Лондон Резерфорд Эдвард
Завещание было коротким и внятным. Детей она не оставила. Скромное состояние, которое с годами, должно быть, уменьшилось, поровну разделила между выжившими детьми покойного Джона Доггета, за исключением ребенка Марты. «Удивляться не приходится», – подумал Мередит.
– Это все?
– Почти. Осталось последнее.
Ричард Мередит не знал, что, пока он писал, под полом сдохла черная крыса. Не видел и блоху, совсем крохотную, которая только что выбралась из щели.
Блоха находилась в незавидном положении. Она несколько дней питалась кровью чумной черной крысы. В сосудах жили сотни тысяч чумных бацилл, и тысяч десять передалось блохе. Теперь она, обнаружив гибель хозяйки, подыскивала для пропитания новое тело. Проколов кожу очередной живой твари, блоха занялась бы напрасным делом, стараясь протолкнуть кровь через забитое входное отверстие; тем временем тысячи бацилл просочились бы в нового хозяина, чтобы быстро размножаться, снова и снова. Блоха была обречена. Она прыгнула на плащ Мередита.
Последний пункт завещания Джейн Уилер оказался поразителен.
«Наконец, моим последним заветом и смертным вздохом я налагаю проклятие на сэра Джулиуса Дукета, лжеца и вора, который разорил меня, похитив принадлежащее мне по праву наследство. Пошли его, справедливый Господи, в преисподнюю за грехи, и пусть проклятие падет на его род, а наследство украдут, как украли мое. Аминь».
– Вы уверены, что хотите этого? – осведомился Мередит.
– Вполне. Написали? Покажите. Хорошо, – выдохнула она. – Дайте перо. – Джейн с трудом подписалась. – Теперь вы с сиделкой, за свидетелей.
Мередит подчинился. Сиделка поставила закорючку.
Блоха перепрыгнула Мередиту на рукав.
– Мне пора, – сказал Мередит и натянул перчатку.
Джейн словно не слышала. Внезапно она вскрикнула от боли. Сиделка и Мередит переглянулись. Осталось недолго. Мередит решил не говорить несчастному сэру Джулиусу, что отныне тот проклят.
Блохе было нечем поживиться на плаще. Она нацелилась на голую кисть, но та исчезла в длинной кожаной перчатке. Когда Мередит направился к двери, блоха скакнула на сиделку.
К октябрю пик чумы миновал. В первые две недели «Билль о смертности» отчитался в четырех тысячах умерших; к четвертой их стало меньше полутора тысяч; затем три недели умирало по тысяче. Потом наступил резкий спад. Отдельные случаи отмечались до февраля; к ноябрю Лондон начал осторожно оживать. В конце января в город уже катили экипажи даже самых зажиточных горожан и их врачей.
Великая чума официально унесла свыше шестидесяти пяти тысяч жизней. В действительности, конечно, их было больше – возможно, сто. Особенностью этой эпидемии, мало кем отмеченной, оказалось отсутствие чумы в колониях на плавучих островах. Этих внушительных и несуразных сооружений на Темзе скопилось великое множество, и около десяти тысяч человек неделями влачило такое существование. Чумой там заболели считаные единицы. Доктор Ричард Мередит учел этот факт, но объяснить его, к своей досаде, не смог.
И вот в конце ноября Доггет с родными отважились наконец вернуться домой, где их ждало небольшое наследство.
Если Ричард Мередит сокрушался из-за своей неспособности постигнуть чуму, он мог утешиться тем, что это не удалось никому. Природу болезни и ее переносчиков установили лишь через два без малого столетия. До тех же пор памятовали только о том, что ее не вылечить травами, да о симптомах – розовой сыпи и чихании, запечатленных в песенке, которую вскоре распевала ребятня:
- Розочки-колечки,
- Букетик на крылечке,
- Апчхи, тарарах,
- Замертво попадали!
В дальнейшем, уже в Северной Америке, «тарарах», не будучи понято, превратилось в «прах», он же «пепел».[61] Но никакого пепла в ту годину в Лондоне не было – только неукротимое чихание перед смертью.
1666 год
Первая сентябрьская ночь была безмятежна. Сэр Джулиус мирно спал в своем большом доме за Сент-Мэри ле Боу. Лето выдалось долгое и славное, и семья только неделю как вернулась из Боктона. Предстояло воскресенье. Около полуночи он ненадолго проснулся и подошел к окну. Воздух освежал, с востока чуть тянуло холодком. Он сделал несколько глубоких вдохов и вернулся в постель.
Где-то в час ночи он снова поднялся. Выглянул из окна. Что за звук? Слабый, донесшийся от Лондонского моста. Двор был похож на темный колодец. Высились остроконечные крыши, чуть тронутые звездным светом. Он прислушался, но через пару минут решил, что ему померещилось, заново лег и уснул.
Было почти четыре утра, когда его разбудила жена. На этот раз сомнения отпали. Над крышами слева возникло слабое свечение. Где-то у моста в небо вздымались языки пламени и пепел. Пожалуй, довольно далеко отсюда.
– Но я все же пойду взгляну, – сказал сэр Джулиус.
Одевшись на скорую руку, он вышел из дому.
Пожар, но не очень большой. Он начался вскоре после полуночи в пекарне на улочке Паддинг-лейн, тянувшейся от Ист-Чипа. Слуга, который ударился в панику и взобрался на крышу, очутился в ловушке и сгорел заживо. Огонь распространился на десяток скучковавшихся домишек, но сэр Дукет видывал и пламя пострашнее. Люди заливали огонь из ведер, не слишком уверенные в успехе. На обратном пути Джулиус повстречал мэра.
– Выдернули меня, – раздраженно посетовал мэр.
– Большой беды вроде нет, – откликнулся Джулиус.
– Любая баба потушит – присядет да напрудит, – буркнул мэр и потопал прочь.
Этот грубый и знаменитый вердикт не попал бы в анналы, а пожар на Паддинг-лейн был бы совершенно забыт, не вмешайся еще одно обстоятельство, тогда неучтенное.
