Лондон Резерфорд Эдвард

1679 год

Событие, которое в итоге убедило сэра Джулиуса Дукета в несостоятельности проклятия Джейн Уилер, пришлось на июль 1679 года.

Его экипаж погромыхивал, катя с Пэлл-Мэлл, а Джулиус волновался, как мальчишка, несмотря на свои семьдесят шесть лет. Кто мог рассчитывать в его годы на такую честь? Он был до того доволен, что не только заказал портному новый наряд, но и произвел еще одну разительную перемену во внешности: сэр Джулиус Дукет надел большой серый парик.

Эта мода, как и многие поветрия, пришла от двора могущественного короля французского Людовика XIV. Король Карл ввел ее в Уайтхолле сразу после пожара, и хотя человеку в летах сэра Джулиуса было простительно явиться ко двору без парика, сегодня сэр Джулиус предпочел держать фасон. Парик его не был и заурядной вещицей. Тугие кудри, воссоздававшие длинную прическу кавалеров, покрывали не только голову, но и плечи. Парик стоил дорого; довольно странно, но в той или иной форме он свыше столетия был важным аксессуаром высшего класса, а в английском суде продержался еще дольше.

Не только это новшество заставило сэра Джулиуса ощутить себя моложе – весь окружавший его пейзаж сулил бурную новую жизнь. В придачу к нарождавшемуся новому Сити с каждым годом росло строительство по соседству с Уайтхоллом. На севере разбили классическую площадь Лестер-сквер. На западе, вдоль северной границы Сент-Джеймс-парка, бывшая тенистая аллея Пэлл-Мэлл недавно превратилась в длинную улицу с красивыми особняками. Там жили джентри, аристократы и даже актриса Нелл Гвин, нынешняя любовница короля. Выше почти достроили Сент-Джеймс-стрит, Джермин-стрит и величавую площадь Сент-Джеймс-сквер. Это был Уэст-Энд, новый аристократический квартал. По сравнению с его широкими, прямыми проездами и открытыми базарными площадями даже романизированный Сити казался тесным. Для сэра Джулиуса расцвет Лондона означал и расцвет личного состояния. Он получил грант на застройку нескольких улиц в старых охотничьих угодьях выше Лестер-сквер, сохранивших общее название Сохо – древний охотничий клич. Прибыль была колоссальной.

Но главным источником вдохновения служило чувство востребованности. Монархия вновь оказалась в беде, и король позвал сэра Джулиуса на помощь.

Проблема была отчасти нелепой, хотя касалась престолонаследия. У короля английского Карла II так и не появилось законного отпрыска. Конечно, он обзавелся многочисленными бастардами, один из которых – блистательный молодой протестант герцог Монмут – был широко популярен. «Но бастарду не бывать королем, – говаривал ему сэр Джулиус. – Хотя бы даже потому, что их очень много, и если вы пойдете этим путем, соперники непременно развяжут гражданскую войну». Легитимность прежде всего, а это означало, что Карла сменит брат, католик Яков.

У Якова было всего две дочери, Мэри и Анна, обе несомненные протестантки. И хотя после смерти их матери герцог Йоркский, ко всеобщему неудовольствию, женился на католичке, сей брак оказался бездетным. Еще сильнее обнадеживало то, что король, стараясь успокоить подданных-протестантов, выдал свою племянницу Мэри за стопроцентного протестанта-голландца Вильгельма Оранского, заклятого врага Людовика Французского и всех католиков. «А потому, – заключал Дукет, – если даже король скончается раньше брата, Якову недолго сидеть на троне – несколько лет, после чего мы, скорее всего, получим самых верных протестантизму монархов в Европе. Разумному человеку вообще не о чем беспокоиться».

Однако проблема была, и звалась она Титус Оутс.

История знала много мистификаций, но редкий обман был наглее того величайшего, имевшего место в 1678 году. Титус Оутс, кривоногий мошенник с вытянутой физиономией, известный, хотя и неудачливый лжец, придумал, как прославиться. Обзаведясь сообщником, он неожиданно вскрыл заговор столь ужасный, что содрогнулась вся Англия. Заговорщиками, по его утверждению, были паписты. Они вознамерились убить короля, посадить на трон герцога Йоркского Якова и подчинить королевство папе. Замаячила Армада, инквизиция – все, чего пуще смерти боялись английские пуритане. Эта история была выдумкой от первого до последнего слова. Некоторые подробности звучали абсурдно. Король Карл расхохотался, когда ему доложили, что папистскую армию поведет престарелый католик-пэр, давно прикованный к постели, о чем Оутс понятия не имел. Но, как обычно бывает в политике, истина была где-то далеко и к тому же не слишком важной; считалось лишь то, во что верил народ. Парламентские друзья короля заявили протест, но их коллеги, настроенные более пуритански, а также те, кто хотел умалить власть короны, воззвали к правосудию. Сторонники Оутса маршировали по лондонским улицам, украсившись зелеными лентами. Католикам устроили травлю. Сам Оутс получил апартаменты по соседству с Уайтхоллом и выглядел принцем. А главное, поднялся крик: «Сменить преемника!» Одни говорили о Вильгельме Оранском, другие – о незаконнорожденном герцоге Монмуте, но громче прочих звучал призыв: «Долой католика Якова! Отвод королю-паписту!» Палата общин при поддержке большинства уже обзавелась биллем. Колебалась даже палата лордов.

Сторонники короля, считавшие невозможным посягнуть на принцип престолонаследия, удостоились даже клички. Их прозвали тори, что означало «ирландские бунтовщики». Они, в свою очередь, наградили противников короля не менее грубым эпитетом: виги – «шотландское ворье».

