеминга-пекаря и даже от книготорговца. На большинство леди Сент-Джеймс отзывалась слабым стоном или бормотала: «Грабеж!», «Не может быть!». Наконец он дочитал все.

– Портнихе придется заплатить, – сказала она твердо.

Другой такой ей в жизни не найти. Леди Сент-Джеймс чуть подумала. Она предполагала, что счета не врут, но ее раздосадовал пекарь. Она устроила большой прием и задумала, по ее выражению, декорировать зал пирожными. Прием не имел успеха.

– Дайте-ка мне счет от пекаря! – вскричала она. – Я скормлю ему эту бумажку!

В действительности она хотела бросить счет в огонь. Пекарь Флеминг мог подождать. Невелика птица.

Графиня надеялась, что теперь-то муж уйдет. Как бы не так. Вместо этого он откашлялся:

– Мадам, я хочу обсудить еще одно дело. – (Она молча ждала.) – Речь идет о роде де Кеттов, мадам. Я третий граф. И у меня все еще нет наследника. – (Очередная пауза.) – Необходимо что-то предпринять. – Он вперил в нее взгляд. – Я не сомневаюсь в своих способностях.

– Да-да, разумеется. – Она была на грани обморока.

– Когда же, мадам?

– Скоро. У нас сейчас столько дел! Сезон… – Она взяла себя в руки. – Мы же поедем летом в Боктон? На природу? – Миледи выдавила улыбку. – В Боктоне, Уильям.

Так его звали.

Но, несмотря на улыбку, ей было трудно выразить хоть малую толику многообещающего одобрения. Жена может избегать мужа, но не вправе постоянно отказывать ему. Одна беда: его присутствие неизменно отбивало у нее всякую охоту.

Почему? – задавалась она вопросом. Что он такого сделал? Вполне достойный мужчина. Правда, порой графиня желала ему быть не таким осторожным. Хоть бы супруг совершил какое-нибудь безумство, но не в ущерб их благополучию, признавала она. Тогда чего ей хотелось? Год назад она бы едва ли ответила. Но сейчас?

Сейчас она вожделела Джека Мередита. И поскольку тот был в Лондоне, муж сделался невыносим.

– Вы мне уже дарили наследника, – мягко напомнил граф.

– Я помню. – Она прикрыла веки.

«Боже, зачем он об этом?»

– Простите. Бедняжка Джордж.

Это была запретная тема – смерть младенца, которого не стало восемь лет назад. Лорд Сент-Джеймс по сей день не постиг, как такое случилось, а для ее светлости, тогда совершенно убитой, сей предмет превратился в табу. Лорд Сент-Джеймс только что нарушил правило. Но нынче он был далек от раскаяний.

– До лета далеко, – произнес он и вышел, оставив ее в ошеломленном молчании.

Леди Сент-Джеймс сидела в полном одиночестве.

Та ночь. Ужас ночи восьмилетней давности, когда родился ребенок.

Роды затянулись; впоследствии она какое-то время лежала без сил и дремала, радуясь, что все позади. Ей не понравилась беременность. Быть столь огромной, такой неуклюжей – кошмар. Но теперь она наконец переживала успех. Родился мальчик, которого назовут в честь деда: Джорджем. Однако главным для нее было то, что он наследник графа и с момента рождения обладает собственным титулом: маленький лорд Боктон. Услышав плач, она велела няньке принести малыша. Улыбнувшись, подняла повыше, чтобы рассмотреть его при свете свечи. И вмиг остолбенела.

Она рассчитывала на хорошенькое дитя. По крайней мере, белокурое, в родителей. Но волосы у маленького существа уже были темны. Еще диковиннее выглядела белая прядь посередине. Но даже она не шла в сравнение с тем, что обнаружилось следом. Разжав большим и указательным пальцем крохотный кулачок, графиня увидела нечто новое.

Она тихо вскрикнула. Ребенок родился с перепонками.

– Это не мой! – завизжала она. – Вы подсунули мне чужого! Куда делся мой?

– Да нет же, ваша светлость! – забожилась нянька. – Это ваш!

– Ведьма! Воровка! Не может этого быть!

Но тут вошел врач и заверил ее, что таким уж тот уродился.

«Боже правый, – подумала она, – как показать такое страшилище?» Ее охватил ужас: из-за ребенка, из-за себя, – но нет, она не виновата, и ужас вызвал муж, заставивший ее выносить этакое чудовище.

– Заберите его! – крикнула она и рухнула на подушку.

К счастью, дела призывали лорда Сент-Джеймса на север Англии, и он намеревался оставить ее в Лондоне одну. А у нее к тому времени созрел план.

Ее навела на мысль беседа с кормилицей. Для графини было, конечно, немыслимо кормить ребенка самой. Нашли цветущую молодуху, родившую месяцем раньше. И девушка по ходу разговора обронила:

– Молока у меня в избытке, миледи, хватит и вашему. Если только мое дитя не умрет. Тогда вашему достанется все.

