Лондон Резерфорд Эдвард

Занавеси были подняты, благо погода стояла теплая, дверца распахнута так, что со своего места среди гребцов Дэн видел все помещение. Там, на широком, забранном шелком сиденье устроились двое: слева виднелась большая, с бородой голова короля, справа – широкое, бледное и довольно мрачное лицо секретаря Кромвеля, который что-то негромко говорил. Дэн раздумывал об их дальнейших намерениях.

После долгих месяцев угроз, расточавшихся всем, кто осмеливался перечить, король Генрих нанес наконец ювелирно точный удар. За отказ дать присягу, признававшую его превосходство, арестовали всего троих: настоятеля лондонского Чартерхауса и еще двух домов. Остальным монахам Чартерхауса пока и не предлагали присягнуть. Вчера, в ходе частных слушаний в Вестминстер-Холле, настоятелей с пристрастием допросили под руководством Кромвеля. За них хлопотал Кранмер, присяжные не хотели признавать их вину, но Кромвель грубо отмел их возражения, и к полудню весь Лондон судачил: «Их перевели в Тауэр и через пять дней казнят».

«Но чем это обернется для меня?» – гадал Дэн. Возьмется ли Генрих и за других монахов из Чартерхауса? И отступят ли они, узрев грядущий кошмар? Он подумал о Питере Мередите и предположил, что нет. А если это случится, что станется со старым Уиллом?

Поэтому Дэниел Доггет вез короля в Хэмптон-Корт, испытывая смутное предчувствие беды.

Ему не следовало входить в сад. Заслышав смех, нужно было пройти мимо. Он не знал о прибытии короля Генриха.

С недавних пор Томас приуныл. Он усердно исполнял свои обязанности, Кромвель хвалил его. Он редко видел короля Генриха, но радовался, что лишь немногие при дворе, если вообще кто-нибудь, знали о вхождении его брата Питера в мятежный Чартерхауз. Что до сегодняшнего суда, то в Хэмптон-Корте еще только ждали итога. Поэтому он опешил, узрев короля.

При том было лишь несколько придворных. Желая размяться после длительного путешествия по реке, король созвал их с Кромвелем заодно, и все они прогуливались по фруктовому саду. Без всяких на то причин Генрих свернул за высокую изгородь в тихий садик всего за несколько секунд до появления Томаса.

Король пребывал в игривом настроении. Его жизнь упорядочилась. Во-первых, была королева. Если Анна Болейн и дулась порой, ревнуя его к любовницам, то время, проведенное с ней недавно за королевским занятием – изготовлением наследника, – устранило эти домашние неурядицы. Генрих подозревал, что она уже и понесла. Следом шло разбирательство с монахами. Он только что уведомил придворных о грядущих казнях и разглядел за почтительными лицами страх. Отлично. Придворные и должны бояться короля. В действительности он, держа путь из Лондона, обсуждал с Кромвелем надобность вновь применить эту присягу шире, дабы выявить и сокрушить остальных противников Акта о превосходстве, но секретарь призвал к осторожности.

– Чем меньше мы истребим, тем слабее окажется голос оппозиции, – заметил он.

Генрих нашел это верным.

Но в данный момент, желая отчасти позлить Кромвеля, отчасти полюбоваться трепетом свиты, он вернулся к оставленной теме:

– Уверены ли вы, мастер Кромвель, что нам не следует снова требовать клятвы? – Он развлекся осмотром своей маленькой свиты. – Вдруг измена скрывается даже здесь, притаившись в середке?

Он загоготал, сверля побледневших придворных зорким взглядом. И тут заметил молодого Мередита.

Мередит нравился Генриху. Король помнил его отца, Кромвель хорошо отзывался о его деятельности. Он помнил и как обыгрывал этого малого в теннис. Поэтому, видя, как тот застенчиво мялся у входа в сад, король поманил его.

– Поди-ка сюда, Томас Мередит, – позвал он с улыбкой. – Мы говорим об изменниках.

Молодой человек смертельно побледнел. С чего бы вдруг?

Из лабиринта памяти подозрительного Генриха всплыло воспоминание о другой встрече в этом самом саду – нелестной для него, а потому на время забытой. Воспоминание о молодой особе с укоризненным взглядом, не без налета вероломства и дерзости. Никак это была сестра Мередита? Она самая!