Для сэра Джулиуса Дукета никаких сомнений не существовало. И дело было даже не в хладнокровной оценке правопреемства и неверии в бредни Оутса – он был связан личной клятвой и верностью, которую хранил всю жизнь. Сэр Джулиус принадлежал к тори.

В конце Пэлл-Мэлл виднелись тюдоровские ворота небольшого дворца Сент-Джеймс – яркого кирпичного особняка, где временами любил останавливаться король и откуда было легко пройти в парк. Через несколько минут сэр Джулиус шагал по траве к длинной аллее с деревьями в четыре ряда, известной как Мэлл и ведущей к центру парка. Там его радушно приветствовал король Карл II.

Какое странное чувство. Сэр Джулиус вдруг вспомнил другую встречу, за сорок лет до того, когда он отправился с братом Генри в Гринвич к королю Карлу. Каков контраст! Он подумал о невысоком, тихом человеке, таком откровенно целомудренном, таком официально любезным – и сопоставил с направившимся к нему крупным, довольно смуглым мужчиной. В Карле II не быо ни грана официальности. На скачках в Ньюмаркете, столь ему милых, он жизнерадостно смешивался с толпой и каждый мог запросто поговорить с ним. Что до целомудрия, то по аллее Мэлл с ним гуляла стайка дам, включая фаворитку – Нелл Гвин. Потешный королевский спаниель ткнулся старику в ноги, принюхиваясь. Король же сердечно приветствовал гостя:

– Ну, дорогой сэр Джулиус, вы подобрали себе новое имя?

Ибо сэра Джулиуса Дукета намеревались произвести в лорды. Карл II любил награждать верных друзей титулами – точно так же, как делал герцогами бастардов. Но в случае с сэром Джулиусом необходимость обусловливалась практическими соображениями. Сэр Джулиус, происходивший из знатного в Сити рода и ни разу не замеченный в папизме, был человеком, к чьему мнению прислушивались, – именно тем, кто требовался королю в палате лордов нынешней осенью, когда вновь всплыл вопрос о престолонаследии.

– Я предпочел бы называться лордом Боктоном, ваше величество.

Старинное родовое имение, выбор был прост.

Король задумчиво кивнул:

– Можем ли мы рассчитывать на вашу поддержку в разбирательстве с этим Биллем об отводе? Вы не покинете в беде моего царственного брата?

– Сэр, я поклялся вашему отцу поддерживать его сыновей.

– О, наш верный друг! Я полагаю, – неожиданно обратился к свите король, – мы можем и больше угодить лорду Боктону. Боктонское баронство ваше, мой дорогой лорд, – произнес он с улыбкой, – но как вам понравится стать еще и графом, а?

– Сэр?..

Какой-то миг сэр Джулиус был слишком изумлен, чтобы говорить. Баронский титул был хорош и вполне отвечал рангу английского пэра. За бароном шел виконт, но дальше следовали три высших аристократических титула: граф, маркиз и герцог. Вознесшись на такую головокружительную высоту, род не имел больше цели – разве что титул уже монарший и, вероятно, сами небесные врата.

– Графство?..

– Какой же титул вы изберете теперь? – рассмеялся король Карл.

Еще один титул? Сэр Джулиус до того растерялся, что плохо соображал.

Пока он пребывал в замешательстве, Нелл Гвин добродушно крикнула:

– Давайте же, лорд Боктон! Нельзя же нам день простоять в Сент-Джеймс-парке и ждать, покуда вы станете графом. Придумайте имя!

– Могу ли я называться графом Сент-Джеймс?[64] – спросил Джулиус в некотором смущении, подхватив только что услышанные слова.

– Конечно можете и будете! – воскликнул Карл, придя в исключительно хорошее настроение. – Леди, – произнес он укоризненно, – извольте почтить верного друга. У нас таких не так уж много. Сэр, отныне вы граф Сент-Джеймс и барон Боктон, и я полагаюсь на вас.

Графство обеспечивало королю поддержку в самой преисподней и не стоило ничего. Таких бы сотню человек – все стали бы графами.

Часом позже новоиспеченный граф Сент-Джеймс, шатаясь, брел обратно по Пэлл-Мэлл в полной сумятице мыслей и чувств. Последствия случившегося обещали быть столь чудесными, что он опять и опять их обдумывал. Теперь его старший сын станет лордом Боктоном, коль скоро сам он граф. На гербе Дукетов появится корона, украшенная земляничными листьями, – символ графа. Отец всегда говорил, что род их избран, понимая под этим богоизбранность. Но Джулиус, хоть и не мог того высказать, в душе осознавал, что графство желаннее небес обетованных.

Его карета миновала Уайтхолл и приближалась к старому Савою, когда он заметил процессию с зелеными лентами вигов, явно собравшуюся устроить небольшую демонстрацию у дворца. Он пожал плечами и больше не вспоминал бы о них, не покажись ему смутно знакомым круглолицый, довольно угрюмый человек, шагавший последним. Уже замаячил Темпл, когда он вспомнил: это же Обиджойфул из чертовой семейки Карпентер. Воспоминание о Карпентерах потянуло за собой Джейн с припиской к завещанию – проклятием, наложенным на его род. Он уже несколько недель не думал о ней. Сейчас же с улыбкой рассудил, что нынешние события послужат лучшим доказательством тщетности этого проклятия.

Летом Обиджойфул в полной мере постиг папистское коварство сэра Кристофера Рена.