Ветер усиливался. Ко времени, когда Джулиус благополучно вернулся в постель, задувало уже бодро. Едва он заснул, обнимая рукой жену, ветер увлек уголья и искры на соседнюю улицу, которая вела прямо к Лондонскому мосту. На рассвете занялась церковь Святого Магнуса. Вскоре огонь добрался до моста. К середине утра он угрожал береговым складам.
Когда Джулиус вышел снова и занял выгодную позицию у вершины Корнхилла, ему открылся сильнейший огненный вихрь, пожиравший в начале моста все подряд. По его оценке, пламя объяло сотни три домов, стоявших впритык. Теперь весь Сити полнился ревом и треском. Завороженный этим зрелищем, сэр Джулиус простоял больше двух часов, после чего спустился с холма и обогнул пожар, подходя настолько близко, насколько осмеливался, а потом пошел назад по Уотлинг-стрит. Там он встретил молодого Ричарда Мередита, беседовавшего с джентльменом, которого представил как мистера Пипса. Этот мужчина, видевший, похоже, больше, чем остальные, негодовал.
– Я повидал в Уайтхолле короля и его брата, – говорил он. – Они приказали снести дома, чтобы создать противопожарный разрыв, но городские власти бездействуют – видите ли, боятся, что владельцы потребуют компенсацию!
– А с мэром вы виделись? – спросил Джулиус.
– Пять минут назад. Сначала он чуть не рыдает, а потом твердит, что все должны его слушаться; теперь болтает, что устал и идет обедать. Ничтожество!
– Так что же будет?
– Будет полыхать, – сказал Пипс.
В полдень Обиджойфул велел семейству приготовиться к отъезду. Пожар неуклонно разрастался. От Лондонского моста по Уотлинг-стрит уже какое-то время тянулись повозки с людьми и скарбом.
За последние месяцы Обиджойфул вполне осознал, какая ответственность легла на его плечи. Жизнь на реке и эпидемия чумы несколько подкосили Марту. Нынешней весной он убедил ее жить с ними, и она постоянно напоминала своим присутствием о его долге заменить Гидеона. Он же, обремененный теперь и четырьмя детьми, понял, что обязан принять на себя обязанности главы семейства. Только сожалел, что это происходило не так естественно, как хотелось.
Тем не менее сейчас он действовал решительно. Их согласился приютить товарищ из Шордича. В случае нужды они были бы готовы. И Обиджойфул уже удовлетворенно счел, что исполнил свой долг, когда Марта вдруг заявила:
– Я хочу проверить, все ли в порядке с моей старой подругой миссис Банди.
Обиджойфул немного знал эту набожную женщину и предложил пойти самому.
– Но ты же никогда у нее не бывал, – возразила Марта, и они отправились вместе.
Когда они спустились по Уотлинг-стрит и пересекли Уолбрук, клубы дыма над мостом вздымались на сотни футов. Когда миновали Лондонский камень, Марта указала на улочку справа и с решимостью на лице устремилась вниз по холму прямиком к огню.
Понадобись кому объяснить беспрепятственное разрастание пожара, сцена, где разворачивалось действие, дала бы исчерпывающий ответ. Узкая улица, дерево и штукатурка (приказы строить из кирпича или камня из века в век игнорировались), выступающие верхние этажи, причем каждый следующий выступал дальше нижнего так, что в итоге противоположные здания почти соприкасались. Все это нагромождение многоквартирных домов, двориков и деревянных построек, которые тянулись, проседали и кренились, словно шеренга дружков-выпивох, на деле было не чем иным, как огромной пороховой бочкой. Хуже того, спеша потушить пожар и наполняя ведра, люди пооткрывали деревянные водопроводные трубы, да так и бросили; в конечном счете все цистерны опустели – даже те, что сообщались с новым каналом Миддлтона. Взглянув на улицу, Обиджойфул увидел, что пламя упорно пожирало дом за домом.
Но самым странным ему показалось поведение людей. Если зажиточные граждане бежали, спасая добро, то бедняки, не имевшие ничего, кроме крыши над головой, зачастую прятались дома в надежде, что пожар каким-то чудом уймется и не дойдет до них. Он видел целые семьи, вываливавшиеся со съемных квартир, уже когда занималась крыша.
Многоквартирный дом, который искала Марта, стоял в центре улицы ярдах в пятидесяти от линии огня. Едва они дошли, Обиджойфул предложил пойти с ней, но Марта возразила:
– Я знаю, где она. Присматривай здесь.
И он увидел, как та вошла в прихожую и скрылась наверху.
Подступавший пожар был страшен, но глаз не оторвать. Серо-бурый дым вздымался колоссальной стеной, затмевая все небо. Жар был настолько силен, что пришлось закрыться руками. В воздухе летали искры пополам с угольками. Несколько упало рядом. Обиджойфул видел, как другие оседали на крышах и превращались в костерки. Больше прочего его поражали ужасные звуки – взрывы, треск и нараставший рев пламени, проедавшего себе путь от здания к зданию. Вот до него осталось всего тридцать ярдов. Но где же Марта? Она ведь не станет задерживаться, даже если миссис Банди внутри?
Хлопок! Ревущий язык пламени, простреливший дом, застал его врасплох. Волна раскаленного воздуха едва не сбила с ног. Неловко распрямившись, Обиджойфул заметил в отдельных окнах пляшущие огни. Дым начинал куриться из-под крыши. Как это возможно? И тут он неожиданно осознал, что позабыл о задней части домов. Пожар с ревом распространялся оттуда.
Он побежал в прихожую, к лестнице, зовя Марту. Но та, должно быть, за воем пламени не слышала. Где-то наверху затрещал огонь. Дым просачивался из-под половиц. Обиджойфул начал подниматься по лестнице, продолжая звать.
Снова оглушительный треск, шипение – прямо над ним. Одному Богу известно, что там творилось. Он заколебался. Ему было неведомо, в какой части дома находилась Марта. Он развернулся, сбежал вниз и вышел на улицу.
– Марта! – крикнул он. – Марта!
Пламя добралось до ближайших домов. Обиджойфул огляделся, дабы увериться, что ему еще есть куда отступить.
– Марта!
Затем увидел ее. Она показалась в оконце верхнего этажа под самой крышей. Парень отчаянно замахал ей, чтобы она спускалась. Та подала знак, которого он не понял. Угодила в ловушку? Обиджойфул показал, что идет, и устремился внутрь. Через несколько секунд он уже взбегал по лестнице.