– Напомни-ка мне, Томас, кто у тебя в родне, – неожиданно произнес он.

Томас вытаращился. Как много было известно Генриху? Намекал ли он на Питера? Скорее всего. Должно быть, выяснил, что тот в Чартерхаусе. Томасу было невдомек, что Генрих имел в виду Сьюзен, с которой уже встречался.

– У меня есть брат, сир, – начал он осторожно. – Он был священником, пока не заболел и не отошел от дел.

– Неужели? – Генрих не знал этого. – И где он сейчас?

Точно пронюхал. Это ловушка. И даже если нет, то скоро он все выяснит. Так или иначе, обманывать бесполезно.

– В Чартерхаусе, – сказал Томас.

Все притихли.

– В Чартерхаусе? – Удивление Генриха было неподдельным. Он не знал. Теперь король не говорил, а скрежетал. – Надеюсь, ты не разделяешь их взглядов. Их настоятель обречен на смерть. – Он посмотрел на Кромвеля.

– Мередит верен, сир, – мгновенно ответил тот.

Слава богу.

– Хорошо, – кивнул Генрих.

Но Томас видел, что монарху не понравились эти сюрпризы и он еще не закончил с ним.

– Еще кого назовешь из родни, мастер Мередит? – спокойно продолжил король.

– Только сестру, сир.

Уж это никак не могло его заинтересовать.

– Она замужем? За кем?

– За Роуландом Буллом, сир. – Он старался сохранить спокойствие в надежде не выдать себя внезапной дрожью.

– Булл? – Генрих вроде как рылся в памяти. – Из канцелярии канцлера?

Томас кивнул, король же Генрих пристально взирал на изгородь.

Да. Та самая женщина. Генрих удержал себя от гримасы. Она живой упрек. Нельзя так смотреть на королей.

– А госпожа Булл и ее муж тоже верны? – Он повернулся к Кромвелю, который, в свою очередь, пристально глядел на Томаса. Оба ждали.

– Они верны, ваше величество.

Генрих несколько секунд молчал, кивая себе самому. Потом заговорил:

– Мы в этом не сомневаемся, мастер Мередит. – Его тон был спокоен и сух. Затем он обратился к своему министру: – Однако мы полагаем, Кромвель, что госпожа Булл с ее мужем должны присягнуть. Пусть это произойдет завтра утром, до восхода. Такова наша воля.

Это был приказ. Кромвель склонил голову. И тут король Генрих вдруг просиял:

– У нас есть идея получше! Здесь находится наш верный слуга, молодой мастер Мередит. Пусть он сам примет у них присягу. Убедитесь, что дело сделано. Неплохо придумано? – И он оглушительно расхохотался, так что по саду разнеслось эхо.

Барка покинула Хэмптон-Корт перед рассветом. На протяжении часов, пока она двигалась сквозь серую мглу, тишину нарушал лишь приглушенный плеск весел. Когда Томас достиг порога домика в Челси, у ног его еще стелился туман. Сьюзен вновь тупо заладила: «Роуланд не присягнет».

Они проспорили почти час, переговариваясь яростным полушепотом. Роуланд, пока не знавший о его приходе, еще не спустился, дети спали. Сьюзен снова и снова сыпала упреками:

– Ты обещал, что этого не случится! Ты обещал!

Упреки эти повергли его в такое отчаяние и чувство вины, что Томас постарался подробно расписать свою встречу с королем в саду и неожиданный интерес, проявленный Генрихом к его семейству. Сьюзен внезапно замолчала, задумалась и наконец тихо обронила:

– Тогда это и моя вина.

Что она имела в виду? Но главное – что им делать?

– Я присягну, – сказала Сьюзен просто.

Он знал, что она соглашалась с клятвой не больше Роуланда. Но разве не было шанса на то, что Роуланд, увидев ее покорность и оказавшись перед лицом ужасных последствий, грозивших его семье, тоже дал бы присягу? Однако Сьюзен только мотала головой и голосом, сдавленным от подступавших слез, отвечала:

– Нет. Он не станет.

И у него остался лишь один выход. Он поразмыслил над ним накануне вечером и пока плыл из Хэмптон-Корта. Томас молился, чтобы делать этого не пришлось: риск был чудовищный, могло и вовсе не получиться. Но, глядя на сестру и наблюдая ее страдания, он счел себя обязанным попытаться.