Постройка крупной церкви всегда начиналась с восточной части, которую возводили целиком. Благодаря этому, пока шло строительство, можно было проводить службы. Но, проходя мимо, Обиджойфул всякий раз ловил себя на мысли, что рабочих ставили не туда, и вскоре стало ясно, что Рен вознамерился сначала достроить фундамент и только потом приступать к стенам. Обиджойфул видел, что архитектор уже проделывал такое с церквями поменьше, а посему не особенно озаботился, но подозрения усилились в конце 1677 года, когда, желая вновь посмотреть на эскиз собора со шпилем, он заглянул в контору, где разместились Рен и прочие руководители. Он не застал там никого, кроме клерка, который был довольно приветлив. Карпентер объяснил, что работал на Гиббонса и хочет взглянуть на эскизы.

– Их здесь нет, – пояснил клерк. – Все забрал сэр Кристофер.

– Но что-то должно же быть! – не унимался О Радуйся.

Клерк только покачал головой:

– Понимаю, это странно, но ничего не осталось. У нас есть план основания, но никаких возвышений, никаких макетов – пусто. Рен снабжает нас только чертежами участков, на которых ведутся работы. По-моему, он все хранит в голове.

Небесные знамения возникли весной. Такого прежде не видывали, и смысл был очевиден. Состоялись два лунных затмения, далее – солнечное, за ним второе, потом третье. На пике этих страшных предупреждений Титус Оутс подтвердил худшие опасения Обиджойфула. Существовал папистский заговор, в котором, как был уверен Карпентер, участвовал сэр Кристофер Рен.

Ему хотелось разоблачить Рена, но дело закончилось бы просто потерей работы и всеобщим неверием. Он побывал на маршах вигов. Весь тот год и следующий тоже, пока Титус Оутс делился своими откровениями и сохранялся папистский двор, Обиджойфул лишь думал с растущей горечью: что сказала бы Марта?

Причиной его наибольшего огорчения стал Мередит. Карпентер пару раз напомнил священнику о своих опасениях насчет папистского собора Рена, но Мередит и в ус не дул даже после того, как Оутс раскрыл заговор. Однако самой непостижимой была его реакция на затмения.

– Затмения – дело хорошее, – сказал он Карпентеру. – С их помощью мы точно рассчитаем движение небесных тел.

– Разве они не знамения Божьи? – встревожился Обиджойфул.

Мередит улыбнулся:

– Они знаменуют мудрость, с которой Он создал Вселенную. – Священник как мог растолковал ремесленнику устройство Солнечной системы и возникновение затмений. – Все эти затмения можно с точностью предсказать. Да что затмения! Даже блуждающие звезды, даже огненные кометы, всегда пугавшие людей, – они тоже, как нам уместно предположить, ходят путями, которые мы сумеем открыть.

Так, по крайней мере, считал член Королевского общества Эдмунд Галлей, только что вернувшийся в Лондон из путешествия в Южное полушарие, где составлял карту неба.

– Причиной затмений, комет и все небесной механики являются грандиозные физические процессы, а не убогие деяния людей, – заметил он в утешение.

Но Обиджойфул ничуть не утешился. Вселенная в описании Мередита предстала странной, безбожной машиной.

– Вы хотите сказать, что Бог не может подать нам знак затмением или кометой? – спросил он.

– Почему же – может, я полагаю, – ответил Мередит со смешком, – ибо Богу возможно все. Но Он не подает. Поэтому вам незачем волноваться.

Однако Обиджойфул разволновался еще сильнее. «Не есть ли вся его наука, – подумал он, – и все его Королевское общество с обсерваторией все те же происки дьявола?» В конце концов, Рен был астрономом. Карпентеру стало больно при мысли, что Мередит, которого он считал славным человеком, нечаянно свернул на тропу, ведущую в ад.

Коварство сэра Кристофера Рена раскрылось во всей полноте летом 1679 года. Тогда Карпентер усердно трудился над кафедрой для старой церкви Сент-Клемент Дейнс, которую восстанавливал Рен, и часто возвращался домой мимо собора. Однажды он задержался перемолвиться словом с каменщиком – тот работал в восточной части – и обнаружил, что фундамент уже целиком готов и мало того – вырастают стены.

– Не считая западной оконечности, он строит собор единым блоком, – подтвердил каменщик. – По крайней мере, так нам кажется. Не знаю почему.

И тут Обиджойфул вдруг понял почему. Он только подивился, что не додумался раньше.

– Он строит так, – с горечью произнес резчик, – чтобы ко времени, когда люди поймут, что это такое, было уже поздно. Ему либо дадут достроить, либо снесут все начисто и начнут заново.

И он не мог не восхититься умом архитектора, хотя и злым.

– И что же это будет? – спросил каменщик.

– Подожди несколько лет, – ответил Карпентер. – Еще увидишь.

С учетом известного Обиджойфул нисколько не удивился тому, что на осенней сессии палата общин проголосовала за отвод католика Якова, а палата лордов отклонила билль и приняла решение в его пользу. Он отлично знал, как ярко и убедительно в ожесточенных дебатах отстаивал короля и его брата новоявленный граф Сент-Джеймс.

Заговор пустил глубокие корни. Сверкающий град на холме обрекали Злу на глазах у Карпентера. Он решил, что иного не приходилось ждать, – недавний сэр Джулиус Дукет не мог не числиться в стане диавола и вел их прямиком в ад.

1685 год

Обе дочки в ужасе липли к нему. Солдат, оставшийся в седле, тряс орешник; двое других скрутили свинью и саблей перерезали горло. Офицер, командовавший драгунами, с холодным презрением взглянул на Юджина:

– Мы забираем ваши спальни, все три.

– А нам где спать? – спросила жена Юджина.

– В амбаре, мадам, – пожал плечами офицер. Он рассматривал девчушек. – Сколько лет?

– Семи еще не исполнилось, мсье капитан, – сухо ответил Юджин. – Уверяю вас.

Хоть бы не возвращался, подумал он.