– Что, много младенцев умирает? – спросила графиня. Она имела об этом смутное представление и никогда не задумывалась.

– Да сплошь, миледи, – ответила девушка. – Десятками на дню, в Лондоне-то.

Такому риску подвергались даже богачи; младенец мог погибнуть от любой лихорадки. Что же касалось бедноты, ютившейся в перенаселенных, грязных кварталах, то хорошо, если каждый третий новорожденный доживал до шести лет. Брошенные дети, мертвые или живые, были обычной, печальной частью городского пейзажа. Эти сведения вкупе с наведенными справками легли в основу замысла леди Сент-Джеймс.

Далее ей понадобилась только сообщница. Найти ее не составило труда. Зеленоглазая нищенка из темного закоулка Ковент-Гардена, на которой остановилась графиня, понятия не имела, кто эта странная леди, закутанная в плащ, но пяти фунтов и обещания еще десяти по завершении дела было более чем достаточно, чтобы послужить и не задавать вопросов.

Прислуга на Ганновер-сквер пришла в удивление, когда через два дня после отъезда супруга ее светлость вдруг всполошилась.

Хозяйка заявила, что ребенок болен. Обвинялась кормилица. Девушку выгнали. Срочно понадобилось козье молоко.

– Никто, кроме меня, к ребенку и близко не подойдет! – твердила миледи.

Такой ее никогда не видели. Было предложено послать за нянькой, за доктором. Она как будто обдумала это, но решила, что нет.Никому она не доверяет. И вот на рассвете разнесся вопль. Ее светлость сбежала по лестнице, вконец обезумев и держа младенца завернутым в шаль. Последовала команда: за час подготовить скорую почтовую карету. Она едет в Боктон. Изволите ли – в Боктон, который терпеть не могла, да в такую рань! С собой она забирала лишь кучера и грума.

– Свежий воздух! – вскрикивала она. – Ребенку нужен воздух! Отвезти его на природу, и сразу поправится!

Затем она помчалась с младенцем на площадь – кто посмел бы ее удержать? – и отсутствовала без малого час.

Далее была безумная гонка. Карета прогрохотала по Лондонскому мосту, пересекла Саутуарк и вылетела на старую кентскую дорогу, которая уходила к пустынным высотам Блэкхита и вытянутому холму Шутерз-Хилл; грум был за форейтора и побаивался разбойников; пролетал час за часом, и они останавливались только переменить лошадей: сначала в Дартфорде, а после – в Рочестере. Ее светлость загнала их, ни разу не вышла из экипажа даже во время стоянки, потребовав только ночной горшок. Мартовским днем, уже в сумерках, они наконец достигли Боктонского имения, где удивленной экономке пришлось спешно готовить покои для ее светлости, в которых та немедленно скрылась, прижимая дитя к груди.

Сильнее же всех изумился врач из Рочестера, вызванный утром, который объявил:

– Ребенок уже как минимум сутки мертв!

Но леди Сент-Джеймс была не в себе и знай твердила без памяти, что теперь, на свежем воздухе, ребенок поправится, и доктор предусмотрительно забрал с собой крохотное тельце.

Лорд Сент-Джеймс вернулся с севера через десять дней и обнаружил, что наследник благополучно погребен в церковном дворике по соседству с Боктонским оленьим заповедником, а жена, почитай, рехнулась от горя – столь глубоко, что он какое-то время боялся настоящего помешательства.

Такими были мрачные воспоминания, навалившиеся на миледи в ее одиноком бдении в спальне дома на Ганновер-сквер почти восемь лет спустя, после безупречной укладки волос.

Она не испытывала никаких чувств к родному ребенку, которого обменяла на мертвого в ходе утренней отлучки. Когда женщина из Ковент-Гардена спросила, как с ним поступить, лишь прошипела: «Да как угодно! Я больше его не увижу». И не увидела. Графиня твердила себе, что не убивала его. И просто надеялась, что того нет в живых.

Но это было давно. И – тсс! – вошла камеристка, чтобы помочь ее светлости переодеться к выходу в то самое роскошное платье.

Айзик Флеминг имел серьезную причину ликовать. Леди Сент-Джеймс сделала заказ не меньше чем на тридцать фунтов; поскольку он знал, что гора пирожных, ей посланных, была отменного качества, то мог рассчитывать на расцвет своего дела. Подобно многим, кому не выпало счастья обслуживать подлинно светскую клиентуру, Айзик Флеминг воображал, что аристократы всегда исправно платят по счетам.

– Уж наверное, – сказал он дома, – она порекомендует нас друзьям.

Нынешние устремления Айзика Флеминга не отличались размахом, но были конкретны. Он хотел себе магазин с полукруглым фасадом.

Во времена его деда, когда семья еще обитала в костюмерной, такого не существовало. После пожара деревянные лавки старого Лондона начали вытесняться выстроенными в ряд, построенными из кирпича магазинами, но это были большей частью незатейливые строения – обычный прилавок, полки с товаром да грубо отшлифованные половицы. Но совсем недавно наметились перемены.