Роуланд принес присягу, когда солнце уже рассеяло туман до кромки воды. Он сделал это абсолютно спокойно и безропотно, после чего улыбнулся жене, которая ответила облегченным взглядом.

– Не думал, что я сумею, – заметил он; главное, его совесть была чиста.

– Я рад, – улыбнулся Томас Мередит.

Дело оказалось не таким трудным. Он с величайшей тщательностью заставил Роуланда повторять за собой так, чтобы сознание юриста полностью уяснило смысл слов, после чего тот принес присягу, довольный тем, что не пошел против веры.

Мередит просто-напросто подготовил неправильную присягу.

Точнее, подправил ее. Присяга, предложенная зятю, мало чем отличалась от прошлогодней клятвы по поводу престолонаследия. Но главной стала охранительная клаузула, добавленная после лаконичного упоминания превосходства Генриха: «Насколько дозволяет Слово Божье». Эта маленькое дополнение было старинной вспомогательной оговоркой Церкви, и оба знали об этом. С помощью такого уточнения праведные католики могли при надобности отречься от любого неподобающего толкования присяги королем. Притязания Генриха на превосходство теряли с ним всякий смысл. Будь это позволено монахам Чартерхауса, они бы тоже могли с чистой совестью присягнуть.

– Я удивлен, что король разрешил оговорку, – признался Роуланд.

– Это особое разрешение для исключительных случаев, – солгал Томас. – Тем, кто возражал ему публично, предлагают более суровую клятву. Но никому не хочется позорить людей верных, вроде тебя. Правда, ты не должен об этом распространяться. Если спросят, просто скажи, что присягнул. Ты знаешь, чему и как, этого достаточно.

И Роуланд, хоть чуть и нахмурился, согласился тем обойтись.

«Будем молиться, чтобы это сошло с рук», – подумал Томас.

– Мне нужно идти, – сказал он. – Я обязан доложить королю.

И удивленно обернулся, заметив, что Сьюзен с ужасом смотрит в окно.

Кромвель не потрудился постучать и вошел сразу. Два его помощника маячили позади, двое солдат ждали у барки.

– Я принял присягу, – начал Томас, но Кромвель знаком велел ему молчать.

– Роуланд Булл, – обратился секретарь к юристу, сверля своими мертвящими глазками его одного, – принимаешь ли ты превосходство короля во всех делах мирских и духовных?

Роуланд покрылся меловой бледностью. Он глянул на Томаса, испрашивая совет, затем на Сьюзен.

– Да, – ответил он нерешительно, – насколько дозволяет Слово Божье.

– Слово Божье? – Кромвель зыркнул на Томаса и уставился на Роуланда. – Не поминай Слово Божье, Булл. Признаешь ли ты безоговорочное главенство короля Генриха в делах духовных – да или нет?

Последовала мучительная пауза.

– Не могу.

– Так я и знал. Измена. Попрощайся с женой. – Он окликнул подручных: – Стражу сюда!

И только после этого повернулся к Томасу.

– Болван, – буркнул он. – Решил спасти его оговоркой и доложить королю, что присяга принесена?

Томас был слишком потрясен, чтобы ответить.

– Разве не ясно, – прорычал Кромвель, – что королю не было дела до этого малого? Он испытывал тебя. Хотел посмотреть, как поступишь ты. Он собирался потом отрядить к нему с присягой кого-нибудь еще, дабы проверить тебя. – Кромвель хрюкнул. – Я только что спас твою жизнь. – И, обратившись к Роуланду, сказал: – Что до твоей жизни, то ты, боюсь, ее потерял. – Он коротко кивнул Сьюзен. – Можешь дать ему какую-нибудь одежду. Он отправляется с нами в Тауэр.

Тем днем отец Питер Мередит принял в Чартерхаусе двоих посетителей. Ему немного нездоровилось, и он остался в келье, а визитеров привел старый Уилл Доггет. Первой была Сьюзен. Она стояла перед ним очень спокойно, но ему почудилась нотка упрека в голосе, а также отчаяние. Ее просьба была проста.

– Ты хочешь, чтобы я убедил его присягнуть? – спросил он.

– Да.

– В любом случае – не слишком ли поздно?