Несмотря на защиту, дарованную заветным Нантским эдиктом, гугеноты-протестанты обнаружили, что веротерпимость его католического величества истощалась из года в год. Под запрет угодили не только кальвинистские собрания. Их пасторов обложили особыми налогами, им запретили брать в жены добропорядочных католичек. Дабы наставить их на праведный путь, посулили налоговые льготы, если отрекутся от ереси и вернутся в лоно Католической церкви. А недавно король Людовик прибегнул к более строгим мерам. Любой гугенотский ребенок старше семи подлежал обращению в католичество независимо от воли родителей. Юджин понимал, что еще пара лет – и девочкам никуда не деться. Ничего подобного не случилось бы, останься он в Лондоне.

Возвращение во Францию было безрадостным. Отец рассвирепел.

– Тебе было велено торить нам путь, – холодно напомнил он Юджину и год с ним не разговаривал.

Смягчился он только после женитьбы Юджина на гугенотской девушке, дочери фрахтовщика из Бордо. Отношения наладились, но пять лет назад старик умер, и Юджин сделался главой семьи. Между тем домашние распри не прекращались. И года не прошло, как молодая вдова отца перешла в католичество, покинула дом и вышла замуж за католика, владевшего небольшим виноградником. В итоге на Юджине оказались не только две родные крошки, но и незамужняя единообразная сестра, которая отказалась принять католичество и последовать за матерью.

Гугенотам и раньше приходилось нелегко, но за последние четыре года король Людовик XIV сделал их жизнь невыносимой. Метод был прост: он отправил к ним на постой войска. Юджин регулярно слышал, как прибывали отряды драгун, съедали все подчистую, крушили мебель, даже терроризировали гугенотских жен и дочерей. Формально французский король не запрещал им веровать как хотят, но на деле преследовал. И в последнее время Юджин не раз подумывал вновь эмигрировать в Англию со всем семейством, хотя ему не хотелось покидать любимый край, пока не будет вынужден. Кроме того, здесь возникали еще и серьезные финансовые затруднения.

– Король запретил всем подданным уезжать из Франции без его разрешения, – предупредил он жену. – Это означает, что, если мы попытаемся продать дом или мебель, нас обязательно арестуют по подозрению в бегстве. Если ехать, то лишь с тем, что унесем в руках.

Его часовое дело приносило скромный доход, но капитал семейства заключался в унаследованном доме с фруктовыми садами. Как прочие окрестные гугеноты, они часто молились со своим пастором дома же, читали свою Библию и уповали на лучшие времена.

– И как долго, – спросил он теперь у офицера, – намерены вы с вашими драгунами занимать мой дом?

– Откуда мне знать? – отозвался тот. – Год? Два?

– А если я приму католичество?

– Помилуйте, мсье. Нас завтра же здесь не будет.

Но если офицер надеялся, что этот близорукий, очкастый часовщик с малыми дочками испугается и сдастся, то он глубоко заблуждался.

– В таком случае добро пожаловать в мой дом, мсье капитан, – произнес Юджин с легкой иронией. – Надеюсь, ваше пребывание будет приятным.

Следующие два месяца он ни разу не пожаловался, хотя семья ночевала в амбаре, а солдаты оккупировали дом. Однажды утром ему даже почудилось, что офицер смущен. «Они уйдут, а мы останемся, – внушил он детям. – Потерпите». Так все и длилось, пока в один прекрасный день офицер не вошел во двор, стуча каблуками и вид имея на сей раз весьма суровый.

– Для вас есть вести, которые целиком изменят сложившееся положение, – заявил он. – Нантский эдикт отменен. Терпение закончилось. – В наступившей тишине он продолжил: – Все гугенотские пасторы упразднены; любой, кого изловят, будет казнен. Гугенотам вроде вас выезд из страны запрещен. Ваши дети станут католиками. Таков новый закон.

В молчании вернулись они в амбар. Незадолго до полуночи Юджин тихонько разбудил детей.

– Закутайтесь потеплее и обуйтесь, – велел он. – Мы уходим.

Будучи служителем Господа, Мередит не должен был так поступать, но поискал, где спрятаться, когда поднялся от Лондонского моста к Истчипу и увидел удрученного Обиджойфула. Благодарение Богу за Его провидение – Мередит сунулся в темный дверной проем и стал ждать, пока не минует опасность.

А потому пришел в ужас, услышав за короткой паузой шарканье, затем вздох, после чего обнаружил в каких-то шести шагах знакомую спину ремесленника, усевшегося на ступеньку прямо перед ним. «Проклятье, – подумал Мередит, – теперь я в ловушке». Выход был один: подняться по лестнице за его спиной. И через пять минут уже смотрел с высоты Монумента.

Мало какая местная достопримечательность поражала взор сильнее, чем лондонский Монумент. Задуманный Реном в виде одиночной, простой дорической колонны в память о Великом пожаре, он высился рядом с Паддинг-лейн, где бедствие началось. Построенный из портлендского камня, он возносился на двести два фута, а венчала его позолоченная урна, из которой вырывались языки пламени, сверкавшие в лучах солнца. Сразу под урной располагался балкон, куда вела бесконечная витая лестница. Пустота разверзалась настолько отвесно, что кружилась голова. Налюбовавшись панорамой – Темзу было видно на мили вверх и вниз по течению, – Мередит заглянул через край, дабы выяснить, можно ли спуститься. Нельзя: Обиджойфул никуда не ушел.