Мальчишкой Айзик часто выходил через ворота Ладгейт на Флит-стрит и добирался до старинной церкви Сент-Клемент Дейнс, за которой улица расширялась и превращалась в проезд, тянувшийся мимо старого дворца Савой и известный как Стрэнд. Ему нравился Стрэнд: светское место, полное всяких радостей вроде греческой кофейни, «Нью-Чёрч-чоп-хаус» и прочих заведений, где собирались адвокаты и джентльмены. Но главным предметом его внимания был узкий домик, зажатый между другими, куда он отваживался заглянуть всякий раз, когда пробегал мимо: чайный магазин «Твайнинг». Там торговали только чаем, но обставляли это на удивление красиво и элегантно. В окне выставили огромные расписные банки; бочонки, стоявшие внутри, витиевато подписали; на прилавке разместились весы, гирьки и узорчатые чайные коробочки. Не магазин, а произведение искусства.

– Хочу такой же, когда вырасту, – говаривал Айзик отцу.

И так как через несколько лет он попросился в скромные пекари, отец рассудил, что сыну уже ни к чему магазин столь шикарный, но не учел рвения мальчика. Не прошло и года, а тот уже открыл собственное заведение по соседству с трактиром «Старый чеширский сыр» и занялся пирожными. Они получались отличные. Спустя какие-то годы он выручал за них больше половины от ежедневной выпечки хлеба.

– Твоя единственная ошибка в том, – предостерег отец, – что ты слишком щедро вкладываешься в пирожные. Они едва окупаются.

– Сперва я должен сделать себе имя, – ответил Айзик. – Тогда можно и цены поднять.

Он надеялся когда-нибудь продвинуться, преодолеть решающую четверть мили и обосноваться на Стрэнде впритык к магазину «Твайнинг».

– Там-то я и найду таких покупателей, как леди Сент-Джеймс, – мечтал он.

В душе он рассчитывал на большее. Грезы как они есть, но он пообещал себе добиться цели до того, как передаст дела сыну. Он вовсе покончит с хлебом и будет заниматься только пирожными. И переедет на Пикадилли.

Моднее места не существовало. Название возникло в шутку, потому что купец, приобретший участок, сколотил состояние на поставке ко дворам Елизаветы и Стюартов пикадилов – гофрированных воротников. Однако теперь шутки закончились. Находясь между Сент-Джеймсским дворцом и Пэлл-Мэлл с юга и великолепными новыми площадями Гросвенор-сквер и Ганновер-сквер с севера, район улицы Пикадилли предсказуемо притянул сливки общества. И там, у маленького рынка близ церкви Сент-Джеймс, располагался магазин такой прекрасный, до того замечательный, настолько затмевавший все имевшееся в Лондоне, что Айзику Флемингу оставалось только склонить перед ним голову. Если чайный магазин «Твайнинг» был для него образцом, то этот – идеалом; если тот был храмом, то этот – священным градом, превосходившим людские чаяния.

Бакалея «Фортнум энд Мейсон». В 1707 году Фортнум, служивший лакеем при королевском дворе, оставил службу и на пару с другом основал магазин. Чего там только не было, какие хочешь бакалейные товары, диковинные яства: олений рог, специально обработанный для получения аммиака, который использовался при выпечке; заморские сласти, ввозившиеся Ост-Индской компанией. Но больше потрясало обустройство магазина: великолепно декорированные окна, яркое освещение, столы, расставленные как в фешенебельном салоне аристократического особняка. Айзик понимал, что все это стоило целое состояние. Замахнуться на такую роскошь он не мог. Однако придет день, когда он осядет поблизости и его скромную витрину с пирожными увидят те же известные господа, что хаживают в «Фортнум». Это была мечта, но, по крайней мере, достижимая.

Первым шагом к этой далекой цели было облагораживание уже имевшегося магазина, для чего, несомненно, предстояло изменить фасад. Во-первых, нужна другая вывеска. Большинство заурядных лавок обходилось старыми висячими вывесками средневекового образца, новые же торговцы проявляли смекалку и писали свои имена на аккуратных досках поверх окон, иногда даже золотом. Во-вторых, он нуждался в полукруглом эркере.

Это была необходимая вещь для лавочника. Не только изящная, не только удобная тем, что эркер деликатно выдвигался на улицу и дружески предлагал себя прохожим, чтобы притормозили и зашли; вдобавок к этому он простейшим и практичнейшим образом ощутимо увеличивал размеры витрины.

– Видно издалека! – объяснял Айзик. – И больше.

И в тот самый день он наконец решился. Скромная пекарня на Флит-стрит обзаведется очаровательным эркером. На это не жаль никаких денег.

– Можем ли мы себе такое позволить? – немного нервно поинтересовалась жена.

– О да, – отозвался он бодро, сияя вогнутым, узким лицом. – Не забывай, графиня Сент-Джеймс должна мне тридцать фунтов.