– Официальный суд присяжных все-таки состоится. Если он даст присягу, то король, возможно, примет ее. – Она скорбно повела плечом. – Это наша последняя надежда.

– И ты считаешь, мой голос может что-то изменить?

– Ты единственный, кого он уважает. И, – теперь упрек слышался безошибочно, – он учел именно твое мнение, когда отказался присягнуть.

Питер какое-то время смотрел в пол.

– По-моему, Роуланд учел и голос совести. Во имя всего, во что мы веруем, – ответил он мягко.

Если Сьюзен пропустила этот легкий укор мимо ушей, он не мог ее винить. В конце концов, при всей своей праведности она была матерью и боролась за семью. Но дальнейшее явилось для него неожиданностью.

– Ты не понимаешь, – заявила Сьюзен.

И рассказала ему о встрече в саду и о том, что Томас повстречал короля на том же месте.

– Теперь ты видишь, что беды на Роуланда навлекли эти случайные встречи и то, что ты монах из Чартерхауса. В известном смысле это наша вина. Иначе с него бы вовсе не потребовали клятвы.

Питер вздохнул. И почему Провидение действовало столь мудреным и жестоким образом? Конечно, то был Божий замысел. Но почему, подивился он скорбно, тот должен оставаться сокрытым даже для самых верных?

– Я навещу его, – произнес наконец Питер. – Но я не могу велеть ему воспротивиться собственной совести. Я не могу подвергнуть опасности человеческую душу, которая, обещаю тебе, бессмертна.

Сьюзен не утешилась, да он и не ждал этого. И все же ее заключительные слова причинили ему страдание.

– Известно ли тебе, что с ним сделают? Ты понимаешь это? – Она взглянула на него с горечью. – Тебе легче, – произнесла она холодно и удалилась.

Легче? Он сомневался. Было сказано, что трех настоятелей умертвят в считаные дни, причем не милосердным обезглавливанием, но самым зверским способом. Когда монахи получат возможность узреть эти казни, в Чартерхаус явятся королевские представители, которые предложат общине присягнуть.

Старый монах изрек:

– Все это подобно наваждению, насланному, дабы запугать нас и испытать наши души.

Но неужели Сьюзен искренне считала, что он не думал об этом, просиживая в келье за часом час?

Томас пришел вечером.

Сначала Питер испытал невольное раздражение при виде молодого мирянина-придворного на пороге. Вид у того был и впрямь безумный, но Питер подумал, что Томас, как бы ни скорбел о Роуланде, оставался человеком Кромвеля.

– Не сомневаюсь, ты явился по тому же поводу, что и наша сестра, – сказал он спокойно, вздохнул и добавил чуть суше: – Брат в Чартерхаусе и зять, отказывающийся присягнуть, не очень полезны для твоей карьеры.

Томас лишь покачал головой.

– Я только что от двора, – сообщил он. – Даже если Роуланд поклянется, король уже не примет присягу. Измена обозначена. Он собирается уничтожить его. – Томас сел и уткнулся лицом в ладони. – И все из-за меня.

– Из-за тебя?

– Я представил его ко двору. Его нынешнее положение – моя вина.

– Он постоял за веру.

– Да, – согласился Томас. – Но только потому, что король, повинуясь капризу, решил испытать не его преданность, а мою. Сам он Генриха не интересовал.

– Если он умрет, – тихо заметил Питер, – то все равно будет мучеником.

Но Томас, к его удивлению, воспротивился даже этому:

– Для вас с Роуландом это акт веры. Разумеется. Но не для прочих, сдается мне. Неужели ты не понимаешь? Когда казнят монахов из Чартерхауса, они станут мучениками. Об этом узнает вся Англия. Но Роуланд ничем не знаменит. Никто о нем не слышал. Его тихонько казнят заодно с другими преступниками как неизвестного королевского слугу, совершившего измену. Вот как все будет. Мелкий эпизод королевского отмщения. Сверх этого никто ни о чем не узнает.

– Господь узнает и позаботится.

– Да. Но Его делу послужат монахи, смею заметить. Бедняга Роуланд – ни в чем не повинный и верный семьянин, которого угораздило очутиться в неподобающем месте. Все это ошибка. – Он помолчал, потом вздохнул. – Я должен сделать признание, брат.

– Какое же?

– Я тайный протестант.