Грохот. Наверху что-то рухнуло, должно быть балка. Хлопок. Еще один. Верхние ступеньки скрывались за пеленой дыма. Слева, из задней части здания, донесся громкий треск. В каких-то десяти шагах посыпалась штукатурка. Нужно спешить. Лестница трещала под ногами Обиджойфула. С верхнего этажа выстрелило пламя. Он ахнул, замер. И тут присутствие духа изменило ему. Он не пошел дальше, а повернулся и побежал прочь. Мигом позже Обиджойфул снова смотрел на Марту. Даже показал ей знаком, что по лестнице не пройти. С побледневшим лицом она глядела на него.
– Прыгай! – крикнул он лишь для очистки совести. Она бы наверняка убилась, да и окно было всяко мало. – Марта!
Дым клубился из-под карниза. Кричала ли она? Они стояли и целую минуту смотрели друг на друга, после чего парень увидел, как крыша превратилась в ревущий факел. Посыпались балки, из оконца Марты вырвалось пламя. И он обнаружил, что ее уже не видно.
Огонь подобрался так близко, что жар стал невыносим. Наконец Обиджойфул начал отступать, гадая, не выбежит ли она каким-то чудом из огня.
Утром в понедельник мэр был избавлен от обязанности бороться с огнем. Ветер поднялся мощный, да и пожар уже настолько увеличился, что порождал, казалось, собственные вихри. Огонь разносило не только вдоль побережья на запад к Блэкфрайерсу, но и почти с той же резвостью на север, вверх по восточному холму. Рано утром, вскоре после того, как Джулиус отрядил из дому третью телегу с добром и велел семье приготовиться к возвращению в Боктон, пришли хорошие новости: в город прибыл с войсками Яков – брат короля и герцог Йоркский. Яков был человек надежный, моряк. Быть может, хоть он наведет порядок.
Так оно и было: как только Джулиус вышел, то сразу разглядел статную фигуру герцога, который командовал своими людьми в нижней точке Уотлинг-стрит. Они собирались применить порох и взорвать полдесятка домов. Джулиус пошел засвидетельствовать почтение.
– Если расчистим улицу, – объяснил ему Яков, – то может получиться разрыв. – Они немного отошли и укрылись. Раздался оглушительный грохот. – А теперь, сэр Джулиус, не угодно ли будет помочь? – улыбнулся герцог.
Через считаные секунды Джулиус, к своему великому удивлению, обнаружил, что уже надел кожаный шлем, вооружился пожарным топором и заодно с герцогом, в компании десятка других, облаченных так же, прорубается вперед, сокрушая стены и балки для противопожарного разрыва. Труд оказался тяжким, и он был рад остановиться, когда при взгляде на соседа, только что принявшегося за дело, уловил что-то знакомое в этом смуглом здоровяке; мгновением позже он с толикой радости и волнения понял, что перед ним король.
– Пристало ли вашему величеству такое занятие? – спросил он.
– Я защищаю мое королевство, сэр Джулиус! – усмехнулся король. – Вам ли не знать, какими хлопотами оно мне досталось.
Но разрыв все равно не помог. Огненная тяга была настолько сильна, что часом позже пожар преодолел зазор.
Самое грандиозное случилось во вторник утром. Обиджойфул наблюдал его от подножия Ладгейт-Хилла.
Его собственный дом сгорел в понедельник днем. Как и было задумано, Обиджойфул переправил свое небольшое семейство в Шордич. Новости поступали непрерывно. Вечером он узнал, что горит Королевская биржа, на рассвете услышал, что Сент-Мэри ле Боу больше нет. Чуть позже он решил пойти и посмотреть сам. Однако дойдя до городских ворот, Обиджойфул обнаружил, что путь закрыт. Войска никого не пропускали в Сити. Там пекло, сказали ему. Незастроенный Мурфилдс превратился в огромный лагерь для погорельцев. Обиджойфул отправился вдоль старых стен за Смитфилд, где у ворот больницы Святого Варфоломея образовался еще один небольшой лагерь, и так дошел до Ладгейта. Там собралась толпа. Он увидел доброго доктора Мередита, не покинувшего их во время чумы. Все взоры, исполненные благоговейного страха, были обращены к вершине холма.
Горел собор Святого Павла. Огромный серый сарай, почти шесть веков нависавший над городом; темный и древний дом Бога, стоявший стражем на своем западном холме со времен норманнов и переживший громы, молнии, опустошения, – сей древний собор Святого Павла медленно рушился на глазах у толпы. Обиджойфул смотрел на это больше часа.
Затем развернулся и зашагал по Флит-стрит. Приблизившись к Темплу, он увидел компанию юнцов. Они приперли к стене какого-то паренька и, похоже, намеревались поступить с ним круто. Донесся возглас:
– Давайте-ка вздернем его!
Обиджойфул на секунду замешкался. Всего-навсего молодняк, но добрый десяток, и все ребята дюжие. Он перешел улицу, чтобы не связываться, и продолжил путь к Темплу. Парнишка позади снова вскрикнул. И тогда Обиджойфул остановился, ему стало стыдно.
Он так и не рассказал родным об участи Марты. С того момента, как он пятился по горевшей улице, Обиджойфул твердил себе, что ничего не мог сделать. Ему настолько хотелось, чтобы это стало правдой, что он сумел проспать целую ночь в уверенности, что так и было. И он продолжал пестовать в себе эту веру, пока шел в Сити и всю дорогу до Ладгейта. Но там он увидел Мередита.
Доктора Мередита, сына проповедника. Мередита, который, в отличие от многих его собратьев по ремеслу, остался в зачумленном Лондоне и много раз, безусловно, рисковал жизнью. Мередита, который кротко, без всяких притязаний на религиозную убежденность, продемонстрировал душевную стойкость.
А он? Этот вопрос, подобный стреле, пробивающей доспехи, преодолел защитную броню Обиджойфула и причинил ему жестокую боль. Малодушие. Пусть Марту не удалось бы спасти – пытался ли он всерьез? Разве не струсил, когда сбежал по тем ступенькам? И до него вдруг дошло: пройдешь стороной – докажешь свою вину. Он повернул обратно и через миг уже стоял перед юнцами:
– Что он натворил?