На Пикадилли нашли пристанище не только лучшие магазины. В пять часов пополудни того же дня небольшой паланкин с утонченной леди Сент-Джеймс, который несли два носильщика, присоединился к сотне других экипажей с гербами, миновав ворота и украшенный колоннадой двор большого каменного палладианского особняка, что в горделивом романском одиночестве высился на северной стороне улицы напротив «Фортнума». Это был Берлингтон-Хаус.

На фешенебельных площадях Уэст-Энда стояло несколько очень больших домов, но некоторые аристократы – герцоги в основном – были настолько богаты, что могли позволить себе маленькие дворцы. Таким был лорд Берлингтон. И хотя Берлингтоны много лет предпочитали свою изящную итальянскую виллу в местечке Чизуик на западе, для приемов время от времени использовался огромный дом на Пикадилли.

Там, разумеется, собрались все. Аристократы, политики и целое созвездие людей искусства, благо Берлингтон-Хаус был местом, где покровительствовали живописи и изящной словесности. Присутствовал Филдинг, чей роман «Том Джонс» устроил в прошлом году сенсацию; был и его слепой сводный брат Джон, оба – люди весьма достойные. Там находился и художник Джошуа Рейнольдс. Был даже Гаррик, актер. Существовало правило, согласно которому на крупные приемы полагалось созывать как можно больше известных людей, а Берлингтон-Хаус мог вместить их тысяч пять, и еще для пары сотен осталось бы место на лестницах. Леди Сент-Джеймс элегантно скользила от компании к компании, везде бросая несколько слов и тем гарантируя, что ее видели. Но выискивала украдкой только его. Он обещал быть.

И прибыл.

Когда леди Сент-Джеймс только познакомилась с капитаном Джеком Мередитом и их роман еще не успел начаться, она неизменно ловила себя на том, что в его присутствии краснела, как малое дитя. Это обескураживало. Находясь же в одной с ним компании, она утрачивала всякую элегантность, которую обрела так давно, что та стала ее неотъемлемой частью, как руки и ноги. Лоск слетал с нее подобно расстегнутому платью, и она застывала колодой и недотепой, страшась, что это заметят.

Теперь, когда она подошла к нему, все было иначе.

Сперва затрепетало сердце, затем пробежала мелкая дрожь, которой не скрыли ни безупречный наряд, ни гладкая прическа. После прихлынул жар. Он зародился в грудях, столь восхитительно полуобнаженных, сосредоточился где-то в центре ее существа и вдруг устремился вниз горячим потоком, произведя такой мощный животворящий взрыв, что это граничило с кошмаром.

Его вышитый мундир был цвета бургундского – в тон карим глазам, как поняла она сразу, не успел он на нее посмотреть. Высокий и стройный, он ненадолго отстал от компании и повернулся к одному из огромных окон. Осознав ее присутствие, когда она приблизилась, он предусмотрительно обернулся не сразу. Только вполоборота глянул и улыбнулся, как мог бы приветствовать любую другую, и она отметила пролегшую на щеке красивую, мужественную складку. С парика на обшлаг упала толика пудры.

Они стояли почти вплотную, осознавая лишь обоюдное присутствие, говорили тихо, дабы не привлекать внимания.

– Ты придешь?

– В восемь. Ты уверена, что его не будет?

– Абсолютно. Он в палате лордов. Потом будут ужин и карты. – Она вздохнула. – Он не меняется.

– Еще и играет по мелочи, черт побери, – обронил Мередит. – В клубе мне ни разу не удалось вытянуть из него больше пяти фунтов.

– Значит, в восемь?

– Непременно.

Она чуть кивнула и отошла, как будто едва соизволила заметить его. Но на душе у нее пели птицы.

В Севен-Дайлсе ужинали устрицами. Гарри Доггет взирал на ватагу ребятни. Все выглядели уличными оборванцами, каковыми и являлись. Два семилетних мальчугана, Сэм и Сеп, были босы и курили длинные трубки. Дымящие дети были обычным делом в георгианском Лондоне.

– Устрицы? Опять?

Малышня кивнула и несколько нервно указала на лестницу. Доггет закатил глаза. Все они знали, что это значит. Словно в ответ из комнаты наверху донесся приглушенный удар, после чего половицы нестройным, но прочувствованным скрипом возвестили неизбежное появление миссис Доггет – жены, или, как подобающе называл ее Гарри, Сатаны.

Гарри Доггет вздохнул. Но могло быть и много хуже, подумал он. По крайней мере, дети приспосабливались неплохо, хотя он, сказать правду, толком не знал, сколько их штук. Ясно было лишь, что все они кокни, и это уж наверняка, заверил он себя, когда тяжелый шлепок ознаменовал готовность миссис Доггет опробовать лестницу.