Резчику было о чем подумать, год выдался богатым на события. В феврале совершенно неожиданно и без всяких признаков нездоровья скончался король Карл. Монархом стал, следовательно, его брат-католик – ныне Яков II, и Англия замерла в ожидании перемен. При коронации весной он, ко всеобщему облегчению, безупречно выдержал англиканский обряд, но появились намеки на большую терпимость к подданным католической веры и откровенные признаки того, что он не позволит их притеснять. Летом же Титуса Оутса, изобличенного наконец как мошенника, привязали к телеге и проволокли по улицам от Олдгейта до Ньюгейта. Лично Мередит нисколько против этого не возражал, так как и раньше не сомневался, что Оутс – мерзавец и плут. Опаснее же было восстание протестантов, которое попытался устроить на западе молодой Монмут, сдуру вообразивший, будто его популярность придает ему больше могущества, чем было в действительности. Регулярные войска под умелым командованием Джоа Черчилля без труда разбили мятежников, и бедного Монмута казнили. Но последствия оказались еще неприятнее. В ходе судебных заседаний, немедленно окрещенных «кровавыми ассизами», судья Джеффрис десятками приговаривал бунтовщиков к повешению, а Яков был так доволен, что назначил его верховным судьей. Мередит знал, что перечисленного хватит, чтобы Обиджойфул мучил его часами.

С годами Мередит заметил, что ему становится неинтересно раздумывать над такими вещами. Что значили, в конце концов, недолговечные людские дела в сравнении с великими тайнами Вселенной? Особенно при том, что величайшая тайна была раскрыта в том же году в Лондоне?

Галлей, поддержанный тогдашним президентом Пипсом, предложил Королевскому обществу опубликовать теории Исаака Ньютона, довольно желчного кембриджского профессора. И Ньютон, готовившийся обнародовать свою великую теорию, уже не первый месяц осаждал Гринвичскую обсерваторию, испрашивая сведения об астрономических наблюдениях. Поэтому Мередит успел получить представление о теории тяготения Ньютона и был ею захвачен. Он узнал, что притяжение двух тел зависело от квадрата расстояния между ними, а еще понял и то, что два предмета, брошенные с высоты, упадут с одинаковой скоростью независимо от их массы. И вот сейчас, глядя вниз, он внезапно сообразил, что Монумент – отличное место для такого опыта. Два предмета, хмыкнул он, одновременно приземлятся точно на темечко Обиджойфула.

Карпентер, сидевший двумя сотнями футов ниже, не подозревал об этих опасных идеях. Он не впервые пришел к Монументу. Несколько месяцев назад он любовался изящной резьбой в его основании, и некий любезный джентльмен перевел ему начертанное там латинское изречение. К описанию Великого пожара спустя какие-то годы добавили:

– Потому что пожар, знаете ли, устроили паписты, – объяснил джентльмен.

Обиджойфул счел, что сей факт неопровержимо доказывался уже тем, что был письменно отражен в столь великом сооружении. И пока Мередит мерз наверху, Обиджойфул просидел у Монумента еще полчаса, мрачно обдумывая новые ужасы, замышлявшиеся католиками.

Когда все было готово, они помолились. Затем рассадили детей по бочкам.

Тесть Юджина – человек кряжистый и сам не сильно отличался от бочки. Юджин знал, что купец из Бордо укроет их лучше, чем кто другой, и также решил, что уезжать нужно как можно скорее.

– Гугеноты повалят толпой, случится или затор, – сказал он жене, – или власти заметят.

Людовик XIV – «король-солнце», как его называли – был автократом и обладал властью, о которой не мог мечтать даже Карл I, веривший в свое Божественное право. Король, отстроивший огромный Версальский дворец, почти истребивший протестантов-голландцев и способный разорвать Нантский эдикт, не мог не подойти к делу тщательно. Всего через час после того, как они юркнули в купеческий дом, один из детей передал, что солдаты уже на пристани и обыскивают все корабли.

Юджин не зря доверился тестю.

– Я посажу вас на английское судно. Мы с капитаном давние деловые партнеры, он человек надежный. – Тесть вздохнул. – Лучшей возможности не будет.

Судно отплывало в английский порт Бристоль.

Юджин поблагодарил купца за риск, которому тот подвергался, и спросил, не хочет ли тот присоединиться к ним.

– Нет, – грустно ответил старик. – Мне придется сменить веру. – Он пожал плечами. – Ты моложе. И ремесло знаешь – устроишься везде. Но я-то виноторговец. Все, что имею, у меня здесь, да еще пятеро ребятишек. Так что хотя бы на время придется мне стать католиком. А дети, быть может, когда-нибудь переберутся к вам.

Было видно, что ему горько.

Теперь задача свелась к доставке Юджина с его небольшим семейством на борт. Впрочем, купец не сомневался в успехе.

– Пять бочек из сотни! Ваши будут в середке.

В бочках просверлили крошечные отверстия, чтобы дышать.

– Надеюсь, в море капитан вас выпустит, – продолжил купец. – Но просто на всякий случай…

Его жена выдала каждому по бутыли воды и два ломтя хлеба.

– Учтите, сидеть придется долго, – настойчиво напомнил он всем. – Ешьте и пейте по крошке и капле.

К середине утра телеги с винными бочками прогрохотали по причалу, возле которого ждало английское судно. Все выглядело совершенно безобидно. Люди фрахтовщика и английские матросы приступили к погрузке, но действовали с откровенной ленцой. Молодой офицер, командовавший отрядами, явился проследить и встал поближе к купцу, на которого время от времени подозрительно посматривал. И вдруг заметил, что одну бочку понесли чуть пошатываясь. Он извлек шпагу, велел грузчикам опустить ношу и проткнул ее насквозь.

1688 год

Громада, поднявшаяся на западном холме, была исполнена величия. Стены уже возвели, настала очередь крыши. Огромный романский храм Святого Павла взирал на Ладгейт, как будто был прежде него. И хотя над центральным перекрестием собора пока не было ничего, кроме огромной зиявшей полости, по строю опорных колонн становилось ясно, чем все завершится. Король Яков бросил все силы на это строительство. Ввели дополнительные налоги, и пусть никто так и не ознакомился с чертежами, любому было понятно, что в скором времени великий собор Рена увенчается могучим папистским куполом. Несмотря на мелкие изменения, Обиджойфул не сомневался, что видит, по сути, огромный деревянный макет, над которым трудился годами раньше. И понимал, что теперь, когда на троне сидел король-католик, заговор достиг цели.

К стыду своему, он продолжал выполнять распоряжения Гринлинга Гиббонса, но неизменно старался уклоняться от проектов, казавшихся слишком папистскими. Несколько лет назад он с особенным удовольствием восстанавливал Мерсерс-Холл на Чипсайде, а за два года до дня сегодняшнего сумел увернуться от выделки фриза для статуи нового короля-католика. Сейчас Карпентер работал в маленьком дворце Сент-Джеймс, чему его совесть тоже позволяла порадоваться.

Но нынешним ясным утром 9 июня 1688 года Обиджойфул Карпентер задержался у собора Святого Павла и задумался о правильности совета, который дал накануне вечером своему другу Пенни, недавно прибывшему из Бристоля. Понятно, что гугенот удивился.

– Обиджойфул! Ты начал поддерживать короля-паписта?

– Да. Так и есть.

Он действительно одобрял короля Якова. После недавних событий Обиджойфул счел это своим долгом. «Но не ловушка ли это?» – подумал он, внимая напряженному голосу гугенота и глядя в его встревоженное лицо.

Юджин Пенни добрался до Мередита в полдень. Сперва он пошел в Сент-Брайдс, где хозяйка сказала, что священника нет дома, но назвала пару мест, куда тот мог пойти. После этого он побывал в «Чайлдс» при соборе Святого Павла, в «Гришн» у Темпла, зашел в «Уиллс» в Ковент-Гардене, «Мэнс» у Чаринг-Кросс, еще в три заведения на Пэлл-Мэлл и в Сент-Джеймс-парке, пока не нашел Мередита в «Ллойдсе», где тот, уютно расположившись за угловым столиком, курил трубку. Удивленный, но явно обрадованный видеть его через столько лет, священник жестом пригласил Пенни сесть.

– Мой дорогой мистер Пенни! Не угодно ли кофе?

Из многих удобств, народившихся в обновленном Сити после пожара, ничто не доставляло Мередиту большего удовольствия, чем учреждение кофеен. Казалось, что месяца не проходило без появления новой. В них подавали горячий шоколад и кофе, который всегда пили черным, хотя обычно с сахаром. Открытые весь день, кофейни Сити и Уэст-Энда приличествовали джентльменам больше, чем старые таверны, и быстро обретали индивидуальные черты. Остряки шли в одну, военные – в другую, юристы – в третью. Мередит, ценивший добрую беседу, каждый день ходил в новую, хотя избегал «Чайлдс», где собиралось духовенство. Клиентуру недавно открытой кофейни «Ллойдс» составляли торговцы и страховые агенты. Это была хорошая публика. Зачатки страхования кораблей и грузов существовали давно, но страхования жилья до Великого пожара не знали. Однако это великое бедствие вкупе с тем фактом, что новые кирпичные и каменные дома рисковали сгореть куда меньше, дало мощный толчок всему страховому бизнесу. Полностью застрахованными оказались дома из тех, что получше, и почти все корабли. Оценка риска и покрытие убытков превращались в неофициальную науку. Сам Мередит постиг арифметику этого дела и с удовольствием обсуждал в кипучем деловом «Ллойдсе» такие темные материи, как страховой взнос за судно, приписанное к Ост-Индии.

Получив кофе и протерев очки, Юджин Пенни робко осведомился:

– Хочу спросить: не поможете устроиться на прежнее место? Мне бы хотелось вернуться в Лондон.

До недавних пор Пенни казалось, что Провидение на его стороне. Три года назад, когда капитан английского парусника откинул крышку с его бочки и сообщил, что теперь они в безопасности, а также радостно добавил, что офицер пронзил шпагой соседнюю бочку, где, слава богу, было вино, Пенни резонно предположил: Бог назначил ему выжить. Обнадежил и прием в Бристоле. В западном порту уже существовала гугенотская община, в последующие месяцы весьма разросшаяся. Англичане тоже держались гостеприимно. Даже в Лондоне, который – особенно Смитфилд – буквально наводнили иммигранты, зачастую терпевшие великий риск и лишения в самом своем бегстве из Франции, недовольства трудолюбивыми чужеземцами не замечалось. История их преследования шокировала английских протестантов. Услышав вскоре о колесовании гугенотских пасторов во Франции, они пришли в ярость. За эти годы в Англию прибыли многие тысячи таких, как Пенни, гугенотских семейств, доведя численность французского населения Англии тысяч до двухсот – достаточно, чтобы в дальнейшем у трех англичан из каждой четверки обнаружился в предках гугенот. При таком изобилии земляков в Лондоне Пенни решил остаться в Бристоле, нашел работу и более или менее преуспевал.

Но он скучал по работе у Томпиона. В Бристоле были хорошие часовщики, но никого равного. И потому двумя днями раньше он отправился в столицу, разыскал своего старого друга Карпентера и начал просить бывшего хозяина о месте.

Однако великий часовщик был раздосадован внезапным отъездом Пенни и пока что не собирался его прощать.

Пенни не удивился, но это был жестокий удар, особенно после того, как он увидел великолепные часы, над которыми трудился мастер. Поэтому Пенни с утра нашел Мередита и попросил похлопотать.

– Я знаю Томпиона, – кивнул Мередит, но ему показалось, что это не все.