Паренек открыл было рот, но его осадили.
– Он поджег Лондон, сэр! – загалдели те.
Слухи поползли накануне. Такой пожар не мог возникнуть случайно. Думали на голландцев. Но большинство – возможно, половина добропорядочных лондонцев – придерживалось другого, куда более веского подозрения. «Это работа католиков, – говорили они. – Кому еще такое понадобится?»
– Но я не католик! – завопил бедняга на своем ломаном английском. – Я протестант, гугенот!
Гугенот. Невзирая на страх англичан перед папистскими симпатиями Стюартов, Английское королевство казалось поистине безопасной гаванью любому протестанту из католической Франции. В 1572 году французский король, отличавшийся глубокой набожностью, истребил их несметно; на поколение они защитились Нантским эдиктом. Но эти праведные французские кальвинисты продолжали терпеть лишения, а потому текли в Англию скромным, но непрерывным ручейком, где им дозволялось служить свои службы, не бросаясь в глаза. Их стали называть гугенотами.
Обиджойфул прикинул и решил, что парнишке не больше семнадцати. Худощавый, смышленого вида мальчуган с каштановой шевелюрой, но самым примечательным в нем были очки, сквозь которые он близоруко таращился на своих мучителей.
– Ты протестант? – осведомился Карпентер.
– Oui.[62] Клянусь! – ответил тот.
– Но он иностранец! Прислушайтесь, – заявил один из недорослей. – Давайте проучим его!
Обиджойфул набрался храбрости. Закрыв собой паренька, он твердо произнес:
– Меня зовут Обиджойфул Карпентер. Мой отец Гидеон сражался бок о бок с Кромвелем, и этот парнишка – нашей веры. Оставьте его в покое или сперва придется разобраться со мной.
Неизвестно, чем закончилось бы дело, не появись со стороны Сент-Клемент Дейнс конный разъезд герцога Йоркского. Юнцы нехотя отступили, и вскоре он остался наедине с юным гугенотом.
– Где ты живешь?
– Возле Савоя, сэр, – произнес юноша.
Карпентер знал, что там находились маленькая община протестантов-французов и церковь. Он предложил проводить того до дому.
– Недавно здесь? – расспрашивал он, пока они шли.
– Я приехал вчера. К дяде. Я часовщик, – объявил мальчуган.
– Понятно. Как тебя звать?
– Юджин, сэр. Юджин де ла Пенисье.
– Де ла – что? – Обиджойфул покачал головой. Французское имя было для него чересчур. – Мне в жизни не выучить, – признался он.
– А как это будет по-английски? – спросил Юджин.
– Хм, – задумался Обиджойфул. Единственное сколько-нибудь подходившее английское слово было довольно заурядным. – По мне, так лучше будет Пенни.
– Юджин Пенни? – с сомнением переспросил паренек и задумался. Затем просветлел. – Сэр, вы спасли мне жизнь. Вы очень смелы. Если говорите мне называться Пенни… Alors…[63] – пожал он плечами и улыбнулся. – Значит, Пенни! И как мне потом найти вас, сэр, чтобы поблагодарить должным образом?
– Это лишнее. Мой дом все равно сгорел. Но мое имя – Обиджойфул Карпентер. Я резчик по дереву.
У Савоя они расстались.
– Мы еще увидимся, – пообещал Юджин. Уже повернувшись, чтобы уйти, он вдруг добавил: – Насчет ребят, что хотели меня убить… Они не такие уж дураки. Non. Потому что этот пожар… конечно, он дело рук католиков.
А пламя все бушевало. Собор Святого Павла исчез, превратившись в громоздкие черные руины, сгинули Гилдхолл, Блэкфрайерс, Ладгейт. За вечер вторника и среду пожар даже вышел за стены, охватив Холборн и Флит-стрит. Церкви Сент-Брайдс не стало. Заслон огню создали лишь зеленые насаждения вокруг Темпла, которые пожар не сумел преодолеть. На востоке огромный разрыв, созданный герцогом Йорком, спас лондонский Тауэр. За этими и толикой других исключений средневековый Сити сгорел дотла.
Двоим же людям чума и пожар аукнулись кризисом, скорее, внутренним. Для доктора Мередита чума явилась глубочайшим фиаско. Он открыто признал, что его роль свелась к облегчению мук умиравших. Медицина была бесполезна, и он это знал. Поиск продолжится, пока врачи не придут хоть к какому-нибудь пониманию. «С таким же успехом я мог спасать их души», – заключил Мередит. Взирая же из Ладгейта на полыхавший собор Святого Павла, он решил принять сан и стать священником, как изначально хотел. Ничто не мешало ему одновременно вести медицинские изыскания. Королевское общество, слава богу, никуда не исчезло.
Вот только Обиджойфула Карпентера пожар поверг в отчаяние. Простившись с Юджином, он не пошел к семье, но все бродил, смотрел на огонь, и слова паренька начинали представляться ему насмешкой. «Вы очень смелы» – да уж, действительно. Он сказал себе, что бессмысленно притворяться в неизбежности гибели Марты. «Я мог снести ее вниз и спасти, но из страха и трусости дал ей сгореть». Был ли он сыном Гидеона, духовным наследником Марты? Нет. Он был ничтожеством.
А как быть с видением сверкающего града? Что с ним сталось теперь? Пожар прокладывал себе путь по Флит-стрит, как некая грандиозная колесница разрушения, и в треске пламени слышался мелющий звук огромных колес, гласивший ужасное, но бесхитростное: «Все пропало. Все уничтожено. Все пропало».
Медики и по сей день расходятся во мнениях насчет причин, по которым чума уже не вернулась в Лондон после Великого пожара. Такие же разногласия сохраняются насчет самого пожара. Большинство лондонцев считают пожар делом рук католиков. Парламентская комиссия, собравшаяся вскоре после катастрофы для расследования, была более сдержанна. Она твердо заявила, что никакую отдельную группу иностранцев или даже католиков нельзя обвинить в поджоге. Она констатировала просто: Лондонский пожар являлся деянием Божьим. Это был Божий пламень.