Гарри Доггет был кокни и тем гордился. Мнения о происхождении этого слова разнились. Кто-то говорил, что оно означало непутевого человека, другие – что идиота, третьи называли что-то еще. Никто не знал, когда и как оно прилепилось к лондонцам, хотя Гарри слышал, что в дедовскую эпоху им пользовались редко. Однако в одном сходились все: чтобы стать истинным членом сего достойного общества, необходимо родиться в пределах досягаемости звона большого колокола Сент-Мэри ле Боу.

Звук этот, видимо, малость сносило ветром. К кокни причисляло себя большинство обитателей Саутуарка, что за рекой; в кокни записывались и жители других районов, например Спиталфилдса к востоку от Тауэра, если только не предпочитали, как часто случалось, слыть гугенотами. На западе же, от Флит-стрит и Стрэнда до Чаринг-Кросс, Ковент-Гардена и соседнего района Севен-Дайлс, земляки Гарри Доггета, как только старый колокол нарушал тишину летнего вечера, кивали и говорили: «Я кокни – будь здоров, и никаких разговоров».

Не приходилось удивляться и острому уму, которым славились кокни. Как ему не быть, коль скоро в Лондонском порту веками выживали за счет сообразительности старые англичане, викинги, французы-норманны, итальянцы, фламандцы, валлийцы и бог знает, кто еще? Зоркие торгаши, горластые лодочники, трактирщики, театралы, увековеченные непристойным, многозначным и вульгарным языком Чосера и Шекспира – уличные жители Лондона с рождения беспрепятственно плавали в изобильнейшей реке выражений и слов, какую знал мир. Неудивительно, что смышленые кокни любили играть словами и, по людскому обычаю с начала времен, рифмовать.[68]

Дети едва научились говорить, а Гарри уж растолковывал:

– «Монах-чернец» означает «лжец». «Хлеба краюха» – «башка от уха до уха». «Кролик и свинья» – понимай «болтовня». – Урок продолжался: – «Пшеничная нива» – «улочка крива». – С ухмылкой: – Ну а «кимвалы» – «сапожника причиндалы»?[69]

– Яйца! – вопили дети.

– Нет, – возражал он с серьезностью проповедника. – Это шила, такие маленькие пики, которыми сапожники проделывают дырки в коже. Так?

– Мудя! – восторженно визжали те.

Поэтому-то Гарри Доггет и буркнул при виде миссис Доггет, одолевавшей ступени:

– Сатана!

Подразумевая «жена».

Добравшись до поджидавшего ее семейства, она уже стала красной как рак, но вовсе не от нагрузки. Бедой миссис Доггет был «Аристотл», то бишь «боттл». В бутыли же засел «сукин сын».

Что означало «джин».

Мамашино горе, как они говорили, но горе больше смахивало на семейное, потому что одному Богу известно, сколько лондонских семей пострадало от этого зла. Беда крылась в том, что чистый спирт был очень дешев, и когда голландский король Вильгельм ввел в обиход сей популярный на его родине напиток, городская беднота настолько к нему пристрастилась, что тот превратился в величайшее проклятие того времени. Гуляло присловье: «На пенни пьян, на пару – в лежку», а миссис Доггет, увы, тратила больше пары пенсов на дню. «Освежает», – так она выражалась, когда приступала к делу, и не было силы ее остановить.

Женщина она была маленькая, круглая. Пусть глаза от пьянства превратились в щелки, но и сквозь них она видела вполне хорошо. Гарри Доггет заговорил с ней твердо, но без злобы:

– Снова устрицы?

Эстуарий Темзы стал приносить до того богатый улов, что устрицы стоили дешевле некуда.

– Сукин сын, – тявкнул один из детей постарше.

– Я же дал тебе шиллинг с утра, – напомнил Доггет. – Старушка, ты не могла просадить все.

И в этом пункте миссис Доггет, как ни была пьяна, искренне опешила.

– Я всего-то двухпенсовик и потратила, – нахмурилась она.

– А кто же тогда? – спросил он, и дети замотали головой.

Правда, присмотрись он внимательнее, от него не укрылась бы заговорщицкая улыбочка, которой обменялись семилетки. Сэм и Сеп отлично знали, в чем дело. И признаваться не собирались.

Район Севен-Дайлс был забавным местом. Как-то так получилось, что там сходилось семь маловажных улиц. На их пересечении за оградой стояла каменная дорическая колонна с часами, которые имели примечательную особенность: семь циферблатов, по одному на улицу. Казалось, что география самая выгодная и по праву почтенная: чуть восточнее Ковент-Гардена, где ныне образовался цветочный рынок, и в каких-то пяти минутах ходьбы от Пикадилли. Но эти семь улиц не отличались благопристойностью соседних кварталов и предпочли быть клоакой, являя миру сущее безобразие.

Если понадобился джин подешевле – ступай в Севен-Дайлс. Иные так и называли это место: Джин-лейн. Захотелось женского общества поздоровее и не самого страхолюдного – становись под часы, слетится дюжина дамочек: не столько профессиональных шлюх, сколько жен трудового люда, готовых подзаработать. А если нахлынула блажь остаться с обчищенными карманами, то прогуляйся по любой улице из семи – кто-нибудь да услужит.