– Понимаю. – Питер постарался скрыть отвращение.

– И поэтому я чувствую себя виновным вдвойне, служа Кромвелю. Я отрекаюсь от семейной веры, затем гублю Роуланда.

– В таком случае ты чувствуешь правильно.

– Да. – Томас уныло рассматривал свои руки, но после вдруг поднял взор и посмотрел Питеру в глаза. – И кто же я, брат? Человек, живущий во зле при дворе и тем довольный? Я скрываю мою веру, потому что боюсь. Генрих сжигает протестантов. Я навлек смерть на Роуланда, я бросаю сестру в одиночестве, разоренной и с четырьмя детьми. И я спрашиваю себя: стоит ли моя жизнь десятой части твоей? По-моему, нет. Скажу тебе откровенно: если бы я мог умереть вместо Роуланда, то так бы и поступил. Я молю Бога об этом.

Питер увидел его искренность и обнаружил, что в состоянии вновь полюбить брата, невзирая на все прегрешения.

– Да, это было бы правильнее, – произнес он негромко.

Но Роуланду уже никто не мог помочь.

Той ночью Питер почти не спал. Он все ворочался, и старый Доггет, который взял в обыкновение спать у двери в келью с тех пор, как он занемог, не раз заглядывал, чтобы убедиться, все ли в порядке.

Он думал о Сьюзен и ее детях. Размышлял о чудовищной смерти, ожидавшей несчастного Роуланда и, несомненно, его самого. Несмотря на молитвы, священник дрожал, как всякий обычный человек.

Питер точно не знал, в котором часу пробудился от неспокойного сна, осененный новой мыслью. Глядя в темноту, он прикидывал, как ею распорядиться. Обдумывал снова и снова, тщательно, и ему показалось, что дело может выгореть, хотя и с великим риском для участников. Однако возникло другое затруднение: являлось ли преступлением отрицание Божьей Церкви даже ее мучеником? Как священник, отец Питер Мередит столкнулся с ужасной дилеммой: он не знал, правильно ли поступал. Одно было ясно: теперь уже он рисковал потерять бессмертную душу.

Тем не менее он разбудил верного Уилла Доггета вскоре после рассвета и отправил его за Томасом.

Томас внимал Питеру в гробовом молчании. Наконец тот умолк.

– Но ты отчаянно рискуешь, – предупредил священник.

– Я согласен.

– Понадобится сильный человек, – заметил Питер. – Сильнее, чем ты или я.

– Это можно устроить.

– Тогда выбирать тебе.

– Но… – Томас помялся, потом тихо произнес: – Из дел, которые мне не по плечу, это последнее.

– Сожалею, – просто ответил священник. – Ты обязан.

Днем Томас Мередит свиделся с Дэном Доггетом. За тем был должок.

– Я обещал что-нибудь придумать, – напомнил он с улыбкой.

Сьюзен взирала на Роуланда, глядевшего из каменного окна, и дивилась его хладнокровию, особенно поразительному с учетом сцены, развернувшейся внизу.

Поначалу он не был спокоен. Сколь ужасным было майское утро всего тремя днями раньше, когда они приблизились к Тауэру! Как екнуло у него в груди, когда барка направилась не к обычному доку возле старых Львиных ворот, а к совершенно другому входу – узкому и темному туннелю в самом центре берегового фасада Тауэра. Ворота Изменников.

Они прошли под пристанью, и тяжелая подъемная решетка со скрипом взлетела, принимая лодку. Затем они пересекли пруд; на входе в тускло освещенный док под большим бастионом медленно распахнулись огромные водные ворота, забранные прутьями. Ворота Изменников – оставь надежду, говорили они, коль попадаешь в Тауэр этим путем.

Вскоре его препроводили в камеру, которая находилась в пристроенной к внушительной внутренней стене башне. Она именовалась Кровавой.

Так он познакомился с лондонским Тауэром. Это было странное место, иной мир. За минувшие столетия оно не особенно разрослось наружу, за исключением пристани, которая упорно вдавалась в реку. Однако за стенами прошедшие века ознаменовались бесчисленными довесками: холл здесь, новые камеры там, добавочные башни и башенки из кирпича или камня, призванные приютить неуклонно пополнявшийся контингент тамошних обитателей.

И это было примечательное общество. Помимо маленькой армии рабочих и прислуги, поваров, поварят и судомоек, а также лейтенанта, констебля и лиц других старинных офицерских званий, там находились Монетный двор со своими хранителями и Артиллерийское ведомство. Литейные цеха последнего располагались на пристани, но склады скрывались за стенами. Колорита добавлял новый тюдоровский отряд королевских телохранителей из знати; то были солдаты охраны – бифитеры, квартировавшие в Тауэре и часто красовавшиеся в своей великолепной алой униформе. Там же по-прежнему размещался королевский зверинец с экзотическими тварями и львами, чей рык время от времени нарушал тишину, долетая из юго-западного угла крепости. И наконец, обязательные вороны на лужайках, неоспоримо объявлявшие мрачным карканьем, что только они являются истинными, древними хранителями этого места.

Узников было мало, и почти все они принадлежали к высшему классу – придворные и джентльмены, так или иначе оскорбившие монарха. Иногда их и вправду мучили, хотя дыба и прочие пытки по-прежнему крайне редко применялись в Англии. Чаще же они содержались со скромными удобствами, как подобало лицам их ранга.

Самому Роуланду оказали достаточно учтивый прием. Ему нанес визит лейтенант Тауэра, человек любезный. Роуланд даже заподозрил, что тот втайне ужасается действиям Генриха, хотя и остается верен своему государю. Булл узнал, что сэр Томас Мор и епископ Фишер пребывали в Колокольной башне у входа. Доктора Уилсона держали где-то в другом месте, а троих настоятелей – в третьем. После этого Роуланда большей частью игнорировали, хотя кормили исправно, кто бы ни дежурил. В конце концов, невелика была птица. Его оставили наедине со своими мыслями.

Он пытался сохранять спокойствие. Но как это возможно при кошмаре, который непременно уготован ему, и страхе за семью?

К концу первого дня заточения его дважды стошнило, и он был так бледен, что в докладе констеблю не исключили скорой гибели. Едва ли ему полегчало и в следующие два дня, несмотря на визиты жены и детей. Однако сейчас, когда Роуланд взирал на творившееся внизу, он хоть и был бледен, но чуть ли не улыбался и пригласил Сьюзен:

– Иди-ка сюда и посмотри на это диво.

Настоятелей вели на казнь.

Им разрешили дойти от своей обители до внешних ворот. Оттуда их повезут через Лондон к виселицам. Несчастных сопровождали лейтенант и блистательный отряд солдат охраны, которые, очевидно, решили даровать им последние минуты достоинства перед суровым испытанием. Они только миновали лужайку, где важно расхаживали вороны, когда Сьюзен нехотя присоединилась к мужу и стала смотреть.

– Гляди, как покорно и бодро идут, – пробормотал тот. – Агнцы Божии. – Он улыбнулся ей и мягко продолжил: – По мне, так это и есть вера. Они знают. Им известно, что они поступают правильно. – Роуланд выдержал паузу, пока небольшая процессия проходила непосредственно под окном. – Не это ли оставляют по себе мученики? Чтобы все мы свидетельствовали. Послание, которое сильнее слов. – Он снова улыбнулся. – Я думаю, это те самые камни, на которых зиждется истинная Церковь.

Сьюзен ничего не сказала.

Роуланд продолжал наблюдать. Сейчас он ощущал покой, свойственный людям в минуту, когда они наконец оказываются перед лицом великого ужаса. Чувство странного облегчения.

Накануне вечером приходил Томас, принесший кое-какие новости:

– Покончив с казнями, они направятся прямиком в Чартерхаус с присягой для остальных монахов.

Питер. Скоро они окажутся в одной компании. Быть может, подумал Роуланд, их будут вместе пытать, а то и умертвят на пару. Эта мысль согрела его и придала сил.

4 мая 1535 года от Рождества Господа нашего по приказу короля Англии Генриха VIII, этого ревностного Защитника Веры, свершилась казнь троих настоятелей. Происходила она следующим образом.

За воротами Тауэра их посадили на повозку для преступников и повезли по улицам. Путь был долгий, ибо, хотя Смитфилд по-прежнему служил местом казней, со временем популярность снискал еще один участок: перекресток старых римских дорог на милю западнее Холборна, где некогда высилась мраморная арка, и ныне названный в честь протекавшей неподалеку речушки Тайберн. Виселица же именовалась Тайнберским деревом.

Толпы зевак отметили нечто необычное. С древних времен, с тех добрых старых дней, когда святой Томас Бекет противостоял Плантагенету, существовал обычай, согласно которому до того, как передать казнимое духовное лицо гражданским властям, его лишали покровительства Церкви путем срывания церковных одежд. Однако ныне, когда Генрих стал мирским и духовным представителем Бога на земле, необходимость в этом отпала. «Они одеты священниками!» – ахали зрители.

У Тайберна, где возле виселицы собралась толпа, долженствовало быть придворному увеселению – таков был замысел короля Генриха. Присутствовал не только он, но и послы Испании и Франции. Короля сопровождало свыше сорока конных придворных, все в масках, как будто предстоял карнавал.

Перед этим благородным собранием смиренно стояли монахи. Они единодушно отвергли предложение отречься у подножия виселицы. На их шеи набросили петли. Всех троих вздернули, дали повисеть и опустили в полном сознании. Затем вспороли им животы. Сначала выпустили кишки, потом вырвали сердца, отсекли руки, ноги и головы – воздели и помахали ими напоказ перед блистательной толпой. Сделано было зверски, в лучших традициях. Окровавленные конечности унесли, чтобы развесить или приколотить на солнцепеке.

Так, казнив этих первых мучеников, отрицавших королевское превосходство, возвестила свою власть Англиканская церковь Генриха.

Питер посетил казнь, затем пошел обратно в монастырь. А когда добрался, то ощутил крайнюю усталость.

Вскоре прибыли королевские слуги с небольшим тряпичным свертком. Монахи, развернув, узрели отсеченную руку своего настоятеля. Люди короля пригвоздили ее к монастырским воротам.

После полудня в Чартерхаус прибыли представители его величества, дабы принять у общины присягу. Монахи собрались все. Эмиссары, среди которых было немало духовных лиц, растолковали им правомерность и многомудрость исправного подчинения своему королю. Но все монахи отказались. Кроме одного.

К их великому изумлению, изможденный, больной и, казалось, лишившийся сердца самый недавний собрат – отец Питер Мередит – шагнул вперед и один-единственный принес клятву.

Секретарь Кромвель лично уведомил о случившемся молодого Томаса Мередита, и тому надлежало радоваться.

– Он не только остался жив, – заметил Кромвель, – но и принес тебе некоторую пользу: я уже сообщил королю, что единственным преданным человеком оказался твой брат. – Он скорчил мину. – Правда, он может не задержаться в этом мире. Мне говорят, что он тяжело болен.

Прибыв через несколько часов в Чартерхаус, Томас действительно застал Питера в плачевном состоянии. В то время как на прочую братию обрушили в часовне и трапезной шквал угроз и увещеваний, Питер укрылся в своей келье, вверив себя заботам старого Уилла Доггета. Он даже не мог приподняться с ложа, и Томас вскоре покинул его.

Однако всерьез он страшился другого визита. Добравшись до Челси, Томас долго не решался войти в дом и отважился, лишь когда выбежал заметивший его ребенок. Но даже после этого он пользовался любым предлогом, чтобы играть с детьми и уклоняться от дела, пока наконец не остался со Сьюзен наедине. Тут ему пришлось выложить новость.

– Питер присягнул.

Сперва она не поверила.

– Я был в Чартерхаусе и видел его, – сказал он. – Это правда.

Она долго молчала, затем тихо проговорила:

– Получается, он послал Роуланда на верную смерть, а сам отступился. Он бросает Роуланда умирать в одиночку? – Она простерла руки. – Значит, все было зря?

– Он очень болен. По-моему, страшно устал.

– А Роуланд? Он здоров, но умрет.

– Мне кажется, Питер не просто болен. Он сгорает от стыда. Я пытаюсь понять.

– Нет. – Сьюзен медленно покачала головой. – Этого мало. – После очередной долгой паузы и со скорбью, от которой его чуть не скрутило, она тихо произнесла: – Я больше не желаю видеть Питера.

И Томас понял, что Питер отобрал все, во что она верила. Сьюзен никогда не передумает, и с этим ему ничего не поделать.

Дэн Доггет глянул на небо. Он втайне помолился, хотя делал это редко. Одно хорошо: покончив с этим странным делом, он вернет долг Мередиту. «Только поскорее», – обращался он к небесам.

Они выступили на закате. Отец Питер был слишком плох, чтобы ехать днем, но час назад как будто собрался с силами, и Дэн, действя по приказу Томаса, подкатил маленькую повозку к монастырской калитке.

Атмосфера в Чартерхаусе была тягостной. После казней прошлого утра церковники Генриха без устали обрабатывали монахов. Трех самых старших уже забрали – не в Тауэр, но в обычную тюрьму.

– Король исполнен решимости сломить хотя бы некоторых, – сказали Питеру.

Что до отца Питера, то его позиция казалась странной. Будучи болен, он держался особняком в своей келье. Дэн видел, что остальные монахи полностью от него отреклись. Даже люди короля утратили к нему интерес.

– Мередит только что прибыл, – бросил ему один старожил. – Он, знаешь ли, никогда не был своим.

Но Дэн отметил, что, несмотря на немилость в общине и даже на то, что монахи отворачивались, когда они шли через двор, его отец по-прежнему относился к бывшему священнику с почтением. Когда же Питер собрался вскарабкаться на повозку, тот преклонил колени и поцеловал ему руку.

Дэн медленно проводил братьев Мередит в пути через город к их скорбной цели. Они направлялись в Тауэр к несчастному Роуланду.

У внешних ворот их пропустили легко, благо в Томасе немедленно признали человека Кромвеля. Но повозку пришлось оставить снаружи, и Дэн осознал, насколько остро была нужна его помощь. Пока они ехали, силы вновь покинули отца Питера. С трудом сойдя с повозки, он едва мог идти; хотя за последнее время монах сильно исхудал, Дэну и Томасу пришлось поддерживать его вдвоем, чтобы помочь пройти по мощеной дорожке между высокими каменными стенами. Питер, когда они достигли Кровавой башни, уже откровенно задыхался. Томас назвался почтительному часовому, и они стали медленно по витой лесенке подниматься к камере Роуланда.

Когда же вошли, Роуланд Булл молча сидел на лавке. В узкое окно просачивался последний красный отблеск заходившего солнца. Вчерашнее хладнокровие отчасти выветрилось. С утра Булла снова тошнило, но только раз. Сейчас он был просто бледен. Питер медленно опустился на лавку рядом. Роуланд явно обрадовался их приходу.

Пока они приглушенно беседовали, Дэн наблюдал и ловил себя на любопытстве. Брата Питера он знал плохо, с Роуландом и вовсе не был знаком. Видя их теперь бок о бок, он с удивлением отметил сходство. Болезнь Питера не только согнала вес, но и сделала худым лицо, а потому они с Роуландом могли сойти за братьев. Забавно, но если бы он не знал, то принял бы бывшего приходского священника за члена семьи, а законника с его аскетическим, почти неземным выражением лица – за монаха.

Несколько минут прошло, прежде чем Питер сообщил новость:

– Я дал присягу.

Роуланд ничего не знал. За последние двое суток он не виделся ни с кем, кроме охранника, приносившего еду. Он поразился и вроде сник на пару секунд, но отреагировал довольно неожиданным образом. Серьезно глядя на Питера, он мягко осведомился:

– Ты тоже испытал ужас?

– Хочешь поступить так же? – спросил Томас. – Не знаю, спасет ли это тебя, но, – он глянул на Питера, – коль скоро это сделал и Питер, король может смягчиться. Я могу попробовать.

Роуланд задумался, но ненадолго.

– Нет, – произнес он наконец. – Я не могу, теперь уже нет.

Питер извлек из-под рясы маленькую фляжку с вином, затем с улыбкой достал три небольших кубка. Рука Питера, пока он разливал вино, слегка дрожала, один кубок он задел. Довольно успешно справляясь с дрожью, он протянул их Роуланду и Томасу.

– С учетом моего состояния, – сказал он кротко, – я не уверен, что мы еще свидимся в этом мире. Давайте же выпьем в последний раз. – Он осторожно глянул на Роуланда. – В свой смертный час, – проговорил он мягко, – помни, что ты мне больше чем брат и ты, а не я заслужил венец мученика.

Они выпили и подождали немного, не произнося больше ни слова. Затем Питер и Томас Мередиты встали и совершили то, за чем пришли.