Собор Святого Павла
1675 год
Солнечный луч упал на южный фасад небольшого и странного здания на холме. Юджин Пенни терпеливо ждал, когда двое мужчин договорят. Строение отбрасывало длинную тень на мирный зеленый склон. Далеко внизу, возле береговой линии Гринвича, белел Квинс-Хаус. Пенни прикинул, придет ли туда вечером Мередит смотреть на звезды в свою огромную трубу. Его охватило смятение при мысли о том, что предстояло ему сказать доброму священнику, ибо он знал: Мередит сочтет Юджина сумасшедшим.
Ричард Мередит видел, что Юджин ждет его, но не мог завершить беседу, так как улаживал важное дело с сэром Джулиусом Дукетом. В преддверии торжественного открытия нового здания проблема раздражала его все сильнее и сильнее.
Мередит считал особой удачей то обстоятельство, что проектировать здание доверили его другу и члену Королевского общества сэру Кристоферу Рену – астроному, столь блестяще обратившему свои математические таланты на благо архитектуры. Небольшое восьмиугольное строение, кирпичные стены которого ныне высились над Гринвичем, – первое в Англии здание такого рода и назначения: Королевская обсерватория.
Как ни странно, изучение звезд не было его исходной целью, хотя телескоп в нем, конечно, установили. Главная же цель, как ранее утром объяснил сэру Джулиусу Мередит, была сугубо практической.
– Это в помощь нашим морякам, – сказал он. – Используя квадрант, современный моряк способен измерить угол солнца в зените или некоторых звезд и так определить, насколько далеко он находится к северу или югу. Но он ничего не знает про восток и запад, то есть долготу. До сих пор морякам приходилось прикидывать грубо – обычно по числу дней в море, и это едва ли приемлемо. Но долготу определить все-таки можно. Сами посудите, сэр Джулиус. Каждый день, совершая оборот вокруг Солнца, а нам известно, что это так, несмотря на возражения Римской церкви, Земля еще и вращается вокруг своей оси. Поэтому в Лондоне, как мы знаем, солнце восходит над восточным горизонтом на несколько минут раньше, чем появляется на западе Англии.
В самом деле, эта разница была известна так хорошо, что местное время отличалось изрядной изменчивостью. Каждый город настраивал свои часы по световому дню, из-за чего время в западном портовом Бристоле отличалось от лондонского.
– Мы вычисляем, что разница в четыре минуты соответствует одному градусу долготы, час равняется пятнадцати градусам. И посмотрите: определив свое время по солнцу, моряк просто-напросто сравнивает его с нашим, лондонским, и так узнает, как далеко он находится к западу или востоку.
– Он бы управился и с часами, где точное лондонское время.
– Да. Но мы пока не умеем делать часы, которые показали бы это время в море. Однако, – продолжил Мередит, – можем составить настолько точные таблицы стояния луны, что моряк справится с календарем и узнает, сколько времени в Лондоне. Сравнив это стандартное астрономическое время со своим местным, он сможет определить долготу.
– И долго придется составлять эти таблицы?
– Полагаю, не одно десятилетие. Это огромный труд. Но для того и нужна Королевская обсерватория – создать великую карту всех небесных тел и их движения.
– Значит, все моряки – надо думать, что из других стран тоже, – будут ориентироваться на стандартное лондонское время?
– Именно так, – улыбнулся Мередит. – Если они захотят узнать, где оказались, им придется судить по времени Королевской обсерватории. Мы называем его временем по Гринвичу, – добавил он.
Но, приведя сэра Джулиуса в обсерваторию и показав ему телескоп, часы и механизмы, Мередит неожиданно ввязался в этот дурацкий разговор. Хуже того, он вынужден был признать, что сам виноват.
С тех пор как он решился заговорить, прошел месяц. Рассказав все – теперь он понимал свою ошибку, – Мередит беспечно предположил, что если он сам не воспринял случившегося всерьез, то так же отнесется к этому и баронет. Но глубоко заблуждался: сэр Джулиус Дукет, богач и друг короля, задрожал от ужаса – и все из-за того, что его прокляла несчастная Джейн Уилер, умершая от чумы.
– Если она была ведьмой, то нет ли у вас подобающих молитв? – взывал сэр Джулиус. – Или, по-вашему, лучше выкопать ее и сжечь?
Мередит вздохнул. И это все, о чем мог думать его друг после того, как увидел обсерваторию, которая позволит создать карту небес? Его, как человека науки, оскорбляла упорная вера людей во все эти предрассудки, но он доподлинно знал, что даже просвещенные люди верили в колдовство. Совсем недавно в глубинке произошел ряд официально узаконенных сожжений. И это не было похмельным отголоском средневековой религии Рима: он слышал, что суровые шотландские и даже массачусетские пуритане были охочи до сжигания ведьм.
– Она не была ведьмой, – возразил он спокойно. – И вам в любом случае не выкопать ее из чумной ямы.
– Но проклятие…
– Оно с ней и умерло.
Но Мередит видел, что сэр Джулиус ни в коей мере не утешился. Сэр Джулиус не был его прихожанином. После Великого пожара церковь Святого Лаврентия Силверсливза, равно как несколько прочих соседних, решили не восстанавливать. Сэр Джулиус не проживал уже и в Сити за Сент-Мэри ле Боу – он переехал на запад, а новый особняк, построенный на месте его старого дома, стал официальной резиденцией мэра. Но Мередиту повезло: вскоре после рукоположения он сумел поселиться у Сент-Брайдс на Флит-стрит.
Он успокоил старика, хоть это шло вразрез с его здравым смыслом.
– Я помолюсь за вас, – пообещал он мягко.
Но Мередит не расстроился, когда сэр Джулиус ушел, и смог переключиться на терпеливо ждавшего Юджина Пенни.
Мередит симпатизировал гугеноту, пусть даже тот принадлежал к чуждой Церкви. Их познакомил Обиджойфул Карпентер, и Мередит помог юному часовщику устроиться к великому Томпиону, который устанавливал хронометры в Королевской обсерватории. Он внимательно выслушал Пенни и, как тот и ожидал, вынес вердикт:
– Вы сошли с ума.