Но Сэм и Сеп чувствовали себя в Севен-Дайлсе как рыбы в воде. В конце концов, они родились в трущобе, до которой была минута ходьбы. Их знали все. Сэма и Сепа не тронули бы даже неуравновешенные личности с опасными привычками. Не стоило забывать, что их отцом был Гарри Доггет – фигура, имевшая некоторый вес.

Уличные торговцы водились в Лондоне всегда – мужчины и женщины с корзиной или тележкой, совавшие свой товар из двери в дверь, но теперь их развелось как никогда много. Объяснение было простое: неуклонный рост населения и превращение старых уличных лавок в постоянные магазины.

Бедняки редко захаживали в последние. Дорого, да и мало кто из хозяев разрешал оборванцам портить картину и отваживать лучших клиентов. Поэтому бродячие торговцы исправно нарезали круги, поднимая такой гвалт, что могло показаться, будто некий большой и шумный рынок вдруг снялся с места и устроил шествие. «Горячие пироги!», «Жирные цыплята, налетай!», «Лимоны и апельсины!», «Спелые вишни!». А какой-нибудь булочник просто размахивал колокольчиком. Шум стоял неимоверный.

Но королями у этих торговцев-кокни считались костермонгеры. Гарри Доггет был из них.

Название произошло от «costard» – сорт крупных яблок и «monger» – торговец. Такой костермонгер, как Гарри Доггет, владел ослом и красочно расписанной тележкой. В зависимости от сезона и времени суток он продавал рыбу, фрукты и овощи. Крупнейшие костермонгеры являлись теневыми властителями своих районов. Они поддерживали порядок среди торговцев и передавали свой статус по наследству в монархиях кокни. И хотя Доггет не входил в самую элиту, с ним нужно было считаться. Честный в делах, всегда готовый врезать первым и оценить шутку, всеобщий – и женский, как было отлично известно, – любимец с неизменным, свободно повязанным на шее красным платком, Гарри Доггет был среднего роста, но очень широк в плечах.

Однажды мальчики подслушали признание крепыша-мясника:

– Было дело, он мне засветил. Жалею, что напросился.

– И каково тебе пришлось? – спросил кто-то.

– Да лучше бы ломовая лошадь лягнула, – глубокомысленно ответил мясник.

Гарри мог бы сойти за везучего человека, если бы не миссис Доггет.

– Не то чтобы она обходилась дорого, но от нее ни гроша не дождешься, – объяснял он.

Человек его положения, пусть даже костермонгер, вправе рассчитывать на некоторый доход от жены.

Испробовали все, чтобы отвлечь ее от джина. Обычную работу вроде прачки она бросила. Однажды весной он попробовал вывезти ее на недельку в Челси и Фулхэм. Там, в необъятных огородах и садах, принадлежавших мистеру Гунтеру, работали приезжие с юго-запада Англии и даже из Ирландии. Но она все равно ухитрилась раздобыть джин, напилась и врезалась в теплицу. Летом Гарри показалось, что решение найдено: приятель, работавший в пивоварне Булла в Саутуарке, предложил миссис Доггет и детям поработать несколько недель на уборке хмеля в Кенте. Но миссис Доггет отказалась ехать. «Не сковырнешь! Приросла к месту, что твой моллюск», – вздохнул Гарри. Тем дело и закончилось.

Иногда он гадал, не сам ли виноват. Может, это он подтолкнул ее к пьянству? Гарри погуливал на стороне – не в этом ли дело? Хотя нет, вряд ли. При всех недостатках миссис Доггет всегда была покладистой и уживчивой. Что же касалось его грешков, то он подозревал, что и супруга не безгрешна. «Так уж устроено, что некоторые привыкают к выпивке, – рассудил он. – Вот и она пристрастилась». Но какова бы ни была причина, это означало, что Гарри даже с тележкой не мог взлететь высоко, а потому он предупреждал детей, быть может, излишне усердно:

– Коли такие дела, держите ухо востро и учитесь заботиться о себе.

Именно этим и занимались Сеп и Сэм.

Сэм воровал, и Сеп иногда беспокоился на сей счет:

– Вот смотри, попадешься ищейкам с Боу-стрит!

Не далее как в прошлом году Генри Филдинг, который не только сочинял романы вроде «Тома Джонса», но и являлся магистратом, предпринял первую попытку создать приличное полицейское подразделение, которое обосновалось на Боу-стрит, неподалеку от Ковент-Гардена.

А Сэм только смеялся над братом:

– Ты мне не нянька!

Мальчики были не однояйцевыми близнецами, но очень похожи: одинаковые белые прядки и перепончатые пальцы, которые достались им от отца Гарри Доггета, миновав самого костермонгера. Сэм был поживее, всегда готовый шутить; Сеп держался серьезнее. Как остальные дети, они были постоянно заняты. Старший сын помогал отцу с тележкой; сестры либо хозяйничали дома, либо где-то прислуживали, а близнецы работали вместе – на побегушках и выполняя случайные любые поручения, лишь бы разжиться монетой, которую тщательно прятали от матери. Но Сэм, будучи посмелее, втянулся в откровенную уголовщину. Действовал он изощренно.

На протяжении последних восемнадцати лет новый театр в Ковент-Гардене считался лучшим в Лондоне. Затемно, когда публика выходила, за шеренгами наемных портшезов уже толпились молодчики с фонарями на палках – факельщики, которые провожали по неосвещенным улицам тех, кто предпочитал идти пешком. Многие джентльмены, пожелавшие взять под крыло отиравшегося поблизости веселого мальчугана и через пять минут ограбленные близ Севен-Дайлса каким-то бандитом, были бы несказанно удивлены при виде того, как наутро Сэм, вопреки его смертельному испугу и слезам в момент нападения, цинично и хладнокровно взимал с разбойника причитавшееся вознаграждение.

– Ищейки не станут на меня размениваться, – заверял он Сепа. – Да и все равно ничего не докажут.

Но Сеп был рад составить ему компанию, когда дошло до воровства иного рода. Они обкрадывали миссис Доггет. Сошлись оба на том, что это и воровством-то не было – заслуженная часть семейного достояния. Если не взять, то известно, на что она пойдет.

– Лучше нам, чем сукину сыну, – заявил Сэм.

Он-то, спроси его кто, мог четко сказать, зачем ему деньги. Хотел стать костермонгером, как отец, а раз тележку унаследует старший брат, ему нужны средства на собственную. Уличные торговцы не лицензировались, гильдии не было, и начинать разрешалось когда угодно при согласии взрослых костермонгеров. «К пятнадцати годам я наторгую побольше, чем он», – скалился Сэм. А Сеп считал, что хочет того же, пока ему не исполнилось пять. Тогда он сделал удивительное открытие.

В течение года георгианский Лондон отмечал множество великих праздников. Большинство, разумеется, сохранялось веками: Рождество, Пасха, Майский день и великая водная процессия нового лорд-мэра. Но в детские годы костермонгера Гарри добавилось еще одно торжество, хотя и гораздо скромнее. В самом начале августа организовывались лодочные гонки: соревновались шесть лодок, каждая под управлением лодочника; маршрут проходил от Лондонского моста до Челси, призами были дорогой камзол и внушительная серебряная эмблема. Учредителем выступил комический актер и управляющий театром. Однако маленького Сепа сильнее всего поразило имя этого покровителя лодочников: Томас Доггет. Такое же, как у него, родовое! За регатой Доггета на приз Плаща и Значка следил весь Лондон.

– А он был из наших? – поинтересовался пятилетний Сэм у отца, впервые попав на гонку.

– Конечно. Это мой дядюшка Том, – бодро наплел отец.

Гарри знать не знал, имел ли хоть малейшее отношение к его собственному скромному семейству Томас Доггет, который не был уроженцем Лондона. Но малыш зарделся от гордости, и Гарри развеселился.

Однако с этого момента река и лодочники приобрели для Сепа совершенно новое значение. Быть костермонгером, конечно, здорово, но разве могло это сравниться с величием реки, где было, он чувствовал, истинное место Доггетов? Не проходило дня, чтобы он не мечтал присоединиться к колоритным водникам. И был довольно сильно удивлен, когда однажды поделился мечтой с отцом и костермонгер его поддержал. Гарри сообщил, что лодочники заняты славным делом, но есть и другая сторона, о которой Сеп еще не догадывается.

– Заодно можно стать и пожарным, – объяснил он.

Начало пожарным командам положили страховые компании. Понимая, что лучший способ сократить число исков – ликвидировать пожары, каждая компания обзавелась собственной телегой с бочками, ведрами и даже примитивными насосами и брандспойтами. Застрахованному лицу выдавался знак с названием и эмблемой компании, который крепился к фасаду дома, чтобы пожарные опознали его как свой; нет знака – пускай горит. В качестве пожарных страховщики нанимали на Темзе лодочников, всегда готовых к чему угодно. Сеп часто видел, как эти молодцы неслись со своим инструментом по улицам, одетые в яркие костюмы ливрейных компаний и с прочными кожаными шлемами на головах. Самыми шикарными ему казались бригады страховой компании «Сан».

– Они и зарабатывают неплохо, – заметил Гарри.

Таким образом, к семи годам маленький Сеп получил опыт, доступный не всем его сверстникам. Он знал, где его дом – в лоне знаменитого рода Доггетов; ему было ведомо собственное предназначение – стать пожарным; почти в полной мере постиг жизнь лондонских улиц и свое место на них.

А вообще он не знал о себе лишь одного. Но важно ли было это? Бог весть.

Ранним утром семь лет назад Гарри Доггет выкатил свою тележку на грязную улицу близ Севен-Дайлса. Настроение у него было хорошее. Всего неделей раньше родился сынок Сэм, и это стало двойным благословением: мало того что он хотел мальчика, новорожденный еще и займет миссис Доггет, которая пила пуще прежнего. А потому он бодро насвистывал, когда заметил возле колонны с семью циферблатами небольшой сверток.

Его положили аккурат за ограду, и сверток пищал.

Гарри вздохнул. В таких находках не было ничего удивительного, но он терпеть не мог на них натыкаться. Но даже не осуждал матерей. В местах, подобных Севен-Дайлсу, нежеланные дети являлись профессиональным риском, и что было делать незамужней девице? Он слышал, что некий капитан Корем недавно открыл больницу для сирот, но мать, чтобы ребенок туда попал, должна была объявиться и объясниться. И даже в этом случае детей оставалось столько, что приюту приходилось устраивать лотерею. Так или иначе, у этого ребенка шансов не было. Но Доггет не смог заставить себя пройти мимо. Он перебрался через ограду и осмотрел дитя.

Не новорожденный, но нет и месяца, оценил Доггет. Мальчик. Здоровый на вид. Но тут он нахмурился. Странное дело: такая же крошечная белая прядка, как у Сэма. Пожав плечами, он сунул младенцу палец и удивленно отпрянул. Еще один с перепонками? Что за невероятное совпадение?

Гарри Доггет стоял столбом и вспоминал свои грешки.

Вот, например, жена сапожника. Когда же это приключилось? Нет, он часто видел ее после. Она не была беременна. А потом еще девица в пекарне. Примерно тогда же. Когда они в последний раз виделись? Месяц назад. Стало быть, не она. Но в таком случае… Ах да! Молодая особа, с которой он познакомился на цветочном рынке в Ковент-Гардене. Она стояла за прилавком. Раза два или три они уединялись. Это было месяцев десять назад – самый срок. А потом девица пропала. Вполне возможно, ее приплод. Почему его бросили здесь – она или кто другой? Случайно или сочли, что отец живет в Севен-Дайлсе? Неизвестно. Люди совершают странные поступки. Он снова пристально изучил младенца. Насчет волос и пальцев сомнений не было. Конечно, это никакое не совпадение. Сейчас ему почудилось, что даже лицо и глаза у этого малыша такие же, как у Сэма.

– Ну не везунчик ли ты? – улыбнулся Доггет. – Быстро же разыскал папаню!

И он забрал младенца.

С женой повел себя честно: рассказал ей все и весьма откровенно. Та вздохнула, осмотрела малыша и согласилась:

– Вылитый Сэм!

– Я не смог оставить его помирать.

– Ну еще бы! – Она покачала головой и усмехнулась: – Гарри, не боись, у меня была двойня. Не заметили, и все дела.

С той минуты все разговоры прекратились. У Сэма появился брат-близнец. Остальные дети, сперва слегка озадаченные, быстро забыли о неувязке. Соседи посмеялись, но вскоре ухватились за другие сплетни. Жителям Севен-Дайлса было не до пристального внимания к детям. Когда через несколько дней Гарри отнес ребенка к викарию покрестить, священник, отлично знавший свою паству, и не подумал корить отца, он лишь восхвалил Божий промысел, пославший ребенку кров. Услышав, что Гарри еще не придумал имени, он со смешком предложил:

– Почему бы не Септимус? Это «седьмой» по-латыни; мало того – вы нашли его в Севен-Дайлсе!

Не прошло и дня, как домочадцы Доггета сократили имя до Сепа. Сэм и Сеп выросли вместе. Что же касалось Гарри и миссис Доггет, то случай лишь укрепил его к ней любовь. И потому сейчас, хотя она была красна лицом, всклокочена и без врученного ей шиллинга, костермонгер любовно взглянул на нее и весело молвил:

– Сокровище, старушка моя! Вот ты кто.

Незадолго до восьми вечера капитан Джек Мередит вышел из клуба «Уайт», что на Сент-Джеймс-стрит, и направился к Пикадилли.

С тех пор как кофейни покраше начали превращаться в джентльменские клубы с ограниченным членством, прошло всего несколько лет, но «Уайт» успел утвердиться как самый шикарный. Слишком шикарный, по мнению некоторых. В большинстве таких клубов затевались азартные игры, и в «Уайте» играли по-крупному. Очень по-крупному.

Капитан Мередит тоже выглядел роскошно. Что до игры, то он нуждался в выигрыше. И должен выиграть очень много. Его дед – священник, как старый Эдмунд, – сколотил приличное состояние. Отец, служивший под началом Мальборо, женился на обеспеченной вдове и оставил Джека богатым молодым человеком. Достаточно состоятельным, чтобы продуть за вечер пять тысяч фунтов. И еще раз. Но не в третий, как он сделал. Бесшабашный модник капитан Джек Мередит держал дом на Джермин-стрит, где слугам не платили шесть недель, а торговцам он задолжал больше тысячи фунтов. Его полковое капитанство, благо звания в британской армии покупались и продавались, было заложено ростовщику, проживавшему в переулке неподалеку от Ломбард-стрит.