После неловкой паузы, предложения испить еще кофе и деликатного вопроса, что еще он может сделать для Юджина, Мередит услышал, как гугенот тяжело вздохнул.

Пенни провел в Бристоле около года, прежде чем уловил неладное и даже тогда не понял, как поступить. Король, желавший большей терпимости к своим единоверцам-католикам, стал назначать в армию офицеров католической веры, а некоторых католиков – в свой Тайный совет. Суды, хотя и нехотя, признали, что он действовал правомочно, но многие возмутились. «А как же Акт о присяге?» – загалдели пуритане. Епископ Лондона отказался запретить своему духовенству публично против оного проповедовать и был отстранен. Пенни плохо понимал смысл происходившего, но, коль скоро воцарилось спокойствие, на несколько месяцев выбросил это из головы, пока весной Англию не ошеломило очередное новшество.

– Декларация религиозной терпимости, – сказал Пенни своей удивленной семье однажды в апреле. – Каждый волен веровать, как ему вздумается.

Похоже было на то, что католик Яков, раздраженный противодействием Церкви, призвал ни много ни мало Уильяма Пенна, предводителя квакеров, с чьей помощью и разработал сей замечательный указ.

– Это означает, что католикам разрешается совершать богослужения и занимать должности, – объяснил он. – Но это же право даруется и всем остальным: кальвинистам, баптистам, даже квакерам.

Северная Европа знала примеры подобной веротерпимости. Так, в протестантской Голландии местные свободно уживались с евреями, не встречая никаких помех со стороны Вильгельма Оранского. Декларации предстояло перевешивать Акт о присяге, пока его не отменит парламент.

Пенни заметил, что большинство бристольских протестантов-нонконформистов приветствовали новшества. Католиков, которые от этого выигрывали, было намного меньше, чем протестантов.

– Нам это выгодно, поэтому и поддерживаем, – заметил ему баптист.

Королю даже направили благодарственный вотум. Но сам Пенни был осмотрительнее. Он стал прислушиваться к новостям, поступавшим из Лондона. Читал бюллетени, задавал вопросы. Узнал, что в Виндзор с помпой отправился папский нунций; выяснил, что король по всей стране заменял католиками лордов-наместников и мировых судей. Из Оксфорда прибыла весть о том, что король Яков пытается преобразовать один из колледжей в католическую семинарию. В конце года пришли даже новости об очередной беременности королевы, правда, это мало кого тронуло, потому что за пятнадцать лет брака у нее не один раз были выкидыши. Но, взятые сообща, все эти слухи глубоко встревожили Пенни. Флегматичные англичане могли принимать их запросто, но знакомые гугеноты, испытавшие на себе гонения французского короля, сочли их зловещими. Весной, когда король Яков объявил о созыве парламента для узаконивания этой веротерпимости и приказал читать Декларацию по церквям, Пенни остался настроенным скептически.

– Нас уже однажды защищали Нантским эдиктом, – бросил он. – И полюбуйтесь, чем все закончилось.

Поскольку ему было нечем унять эти страхи, он прибыл в Лондон, чтобы так или иначе повидать Томпиона, а заодно нашел и Карпентера. Но самый большой сюрприз преподнес ему именно Обиджойфул. Резчик ненавидел папство, но был, похоже, готов поддержать короля.

– Олдермены и гильдии настроены так же, – объяснил он и добавил, чуть ли не извиняясь: – Положение изменилось.

Разобравшись в лондонских событиях, Пенни оценил ум короля Якова II. Коль скоро тот хотел превратить декларацию в закон, ему было нужно парламентское голосование. Он не мог опереться на своих естественных сторонников тори, так как те большей частью принадлежали к Англиканской церкви. Зато веротерпимость была по душе оппозиционным вигам, в чье общество затесались круглоголовые времен Кромвеля. Поэтому король Яков II обеспечивал вигам господство в боро по всей стране, чтобы наполнить ими парламент, и тщательно обрабатывал лондонский Сити.

– По исключительному королевскому дозволению, – растолковал Обиджойфул, – отныне не обязательно принадлежать к Английской церкви, чтобы вступить в ливрейную компанию или стать олдерменом. Даже диссентеры[65] могут. Ткачи, ювелиры, даже известные старинные компании торговцев тканями направили королю благодарственные адреса. Нам даровано именно то, за что боролся мой отец. Большинство городских чиновников теперь пуритане и диссентеры. Да что там: по-моему, сам мэр – баптист!

Но самое сильное впечатление резчик получил накануне. Целых семь англиканских епископов подписали петицию против веротерпимости. Вчера они предстали перед королевским советом по обвинению в подстрекательстве к бунту.

– До суда их отправили в Тауэр. Свезли в лодке, я видел собственными глазами, – сказал Карпентер.

Праведные англиканцы были потрясены, но резчик не скрывал злорадного ликования. Король против епископов – видано ль такое?

Однако Пенни не разделял его оптимизма. Тем же днем, желая взглянуть, насколько изменился за годы его отсутствия Уэст-Энд, он отправился к Уайтхоллу. Королевская фамилия предпочитала Сент-Джеймс, и старый дворец Уайтхолл стал в большей мере комплексом королевских канцелярий, нежели резиденцией. Из старой турнирной арены, где некогда состязались придворные, устроили плац для Королевской конной гвардии. Проходя мимо, Пенни не мог не признать живейшего впечатления, которое производили солдаты, упражнявшиеся в своих красных камзолах на полуденном солнце.

За два последних десятилетия эти яркие отряды стали достопримечательностью Лондона. Набранные из войск, воевавших по разные стороны в годы гражданской войны, теперь то были верные королю полки. В пехоте на плацу Пенни признал славный Колдстримский гвардейский полк. А через несколько секунд появился эскадрон Королевской конной гвардии. Пенни невольно залюбовался, и тут к нему обратился пожилой джентльмен, стоявший рядом:

– Согласитесь, сэр, они прекрасно смотрятся? Но лучше было бы обойтись без огромного лагеря в каких-то десяти милях от Лондона под началом офицеров-католиков. А ведь у короля по всей стране такие лагеря. Зачем ему эти католические полчища? Вот вопрос!

Эскадрон достиг места, где они стояли. Драгуны выглядели колоссами на своих великолепных скакунах; нагрудные пластины и шлемы ослепительно сверкали; посадка была горделивой. И Юджин Пенни вдруг с неожиданной, смиренной горечью понял, и понял отлично, что означали войска. Он уже встречался с подобными драгунами и знал, на что они способны.

Ох, англичане, подумал он. Вели гражданскую войну против упрямого тирана, но сын хитрее. Он заманит их в неволю. Выждет, как поступил французский король, но сделает по-своему. Пенни охватили ужасные предчувствия: он избежал гонений во Франции лишь затем, чтобы подвергнуться им в Англии. Весь прошлый вечер он тщетно проспорил с Карпентером и теперь сурово сказал Мередиту:

– Это ловушка.

Преподобный Ричард Мередит, отпив кофе, только вздохнул. Он вынужден был признать, что публикация великого труда Ньютона была для него намного важнее, чем двадцать томов проповедей. Декларацию религиозной терпимости он прочел с кафедры не колеблясь и не терзаясь. Хотя он посчитал долгом поддержать своего епископа и других несогласных, он сделал это без личной убежденности. К католицизму он относился цинично, ибо, если сам король Яков безоговорочно верил в то, что при случае великое множество его подданных переметнется на сторону Католической церкви, Мередит не сомневался, что это лишь очередной пример неспособности Стюартов понять своих подданных-протестантов. Как бывший врач, он также знал о двух обстоятельствах, неведомых Пенни. Здоровье английского короля Якова II было далеко не безупречным, а год с небольшим назад он еще и подцепил венерическую болезнь. Монарху-католику оставалось не так долго жить, а шансы на рождение здорового наследника были призрачны.

– Англия останется протестантской, – заверил он Пенни. – Ему не насадить католичество силой, и даже драгуны не помогут. Поверьте мне на слово, вам ничто не угрожает.

Но Пенни, судя по виду, это не убедило.

Обиджойфулу нравилось работать в Сент-Джеймсском дворце. В основном резьба, задуманная Гринлингом Гиббонсом, была закончена, но на его долю осталось множество мелких поручений. Охрана привыкла к его появлению и исчезновению, а так как он всегда старался найти укромный уголок, чтобы никому не мешать, ему разрешали ходить где заблагорассудится. Тем днем он выбрал для обработки панель над дверным проемом, где вырезал цветы и плоды – не такие хорошие, как у Гиббонса, но вполне приличные, и Карпентер гордился своим трудом. Он закончил вырезать, но хотел еще покрыть дерево пчелиным воском и отполировать. Удобства ради он возвел со своей стороны двери небольшие подмости, где с удовольствием и устроился. Этот участок дворца ныне пустовал; дверь была чуть приоткрыта, но только спустя полчаса он услышал шаги, затем невнятные мужские голоса и слабый шорох, когда двое подошли близко. Дойдя до порога, мужчины умолкли. Резчик увидел, как отворилась дверь; кто-то просунул голову и быстро огляделся, дабы удостовериться, что в помещении пусто, после чего незнакомцы продолжили разговор, оставаясь за самым порогом. Он успел рассмотреть, что заглядывал иезуитский священник, и уже собрался, будучи немного смущен, произвести шум, чтобы обозначить свое присутствие, когда заговорил второй:

– Я одного боюсь: король слишком спешит.

Обиджойфул обмер. Очевидно, эти двое были папистами. Что будет, если его обнаружат? И все же, относясь с подозрением ко всяким католикам, он не совладал с желанием послушать дальше. Через секунду, когда первый продолжил речь, он испытал шок.

– Король настроен вернуть Англию в лоно Рима, но вы должны призвать его к осторожности. Этого за день не сделаешь. И даже силой не выйдет.

Обиджойфул похолодел.

– Мой дорогой отец Джон! – Иезуит говорил по-английски, но акцент был французский. – Мы все, конечно, сожалеем о надобности временно даровать эту веротерпимость протестантским сектам. Но время работает на Святую церковь. Все это хорошо понимают. И вам не нужно обвинять нас в недостатке терпения, потому что мы давно работаем с этой королевской фамилией.

– С Яковом, разумеется. Но он недолго пробыл королем, – возразил английский священник.

Последовала короткая пауза, и Обиджойфул подумал, что беседа окончена. Но тут француз заговорил снова, на сей раз тише:

– Не совсем так. Вам, вероятно, известно не все. Его брат умер в истинной вере.

– Король Карл? Католик?

– О да, мой друг. Он скрыл это от своего окружения. Но когда он почил…

– Его напутствовал архиепископ Кентерберийский.

– Верно, но, когда архиепископ сошел по парадной лестнице, по черной тайно поднялся наш добрый отец Хаддлстоун. Он принял исповедь Карла и совершил соборование.

– Я этого не знал.

– Впредь молчите. Но я открою вам кое-что еще. Задолго до этого король Карл Второй заключил секретное соглашение с королем французским Людовиком. Он пообещал исповедовать истинную веру и вернуть Англию Риму; король же Людовик дал слово оказать любую посильную помощь. Об этом не знает никто, кроме горстки французских придворных. Карл обманул даже ближайших министров. Но обращение Англии готовится уже пятнадцать лет. Я сообщаю вам об этом только затем, чтобы вы лучше понимали возложенную на вас задачу.