Община лондонских гугенотов расцвела пышным цветом, и пастор французской конгрегации не мог пожаловаться на безделье. Все они хорошо вписались в среду. Некоторые успели возвыситься – например, зажиточное семейство де Бувери. Французские имена – Оливье, Ле Фаню, Мартино, Бозанкет – либо приобрели английское звучание, либо преобразовались, как вышло с Пенни, в английские эквиваленты: Тьерри – в Терри; Махью – в Мейхью; Креспен – в Криппен; Декамп – в Скамп. Их кулинарные пристрастия – к улиткам, например, – могли показаться странными, зато другие блюда, вроде супа из бычьих хвостов, англичанам полюбились. Их искусство в изготовлении мебели, парфюмерии, вееров и новомодных париков повсеместно приветствовалось, и, несмотря на известное подозрение, с которым относятся ко всяким пришельцам, английские пуритане уважали их кальвинистскую веру. Король же пошел на разумный компромисс. Первым французским церквям на Савой-стрит и Треднидл-стрит разрешалось служить на кальвинистский манер при условии лояльности и неброскости действа. Всем же новым церквям предписывалась англиканская служба на французском языке, но если для спокойствия совести в нее прокрадутся некоторые отличия, на это закроют глаза. Странно, однако лондонские англиканские епископы обычно относились к ним довольно покровительственно, благо французы были набожны и, в отличие от многих пуритан-англичан, вели себя смирно.
Так почему тогда захотел уехать Юджин Пенни?
– Это из-за погромов? – спросил Мередит.
В восточном пригороде на гугенотов в том году было совершено несколько нападений, и он предположил, что дело в этом. Но, будучи убежден, что истинная причина беды имела мало отношения к гугенотам как таковым, он поспешил продолжить:
– Если так, то позвольте вас успокоить…
Конечно, между лондонцами и иностранцами, под которыми по-прежнему понимались все проживавшие за чертой Сити, периодически возникали какие-то трения, ибо первые боялись конкуренции со стороны вторых с их умениями и профессиями. Но подлинная проблема, как понял Мередит, являлась прямым последствием Великого пожара и относилась к старинному городскому управлению.
В первые месяцы, когда обнесенный стенами Сити представлял собой дымившиеся развалины, люди даже подумывали бросить все как есть. Постепенно город отстроили, но средневековой структуры больше не было. В придворном районе Уайтхолла, где предпочитали селиться богачи, выросли новые фешенебельные здания. Тем временем ремесленники, которые были вынуждены перебраться в северные и восточные пригороды, сочли, что дешевле остаться на месте. Мэру и олдерменам недоставало воли распространить свою власть на эти ширившиеся районы, и гильдии во многом разделяли их чувства. Если человек хотел вольностей Сити и членства в гильдии, то работали старые законы и обычай ученичества. Но если торговцы и ремесленники предпочитали уклониться от правил и действовать в пригородах, то гильдии ничего не могли с этим поделать. Поэтому когда группа гугенотских ткачей, работавших с шелком, переместилась в маленький пригородный район Спиталфилдс, что сразу за восточной стеной, и мгновенно добилась успеха мастерством и тяжким трудом, у нее появились завистники из числа конкурентов с меньшими заработками.
– Это лишь местные неурядицы, – убеждал Пенни Мередит. – Поверьте, лондонцы вовсе не враги гугенотам.
Но Юджин знай качал головой. Он снял очки и протер их – жест, к которому часто прибегал, когда смущался. Ему перевалило за двадцать, лицо еще больше вытянулось и стало совсем точеным. Карие глаза, пусть близорукие, блестели. Он симпатичный малый, подумал Мередит, похож на испанца. Но подлинной бедой для Юджина Пенни было его французское происхождение.
В Англию юношу отправил отец. Оба они, будучи осмотрительными, упорными и всегда планируя наперед, обсудили перспективы. «Французские короли поклялись Нантским эдиктом, что впредь позволят нам служить беспрепятственно, – сказал отец. – Но Римская церковь сильна, король набожен. Поэтому ступай в Англию. Если нас здесь не тронут, сможешь вернуться. В противном случае подготовишь там пристанище для братьев и сестер».
Однако после последнего путешествия на родину Юджина охватила сильнейшая тоска по дому, которая усугублялась с каждым месяцем. И он виновато признался Мередиту:
– Я просто хочу домой, во Францию. Моим родным не сделали ничего плохого. Мне совершенно незачем сидеть здесь.
Мередит не знал, что сказать. Он не мог просветить Юджина насчет ситуации во Франции и был огорчен уходом юного часовщика от прекрасного мастера.
– Хотя бы напиши отцу и спроси разрешения, – предложил он, но усомнился, что Юджин прислушается к совету.
Расставшись с Мередитом, Юджин Пенни медленно побрел назад. Он признавал мудрость старшего товарища, но сердце его разрывалось. Шагая по склону к просторам Блэкхита, он предпочел старую кентскую дорогу, а потом долгий спуск в сторону Саутуарка. Идти было добрых четыре мили, но его это не заботило. И пока он спускался, весь Лондон предстал перед ним как на ладони: обугленный Сити, все еще восстанавливавшийся, дворец Уайтхолл, еще дальше – лесистые склоны Хэмпстеда и Хайгейта. И куда бы он ни посмотрел – на Лондонский мост, что протянулся вниз по реке за Тауэром, на Пул за Уоппингом, – он видел корабли: целый лес мачт, настолько густой, что те едва не касались друг дружки, подобно деревьям. Должно быть, подумал он, там их больше сотни; надежное доказательство того, что ни мор, ни пожар, ни даже война не прервут мировую торговлю могучего Лондонского порта. Как можно захотеть покинуть такое место?
Теплым полднем через пару дней посреди грандиозных пустынных развалин на западном холме собралась мужская компания. Несколько человек были простыми ремесленниками и каменщиками в фартуках, что было вполне уместно, так как приятный, ученого вида человек, собравший это общество, и сам являлся не только величайшим архитектором Англии, но и верным франкмасоном.
– Сегодня, – объявил сэр Кристофер Рен, – мы начинаем возрождаться.
Воссоздание Лондона уже успело стать подвигом. Хотя восстававший из пепла город мог быть, конечно, намного краше. Рен со своими помощниками спроектировал великолепные площади и проспекты, способные прослыть чудом северного мира. Но огромные проблемы, вызванные необходимостью выплатить компенсацию тысячам человек, владевших правами на недвижимость вдоль улиц существовавших, срочность строительства и баснословная дороговизна подобной роскоши заставили короля и его министров избрать более скромный курс. Проект нового Сити представлял собой усовершенствованную версию средневекового плана.
Этим сходство исчерпывалось, ибо теперь, когда семь столетий сгрудившихся, нависавших над мостовой деревянных зданий пошли прахом, появилась возможность избежать былых ошибок, и правительство ею воспользовалось. Установили правила: улицы должны быть шире, отдельные выступающие участки холмов нужно сгладить, вдоль улиц выстроить красивые дома в простом классическом стиле, с точными и едиными пропорциями: два этажа с чердаком и подвалом на боковых улицах, три или четыре – на главных. Руководствовались отныне строгим законом: при строительстве использовать только кирпич и камень, а крыши крыть черепицей или шифером. Когда кое-кто из купцов попытался нарушить это правило, их дома моментально снесли.
Повсюду вокруг Лондона появились кирпичные заводы. Там обжигали лондонскую глину и кирпичную, которую миллионы лет назад щедро произвели древнее тропическое море и ветры ледникового периода.
Некоторые памятники Средневековья сохранились. Тауэр так и стоял береговым стражем. За восточной стеной уцелели одна-две готические церкви, снаружи, на Смитфилде, со времен крестоносцев мирно высилась церковь Святого Варфоломея. А на самой реке красовалась любопытная достопримечательность: высокие старые здания на Лондонском мосту, которые, хотя и пострадали, большей частью пережили пожар, решили оставить еще на девяносто лет как милое напоминание о средневековом блеске Лондона, о временах Чосера и Черного принца.
Но средневековый Сити исчез, и на его месте вырастало нечто сродни былому римскому городу. Да, над западным холмом уже не нависал амфитеатр, это место занял Гилдхолл, и любителям кровавых зрелищ предстояло довольствоваться публичными казнями и петушиными боями взамен гладиаторских поединков. Да, до повторного открытия центрального отопления оставалось два века; дороги XVII века развеселили бы любого римлянина, а грамотность почти наверняка была меньшая, чем в античном мире. Однако, несмотря на эти недостатки, все же можно было сказать, что новый город почти вернулся к стандартам цивилизации, которым четырнадцатью веками раньше радовались жители Лондиниума.
Из всех создателей нового Сити не было человека, стяжавшего славу большую, чем сэр Кристофер Рен. Астроном, ставший архитектором, поспевал всюду. Он уже воссоздал церковь Сент-Мэри ле Боу, украсив ее великолепной башней и классическим шпилем. Очаровательным и остроумным дополнением стал башенный балкончик с видом на Чипсайд, как напоминание о старинной трибуне, откуда некогда взирали на турниры короли и придворные. На Флит-стрит вырастала церковь Сент-Брайдс; в работе были и многие другие проекты. Ничто, однако, не могло сравниться с величием следующей задачи.
Собор Святого Павла. Огромный, почти без крыши. Его высокие почерневшие стены простояли после пожара еще несколько лет. Применять порох было слишком опасно, и Рен распорядился осторожно снести его тараном. Так они, участок за участком, рассыпались и оседали. Нынче высота этих стен составляла лишь несколько футов, кроме западной. На месте же стройной готической церкви Рен задумал построить блистательный храм, который станет жемчужиной Лондона.
И все собравшиеся рабочие улыбались, за исключением одного.
Обиджойфул Карпентер так и не пережил Лондонского пожара. В известном смысле тот его уничтожил. Пламень истины нашел его и выставил на свет обнаженным – тем, кем он был: трусом. Но нет, еще даже хуже. Он был иудой. Не доказала ли это вся его последующая жизнь?
До гибели Марты скромный резчик всегда причислял себя к избранным. Не из гордыни, нет, он был далек от нее. Однако разве в обществе Марты и Гидеона не шел он с Господом? Разве не резал по дереву во имя Создателя? Разве не был просто членом семьи, которого Бог избрал для свершения своей работы? Был, пока он не убил Марту. «Ты дал ей сгореть, чтобы спасти свою шкуру, – твердил он себе снова и снова. – Куда подевалось твое доверие к Господу? Бог послал тебе испытание, и ты отвернулся. Твоя вера фальшива». И многие месяцы он страдал от жесточайших душевных терзаний.
Как-то весной после пожара Обиджойфул вышел из Шордича и отправился в разрушенный Сити. И хотя миновали уже месяцы, развалины Лондона все еще дымились. Он мог, конечно, пройти по улицам пошире, но многие почерневшие камни еще хранили жар, до них было не дотронуться. Пепелище, опустошение, акр за акром. Куда бы Обиджойфул ни шел, необозримые развалины повсюду курились дымком, везде стоял едкий, удушливый запах – все это казалось ему негаснущим мергелем из самой преисподней. И тогда с тяжким, тупым отчаянием парень осознал себя никаким не избранным; он был проклят, и ад уже начался.
После этого силы покинули его. Ему приходилось заставлять себя работать. Радость труда померкла. Молился он только с родными, для порядка. Грешить ему было нечем, но и вести богоугодную жизнь он не особо старался, ибо смысл пропал.
Обиджойфул мог бы и глубже погружаться в уныние, когда бы не обилие работы. После пожара дома росли тысячами, а он был приличным плотником и работал на нескольких хозяев. Двери, обшивка, всевозможная резьба – спрос на работы по дереву был огромный.
Все изменилось после случайной встречи с Мередитом. Знакомый с Обиджойфулом всю жизнь, Мередит держался с ним неизменно дружески. Он с удовольствием помог товарищу Карпентера, юному гугеноту, и уже обеспечил Обиджойфулу несколько мелких подрядов в своем новом приходе Сент-Брайдс. Увидев однажды утром ремесленника, который чернее тучи шагал от Ладгейт-Хилла, Мередит вдруг натолкнулся на удачнейшую мысль, способную взбодрить Карпентера.
– Мой друг Рен недавно нанял прекрасного резчика, которому нужны помощники. Не свести ли вас?
Поддавшись на уговоры, Карпентер тем же днем познакомился с достойнейшим мистером Гринлингом Гиббонсом.
Гиббонс был таким же скромным ремесленником. Карпентер услышал о нем несколькими месяцами ранее, после того как тот нарушил затворничество и подарил королю великолепный образчик своего мастерства. Теперь он впервые увидел работы Гиббонса, и они потрясали. Человеческий силуэт, животные, деревья, плоды, цветы – казалось, для мастера не было ничего непосильного. Более того, это не просто фигуры. Даже в обычном яблоке средь изобилия фруктов, украшавшего деревянную панель, имелась индивидуальность, некая живая грация, из-за которой подмывало потрогать его в уверенности, что яблоко настоящее и съедобное.
– Он скульптор, не просто резчик, – шепнул Обиджойфул Мередиту, покуда они осваивались в мастерской.
– Ему нет равных в Лондоне, – согласился Мередит. – Мой друг Рен подряжает его потрудиться в новых церквях. Не угодно ли присоединиться?
Обиджойфул молча огляделся. Ну что ему сказать? Сам он мог быть проклят навеки, но понятия, прочно усвоенные за жизнь, не позволяли ему заниматься некоторыми делами. Возможно, Марта и Гидеон взирали на него сейчас со скорбью и отвращением, однако работать на королевские церкви с их молитвенниками, ризами, епископами – нет, он не мог осквернить их память, сколь бы ни погряз во грехе.
Но он никогда не видел подобной резьбы. Он был абсолютно уверен, что впредь уже не найдет такого мастера. С небес так и слышались попреки Марты: «Эти выгравированные образы суть идолопоклонство. Грешно!» Он знал, что так и есть. Это была любовь к мирской красоте, столь глубоко расходившаяся со всем, что он считал священным и пуританским.
Обиджойфул посмотрел на Мередита. Перевел взгляд на мастерскую.
– Я буду рад поработать на Гринлинга Гиббонса, – сказал он.
Это произошло за несколько месяцев до настоящих напастей. Восстановление собора Святого Павла долго откладывалось из-за колоссальных расходов. Впрочем, затем нашлось простое решение. Власти ввели налог на уголь. Мешки с ним облагались пошлиной всякий раз, как в Лондон прибывали суда из Ньюкасла с грузом угля для домашних очагов. И с каждых трех шиллингов пошлины четыре пенса и полпенни шли непосредственно на строительство собора. Великий храм Рена возводился на угле.
Сей фонд начинал разрастаться, и возник новый план. Гиббонс показал Обиджойфулу деревянный макет здания, первоначально задуманного Реном: простое строение с галереями, которое понравилось Карпентеру, потому что напомнило протестантский молитвенный дом. Однако теперь королю захотелось чего-то пышнее.
– Они готовят новый макет, – объяснил Гиббонс. – И я отряжаю вас на подмогу.
На следующее утро Обиджойфул пришел в мастерскую, ожидая застать там одного-двух человек за работой над чем-то мелким, умещавшимся на столе. Вместо этого он увидел целую бригаду, занятую монументальной моделью. При масштабе полдюйма на фут здание имело двадцать футов в длину и почти восемь в высоту. Еще ужаснее было то, что для макета использовали дуб, чрезвычайно трудный для резьбы. А главное, немыслимое, заключалось в том, что предстояло точно воспроизвести внутри и снаружи каждую деталь, каждый карниз.
– Господи помилуй, – пробормотал Карпентер, – да легче построить настоящее здание.
Чертежи поступали частями, но общий план был ясен: великолепное классическое строение в форме греческого креста с большими романскими окнами и портиками с фронтонами. Схема крыш еще не пришла, и Обиджойфул не знал, какой она будет, но работы хватало и так. Колонны и пилястры грандиозной базилики были коринфского ордера, их-то ему и доверили. Он пришел в восторг от их строгой простоты.
– Но вырезать дьявольски тяжело, – признал он.
И протрудился больше месяца, изо дня в день, покуда росли стены. Часто захаживал Рен, говорил пару слов и исчезал. Вопреки желанию Обиджойфул начал гордиться порученным делом.
Однажды, когда рабочий день шел к концу, явился Мередит, который поманил Обиджойфула и произнес:
– Вам нужно кое на что взглянуть.
Через несколько минут они уже были на месте старого собора, где Мередит показал отверстие в земле.
Рен, вознамерившийся строить на века, распорядился заглубить фундамент и сделать его как можно более прочным. Для проверки грунта проделали скважины. Десять футов, двадцать, тридцать – глубже прежней основы, глубже церкви, стоявшей до того, и дальше, за остатки саксонской постройки, но великому архитектору все было мало, и он командовал: дальше! еще!
– Смотрите… – Мередит открыл стоявший рядом ящик и показал Карпентеру осколки римской черепицы и посуды. – Вот что они нашли, это осталось со времен римского города.
Но скважины уходили еще на большую глубину, принося сначала песок, потом ракушки.
– Похоже, здесь было морское дно, – улыбнулся Мередит. – Быть может, во времена Ноя. Как знать?
Обиджойфул восхитился при мысли, что фундамент новой церкви восстанет прямо из допотопных времен.
– В конечном счете они добрались до гравия и глины, – пояснил Мередит. – Это уже на глубине больше сорока футов.
А утром Обиджойфул, придя в мастерскую, испытал шок: прибыли чертежи крыши.
– И этим он увенчает церковь?! – воскликнул Карпентер.
Не он один взирал на чертежи с ужасом. Поверх центрального перекрестия Рен установил огромный барабан, окруженный колоннами, над которым возносился под небо величественный купол.
– Он не посмеет! – возмутился резчик.
Смысл был очевиден и не укрылся ни от кого. Такой штуковиной еще не осквернялась ни одна английская церковь. Своей формой, благодаря которой, как сделалось ясно, вдруг встали на место и коринфские колонны, и прочие детали, купол пришелся если не копией, то родным братом другому, печально известному и возвышавшемуся над зданием, которое любой пуританин считал средоточием зла.
– Боже Всемилостивый! – кричал Карпентер. – Это же вылитый Святой Петр, что в Ватикане! Это римская церковь! – И он, объятый ужасом, выбежал из мастерской.
Читать бесплатно другие книги:
