Воскрешение секты Линдстин Мариэтт

— Вот чем занимается твой извращенец-муж! — крикнул он мне. — Забери его отсюда, покуда я не прибил эту свинью!

Когда мы вернулись в нашу спальню, я попыталась поговорить с Густафом. Спросила, как долго все это продолжалось. Но он только повернулся ко мне спиной и плакал, пока не заснул.

Я подумала о Вильяме, который остался пленником в нашем доме до самого рассвета — утром его отошлют домой, а его карьера пианиста будет разбита вдребезги.

Ранним утром нас разбудил громкий нетерпеливый стук в дверь. Дядя распахнул дверь, одетый в костюм для верховой езды.

— Вставай и одевайся! — крикнул он Густафу. — Я сделаю из тебя мужика.

И Густаф, забитый и напуганный, поехал с ним в тот день на охоту. Снегопад прекратился, но утро стояло холодное и сырое.

Час спустя на крыльце раздался голос дядюшки. Хенрик и я находились на втором этаже, мы тут же сбежали вниз. Хенрик подбежал к дяде Маркусу, но тот отстранил его.

— Отошли мальчика, Сигрид. Я должен поговорить с тобой и тетей Офелией.

Тетушка тоже поднялась с постели и стояла на крыльце.

Ведя Хенрика в детскую, я чувствовала, что в голове у меня творится полный хаос. Почему дядя вернулся один? Почему он так взволнован?

— Случилось несчастье, — заявил он, когда я вернулась. — С Густафом.

Я закричала и упала на колени на пол.

— Он прочищал ствол ружья, каким-то образом раздался выстрел… не понимаю, как этот идиот умудрился…

Дядя поднял меня с пола. Обнял, принялся утешать. Единственный раз, когда он обнял меня так.

— Я хочу его увидеть, — сказала я.

— Не надо. Поверь, Сигрид, это тяжелое зрелище. Выстрелом ему снесло полголовы. Я позвоню в полицию. А вы обе оставайтесь с Хенриком.

Я всегда думала, что Бог-Отец — единственное сверхъестественное существо в этом мире. Но существовало и нечто другое. Невысказанное, невидимое, лишенное телесности, но все же отчетливо повисшее в воздухе. И в тот момент я это ощутила. Оно требовало моего внимания, задевало меня и в конце концов стало прозрачнее бурлящего весеннего ручейка.

Настолько все очевидно. Очевидная ложь.

* * *

Сейчас, мысленно возвращаясь к тем событиям, я думаю, что могла бы спустить все на тормозах. Все равно получить назад Густафа я уже не могла. Все были единодушны в том, что это несчастный случай, — и полиция, и судмедэксперт. Но моя уверенность не поколебалась. Я знала Густафа, его трусость. Никогда в жизни он не стал бы чистить ружье, не убедившись перед тем, что оно разряжено. Опрометчивое поведение настолько не вязалось с его личностью, что эта мысль никак не шла у меня из головы.

На следующий день после похорон я стояла в дверях дядиного кабинета, дожидаясь, пока он поднимет на меня глаза.

— Дядя, я не понимаю, как Густаф мог умереть. Он всегда был таким осторожным…

— На что ты намекаешь?

— Просто хочу узнать, как все произошло.

— Мы уже об этом говорили. Если ты знаешь ситуацию лучше, чем правоохранительные органы, то можешь связаться с ними.

И снова этот взгляд. Каждый раз, когда он так на меня смотрел, все кончалось для меня плохо. Но в тот день ничего такого не произошло.

Среди ночи я проснулась, ощущая на своем ухе его дыхание. Его рука схватила меня за затылок. Он привязал меня за руки к изголовью кровати. Сорвал с меня ночную рубашку и принялся бить так сильно, что я поняла: он полностью утратил над собой контроль.

«Мне конец, — подумала я. — На этот раз он убьет меня».

Но в ту ночь я не умерла. Дядя избил меня до полусмерти, это было. Потом у меня так все болело, что я едва могла пошевелиться. И еще меня тошнило от стыда. Но я выжила. И в ту ночь пришла она. И стала утешать меня.

* * *

Вы наверняка задаетесь вопросом, как же я все это вынесла. Почему не обратилась за помощью. Разве я не могла схватить в охапку Хенрика и бежать? Любая жизнь была бы лучше, чем такая.

На такой вопрос не так-то легко ответить. Сбежав, я обрекла бы Хенрика на жизнь в бедности. У дяди были неограниченные возможности, чтобы гоняться за нами. И в прошлый раз, когда я пыталась бежать, все закончилось плохо. Других родственников у меня не было; ни друзей, ни профессии… Вся моя жизнь проходила в стенах усадьбы.

Я была убеждена, что застряла в ловушке, из которой невозможно вырваться. И выбрала самый простой путь — покориться. Стать смиренной и безропотной, чтобы не раздражать дядю Маркуса. Пока я молчу, забочусь о Хенрике и смотрю в пол, дядя меня не трогает. Уже одно это — чудо в моей беспросветной жизни.

«Я делаю это ради Хенрика, — внушала я себе. — Он вырастет и однажды унаследует усадьбу, принесет сюда свет и тепло. Такова моя судьба; мне остается лишь покориться и извлечь из нее как можно больше пользы».

* * *

Возможно, мои записки прочтет другая женщина. Женщина, оказавшаяся в похожей ситуации. Ей я хочу сказать, что надо действовать хитростью. Я могла бы выйти на поле, сорвать какое-нибудь ядовитое растение и подмешать ему в ликер. Или засунуть репейник под седло его лошади. И сейчас вы наверняка восклицаете: «О нет, это ужасно!» Но жизнь не всегда милосердна. И тому, кто молчит, приходится нести на себе последствия своего молчания.

Тут я имею в виду Хенрика. Задаюсь вопросом, как он стал таким, каким стал. Сказалось ли его детство, прошедшее в такой обстановке, или же это было заложено в нем изначально? Или же получилась смертельная комбинация — как когда магнезию высыпают в воду?

* * *

Когда Хенрику было шесть лет, я впервые поняла, что с ним что-то не так.

Все началось с муравейников. Однажды из леса за пристройками донесся ужасный пронзительный крик. Я кинулась туда и обнаружила его с лопатой в руках. Стоя на муравейнике, он остервенело копал лопатой, издавая ужасные звуки. Подбежав, я подхватила его на руки, пытаясь успокоить. Все его тело было покрыто разъяренными муравьями, которых я с трудом счистила с него. Когда он успокоился, я попыталась с ним поговорить.

— Муравьи не опасны, если их не трогать.

— Я их не боюсь, просто хочу их убить.

Два дня спустя Хенрик облил муравейник бензином и поджег.

Странное поведение продолжалось — сперва с насекомыми, у которых он отрывал лапки и крылья, а потом поджигал их при помощи увеличительного стекла и солнца. Потом занялся тем, что стал мучить животных на дворе. В конце концов с согласия дядюшки я повела Хенрика к детскому психологу. Доктор долго беседовал с ним — Хенрик давал на все вопросы вполне разумные ответы. Потом доктор выслушал меня и мой рассказ обо всех тех занятиях, которым предавался мой сын.

— Что это может быть? Он болен?

— Он еще так мал, — проговорил доктор и посмотрел на Хенрика, который прижался лицом к аквариуму с рыбками, стоявшему в кабинете, и строил им ужасные гримасы. — Это может пройти само по себе.

— Но что с ним такое? Чем он страдает?

— Будь он взрослым, я сказал бы, что это легкая форма психопатического нарциссизма, но это может быть всего лишь этап в его развитии, из которого он вырастет.

— Может нечто подобное передаваться по наследству? — с трепетом спросила я.

— Возможно, но чаще всего это сочетание наследственности и среды. Давайте некоторое время просто понаблюдаем. Если ситуация не улучшится, приходите снова.

И все прошло. Эти его наклонности исчезли так же быстро, как и появились.

Я испытывала огромное облегчение.

Спасибо тебе, Господь милосердный! Он не станет таким, как они.

* * *

Хенрик часто приводил в усадьбу друзей. Меня это радовало — дети приносили тепло и жизнь в пустые мрачные помещения. Дядя не возражал. Лишь бы Хенрик радовался — и чувствовал себя нормально.

Первый инцидент произошел, когда Хенрику было десять. К нам в гости пришли мальчик с девочкой. Когда им надоело бегать по залам, они ушли в комнату Хенрика.

Мое внимание привлекла тишина. В тот день дядя уехал на материк, а тетя, как обычно, отдыхала. В усадьбе стало так тихо, что ритмичное тиканье старинных напольных часов отдавалось эхом. Поначалу я подумала, что дети занялись какой-то спокойной игрой. Но потом мне стало тревожно. Я тихонько поднялась по лестнице и приложила ухо к двери детской.

Оттуда слышалось лишь негромкое бормотание. Я приоткрыла дверь и заглянула внутрь, но увидела только голые ноги на полу, так что распахнула дверь полностью.

Девочка лежала на полу голая. Ее руки были заведены за голову и привязаны к ножкам комода. Мальчик держал девочку за ноги, широко разведя их, а между ее ног сидел Хенрик с каким-то продолговатым предметом в руках.

Мне удалось сохранить спокойствие, чтобы не напугать девочку.

Я заставила Хенрика развязать веревки и помогла ей одеться. Взяла из рук сына предмет — теперь я разглядела, что это отвертка. Никто из детей не произнес ни слова. Под конец я спросила девочку, почему она позволила мальчикам так с ней поступить, и она ответила, что Хенрик пообещал ей денег. А деньги у Хенрика водились — дядюшка то и дело давал ему ассигнацию-другую.

Я подумала о родителях девочки — должна ли я поговорить с ними? Но она, похоже, нисколько не расстроилась, и я решила про себя, что ничего серьезного не случилось.

Когда дети ушли, я попыталась поговорить с Хенриком, но тот лишь сердито посмотрел на меня.

В тот вечер, собираясь спать, я сразу почувствовала, что в моей комнате кто-то побывал. У меня возникло ощущение опасности. Поначалу мне казалось, что все как обычно — аккуратно прибрано служанками. Но потом я заметила на постели предмет — удавку из толстой веревки, разложенную на подушке. Я закричала, и все сбежались — Хенрик, дядя, пара служанок. Я подошла к Хенрику и встряхнула его, ибо это была та самая веревка, которой он привязывал бедную девочку. Но Хенрик вырвался из моих рук и все отрицал. А дядя, как обычно, поддержал его:

— Ты всегда была немного забывчива, Сигрид!

Только когда я улеглась в тот вечер, у меня возникла мысль, что она, возможно, приходила ко мне. В комнате царила неестественная тишина. Окно стояло нараспашку. Море тихо шептало, когда его ласкал ветер. И я готова была поклясться, что слышу ее шепот далеко в заливе.

* * *

В последующие годы Хенрик вел себя совершенно нормально. Казалось, с ним всегда так — сначала он выкинет какой-нибудь номер, потом долгое время ничего не происходит.

В это время тетя Офелия внезапно и тихо умерла от инфаркта в возрасте пятидесяти двух лет. Дядя Маркус же в свои пятьдесят пять был здоров и полон жизни — мужчина в самом расцвете сил.

Теперь в усадьбе остались только дядя Маркус, Хенрик и я. И, разумеется, слуги — их у нас всегда было много.

Я все больше не находила себе места. Но вот однажды, в момент просветления, какие случались иногда у дяди Маркуса, он предложил мне заняться благотворительностью в деревне. Таким образом во мне снова зажглась прежняя искра, и я создала фонд Сигрид фон Бэренстен, который до сих пор помогает девочкам из необеспеченных семей, выдавая им стипендии на учебу.

Но вернемся к Хенрику. Настал его день рождения — ему исполнялось пятнадцать лет. Он захотел устроить на усадьбе большой праздник для своих друзей, и дядя Маркус закатил настоящий бал. Редко мне доводилось видеть такую роскошь и великолепие.

Девочке было лет четырнадцать-пятнадцать. Она сразу же привлекала к себе внимание. На ней были белые сапоги до колен, цветастое платье, облегавшее фигуру, и, хотя глубокие декольте в шестидесятые годы еще не пользовались популярностью, вырез обнажал часть ее груди.

Ко всему прочему она была невероятно красива.

Хенрик не сводил с нее глаз, и дядя заметил это. Проходя мимо, я услышала, как они перешептываются.

— Ты хочешь ее? — спросил дядя Хенрика. — Можешь пожелать себе все, что захочешь, ведь сегодня твой день рождения. Предложи ей остаться переночевать.

Каким-то непонятным образом они уговорили ее остаться на ночь.

Дядя Маркус давно уже не заботился о том, какие звуки другие слышали с чердака. По ночам, развлекаясь там со служанками, он часто оставлял дверь открытой. Поэтому поначалу я даже не удивилась, услышав по окончании праздника чей-то крик. Но потом раздался новый крик, громче прежнего — похоже, кто-то попал в беду.

Я поспешила по лестнице на чердак. Девочка полулежала в кресле. Дядя держал ее, а Хенрик стоял между ее ног. Ее одежда лежала разбросанная по полу.

Я не хотела видеть. Не стала заходить. Господи, прости меня, да и что я могла бы сделать?

Я дождалась, пока завывания стихли и на лестнице раздались шаги.

Ждала под дверью дядиного кабинета.

— Дядя, что вы там делали с бедной девочкой?

— Ничего такого, чего она не хотела бы сама. Вот увидишь, она еще вернется. Она из бедной семьи. Мы много что можем ей предложить.

— Хенрик категорически не должен… Боже мой, она же несовершеннолетняя!

Оплеуха последовала так быстро, что я потеряла опору под ногами и ухватилась за стену.

— Пойди и спроси у нее! Прямо сейчас! Она спит в одной из гостевых комнат. Ступай, я сказал!

Я не пошла. Заранее знала, что она скажет. Не желала знать, как они подкупили ее. Так что я промолчала. В очередной раз. Поднялась в свою комнату. Не знала, смогу ли жить дальше с таким чувством вины. Мне было так плохо и одиноко, что хотелось умереть.

* * *

Однако в следующий раз я все же набралась мужества. Совесть давила. Чувство вины росло. Девочки были такие юные…

В тот вечер они опять оставили дверь на чердак открытой. Я сидела внизу и вышивала. Проклятая вышивка, которая на самом деле ничуть меня не интересовала. Но она успокаивала нервы и занимала мои пальцы.

Я видела, как девочка прошла по комнатам по пути на чердак. Сапоги на высоких каблуках. Вязаное платье, облегавшее ее тело. Черная подводка и красная помада, скрывавшие ее юный возраст.

Крики начались полчаса спустя.

— Нет! Не хочу! Отпустите! — кричала она.

Я отложила вышивку и поднялась по лестнице на чердак. Ее крики перешли в отчаянный писк. Она стояла голая лицом к стене. Ее руки были связаны веревкой высоко над головой. Хенрик держал в руках плеть. Дядя Маркус стоял в углу.

Меня охватило удушливое чувство стыда.

Я тихонько спустилась в свою комнату, взяла фотоаппарат, который, по иронии судьбы, подарил мне на Рождество дядя Маркус, снова прокралась вверх по лестнице и остановилась у двери.

Они не заметили меня. Хенрик стоял, прижавшись к спине девушки — вошел в нее сзади. Она перестала кричать. Мой сын обернулся и с торжеством во взгляде взглянул на дядю Маркуса.

Я сделала снимок.

Они не заметили, что я там. Я сделала еще один снимок.

* * *

По глазам полицейского констебля я сразу поняла: что-то не так. Он держался нервно и виновато.

— Видите ли, госпожа Бэренстен, мы проявили пленку, которую вы нам принесли, но тут возникли кое-какие проблемы…

Сердце у меня так и упало.

— На снимке нельзя рассмотреть вашего дядю — только тень; это может быть кто угодно. Вашего сына и девочку хорошо видно, но я провел кое-какие расспросы, и девочка утверждает, что все было взаимно. Что они с Хенриком играли на чердаке, а вашего дяди там вообще не было. Сожалею, но я мало что могу из этого вытянуть. Вы ведь не хотите, чтобы я арестовал вашего сына — ведь ему всего пятнадцать лет… Наверное, вам просто следует лучше приглядывать за ним.

Он протянул мне снимки. Дядю Маркуса и вправду не было видно, только Хенрика и девочку в той постыдной позе, в которой я их запечатлела.

— Но тому, что происходит на чердаке, пора положить конец, — настаивала я. — Вы должны отнестись к моим словам всерьез.

Констебль положил ладонь поверх моей руки.

— Ну-ну, госпожа Бэренстен… Мальчики любопытны. Наверняка эти его забавы скоро пройдут. Но — ради бога, если вы хотите составить заявление…

— И как вы тогда поступите?

— Мы побеседуем с вашим дядей. Посмотрим, что он нам скажет. — Полицейский поспешно поднялся. — Но если вас интересует мое мнение, то я считаю, что вам стоит перестать играть в детектива и всерьез поговорить с мальчиком.

В этот момент словно холодная рука сжала мое сердце. Я осознала свое тотальное одиночество.

* * *

И снова на некоторое время наступило затишье. Хенрика отослали в школу-интернат во Франции. Дядя Маркус ездил в столицу по делам и возвращался домой только на выходные. Несколько лет в усадьбе царили тишина и покой. Я занималась своим фондом и волонтерской деятельностью. Надеялась, что самое неприятное позади. Мать больше не появлялась, и я от души желала, чтобы она обрела покой.

Но потом в усадьбе появились Эмили и Карин, и все изменилось. В жизни не встречала таких непохожих людей.

Карин ворвалась в нашу жизнь, как поток свежего воздуха. Наполнила комнаты своей энергией, вдохнула жизнь во все, что до того было мертвым. Эмили скорее напоминала безголосый предмет, узор на обоях. Дядя Маркус выбрал ее, девочку из богатой семьи, тихую и застенчивую, в жены Хенрику.

Карин была нашей экономкой. Темные густые волосы до пояса. Округлые формы. Красивые глаза и беззаботный смех, так неуместно звучавший в темных залах.

Дяде Маркусу уже перевалило за семьдесят, но взгляды, которые он бросал на Карин, показывали, что возраст ему не помеха. А Хенрик и вовсе ума лишился. Он буквально ел ее глазами, следовал за ней повсюду. Карин отклоняла его ухаживания — вежливо, но решительно. А я снова оказалась в роли зрителя, наблюдавшего эту игру в кошки-мышки, которая, как я знала, рано или поздно закончится катастрофой.

Однако прошло еще несколько лет, прежде чем все случилось.

Хенрик ходил кругами вокруг Карин, словно кот вокруг сметаны. Но каким-то непостижимым образом ей удавалось держать его в узде. Вплоть до того самого трагического дня.

Я ездила на материк и вернулась домой только вечером. Стояла зима, уже стемнело. Дверь в спальню дяди Маркуса была закрыта — я поняла, что он отдыхает. Годы наконец стали брать свое, и временами дядя выглядел очень усталым — к моей невыразимой радости.

Тишину, встретившую меня в доме, почти сразу же разрезал жуткий крик. А потом — еще один, громче. Когда я вбежала в кухню, было уже поздно. Хенрик завалил Карин на пол и держал ее, схватив за горло, двигаясь на ней, как каток. Когда я влетела в дверь, он издал глухой стон и скатился с нее.

Я опоздала на какие-нибудь десять-пятнадцать минут. Если б я чуть-чуть поторопилась, бежала бы всю дорогу от парома… Хенрик обернулся, заметил меня, приподнялся и сел на полу. Потрясенная Карин продолжала кричать. А я стояла, словно упав с Луны. Тут у меня возникло желание обнять Карин, но она резко поднялась и посмотрела на меня сердитым взглядом. Потом схватила чугунную сковородку, швырнула ее в голову Хенрику так, что тот едва успел увернуться, и выбежала из комнаты, а Хенрик остался сидеть на полу. Он посмотрел на меня с дурацкой ухмылкой.

— Черт, мы так хорошо развлекались…

В эту секунду мне показалось, что это дядя Маркус сидит на полу и смотрит на меня. Жизненный круг замкнулся — все вернулось к тому, с чего начиналось зло.

* * *

Прошло не меньше полугода, прежде чем мы снова увидели Карин. Дяде Маркусу удалось выяснить, что с ней стало: она беременна, и ребенок от Хенрика.

Несмотря на несколько месяцев постоянных уговоров, Карин упорно отказывалась иметь с нами дело. Но дядя Маркус вцепился в нее, как бульдог, — ребенок должен расти в усадьбе. Что именно заставило ее в конце концов изменить свое мнение, я так и не узнала.

Однажды вечером она появилась, с огромным животом и чемоданом в руке, мрачная, как грозовая туча.

Женитьба Хенрика на Карин не рассматривалась. Она происходила из бедной семьи. Но ребенка дядя Маркус — жадная старая свинья — желал заполучить. Так что Хенрик с поспешностью женился на Эмили. Она так и оставалась тенью в нашей жизни.

Фредрик родился ночью, когда над островом бушевала снежная буря. Переправиться на пароме через залив не представлялось возможным, так что деревенский доктор пришел к нам и принял роды.

В ту ночь я держала на руках Фредрика, завернутого в одеяло. Его большие темные глаза смотрели на меня без всякого страха — умные и непостижимые. Я задалась вопросом, кто он — может быть, ему суждено однажды изменить мир…

На следующее утро дядя Маркус не вышел к завтраку. Поскольку такое невозможно было себе представить, я поднялась к нему в комнату — и обнаружила его в постели мертвым; он лежал, уставившись в потолок. Доктор сказал, что это инфаркт, но что бы это ни было, оно пришлось очень и очень кстати.

Карин жила с Фредриком в пристройке, но работать на нас она отказывалась, а устроилась на работу в кафе в деревне. В первой половине дня за Фредриком присматривала я. Во второй половине дня с ним обычно оставался Хенрик. Отношения у них не сложились с самого начала. Фредрик был живым и шумливым мальчиком, временами сильно злился. Никто не мог с ним управиться, кроме Карин. Эмили начала учиться на материке, да и не хотела иметь дело с Фредриком. Так и получалось, что Хенрик часто оставался с Фредриком один.

Это случилось, когда Фредрику было три года. Карин была на работе, я отправилась в деревню. На остров надвигался шторм, так что мы обе в тот день поспешили домой и пришли раньше обычного. Когда мы вошли, в доме оказалось пусто. Карин позвала Фредрика, но ответа не последовало.

— Они где-нибудь во дворе, — проговорила я, но Карин встревожилась.

— Уже почти стемнело. Что они могут делать во дворе?

— Может быть, пошли посмотреть на животных… Давай подождем немного.

Тут раздался стук, и на лестнице, ведущей в подвал, показался Хенрик. Увидев нас, он побледнел, но не успел ничего сказать — Карин оттолкнула его и кинулась в подвал, а я побежала за ней.

Первое, что я увидела, когда Карин отворила дверь, — глаза Фредрика, который мигал на свет, словно совенок. Он сидел, привязанный к стулу посреди комнаты. Руки были связаны за спиной, а ноги прикручены к ножкам стула. На его маленьком пенисе висела прищепка для белья.

— Ребенку пора научиться дисциплине, черт подери, — раздался за спиной голос Хенрика.

Все заняло не больше чем полминуты. Карин распутала веревки и схватила Фредрика на руки. Протиснувшись мимо нас, стоявших на лестнице, она кинулась бежать, прижимая к себе ребенка. Я разглядела у него на спине синяк. У меня мелькнула мысль — как странно, что мы до сих пор ничего не замечали…

Больше Карин не переступала порога усадьбы.

* * *

А теперь мне придется рассказать о пожаре. Все поняли всё неправильно. Якобы моя мать покончила с собой, убитая сообщением о смерти капитана, когда его корабль потерпел крушение. Якобы мой отец покончил с собой, поняв, что мать умерла. Все это неправда.

Я точно знаю, потому что была там. Тогда я была маленьким ребенком, но воспоминания о той ночи — самые четкие в моем стареющем мозгу.

Меня разбудил мой брат Оскар. Он так сурово потянул меня за руку, что я рывком села на кровати. Кто-то кричал на первом этаже — это голос матери звал на помощь. Выстрел раздался, когда мы спускались по лестнице — такой оглушительный, что мы замерли на месте. Мать закричала снова, позвала нас, назвав наши имена.

Отец лежал на полу в столовой с дырой во лбу. Его пустые глаза смотрели в потолок. Под его головой на дорогом цветастом ковре распространялось темное пятно. Позади него стояла фигура. Поначалу я даже не поняла, кто это. Ее лицо было разбито настолько, что превратилось в сплошную рану. Одежда была разорвана, по обнаженной груди стекала кровь. В руках мама держала большое ведро. Тут она заметила нас и крикнула:

— Бегите и спрячьтесь в пристройке, немедленно!

Мы кинулись прочь. Выбежали из дверей и понеслись по двору.

Все произошло одновременно. Усадьбу охватило огнем. Мать ринулась к нам через двор. Остановившись, крикнула:

— Я вернусь к вам!

Кто-то видел ее у Дьяволовой скалы перед тем, как она прыгнула. По крайней мере, так говорили.

Когда слуги погасили огонь, от отца остались лишь обгорелые останки. Полиция сочла, что это самоубийство. Ведь пистолет лежал рядом с ним, и все пропахло керосином.

В тот вечер только мы с Оскаром видели мать. Мы единственные слышали ее слова. Заключили тайный пакт, как умеют только дети. Мы ничего не видели и ничего не слышали. И эту тайну мы унесем с собой в могилу.

И сейчас я ломаю голову, что сталось бы, если б я поступила с дядей Маркусом, как мать поступила с отцом, — застрелила бы дьявольское отродье и подожгла дом. Наверное, тогда все сложилось бы иначе…

* * *

Она явилась ко мне сюда, в дом престарелых. Это было так прекрасно, что просто трудно поверить. Я сидела и, как обычно, смотрела в окно, вдыхая восхитительные ароматы лета. В роще зеленели березы. Она появилась незадолго до дня солнцестояния. Я услышала за спиной шуршание ее юбок. Ее дыхание у своего уха. Ее руки принялись гладить мои поредевшие от старости волосы. Я подумала — как странно, что она такая молодая. Вроде бы я твердо решила отогнать старые привидения, но вот она снова пришла ко мне…

Очарование разрушилось, когда открылась дверь и вошла санитарка.

— Сигрид, — сказала она. — Послушай, что я скажу. Народ рассказывает, что у Дьяволовой скалы видели старую графиню. В длинном пальто и все такое. Подумать только, что люди напридумывают! Она ведь была твоей матерью?

Я попыталась улыбнуться в ответ, но кровь застыла у меня в жилах.

* * *

Всего через несколько дней после того происшествия с Фредриком на пороге нашего дома появился полицейский. К этому моменту я так долго кричала на Хенрика, что охрипла. Впервые я накричала на него. Но что это дало?

Расследование ни к чему не привело, и вскоре Хенрик и Эмили уехали во Францию, а я — в квартиру в деревне.

С Карин мне с того дня разговаривать не довелось. Пару раз мы сталкивались с ней в деревне, но она лишь холодно кивала мне. Она покинула остров и вернулась лишь тогда, когда Хенрик уехал насовсем. Но сейчас Карин снова живет здесь с Фредриком в маленьком домике в лесу. Она ходит с высоко поднятой головой, несмотря на все, что произошло.

Ни я, ни Хенрик не думали о том, чтобы продать усадьбу Виндсэтра. Денег у нас и так было предостаточно. Но вот пару лет назад появился доктор и предложил свою цену. Он собирался превратить усадьбу в дом отдыха. С большим облегчением я передала ему ключ.

«Наконец-то мы отделались от этого страшного места», — подумала я в надежде, что это поможет мне забыть обо всем.

Но ничего не получилось. Потому что теперь я сижу в этом забытом богом доме престарелых и пишу, когда смерть уже дышит мне в затылок, и по-прежнему не могу простить себя за все, что произошло.

Не могу найти смысл в той убогой жизни, которую я прожила.

* * *

Сейчас я ощущаю ее присутствие, вижу, как она сидит на стуле напротив меня. Хочу спросить ее о смысле жизни, но замечаю, что она тоже постарела: у нее нет зубов, лицо сморщенное, глаза глубоко ввалились. А стоит мне протянуть руку, чтобы прикоснуться к ней, как она тает в воздухе. Рот и глаза становятся похожими на черные дыры, а тело превращается в тонкую дымку, окутывающую меня и эти записки.

И вот я сижу здесь, одна во всем мире…

Говорят, что жизнь коротка, но это не так. Она не коротка и не длинна; просто это какая-то дьявольская русская рулетка, и никто не знает, что ему выпадет. Иногда все идет ко всем чертям, как получилось со мной.

Но тут я смотрю в окно и вижу Фредрика.

Он не видит меня, стоя на дороге; разговаривает с девочкой, которая выглядит как сказочное существо. Кажется, это дочка доктора. Наверное, они собираются на пляж, потому что он в шортах, а она в открытом сарафане. Он красив, мой Фредрик. Темные волосы блестят на солнце, словно медь. Загорелое жилистое тело. Он уверен в себе, это чувствуется издалека. К счастью, он, похоже, уродился в Карин.

Так что теперь мне остается надеяться только на Фредрика. Эту книгу я пошлю Карин и попрошу ее, чтобы однажды, когда он станет взрослым, она отдала ее ему. Возможно, ему удастся снова разжечь тот факел, которым был когда-то наш род…

И тогда моя жизнь станет не напрасной.

Записано и подписано в этот день мною,

Сигрид Кристиной Августой фон Бэренстен

51

Симон спешил в «Виа Терра», чтобы встретиться с Якобом. Холод весеннего вечера пробирался под одежду. Легкий туман, характерный для Туманного острова, окутывал всю округу.

С адреса Софии пришло очередное сообщение. Фотография из Парижа с церковью на заднем плане — Сакре-Кёр, как он выяснил, когда «погуглил». В сообщении была одна строчка: «Вид из окна нашего отеля». Симон задумался, сколько отелей имеют вид именно на эту церковь. Нельзя ли их как-то выследить? Впрочем, какая глупость — ведь он точно знал, что Софии там нет… И теперь ломал голову, к чему все это ведет. Придет ли письмо от кого-то другого о том, что София исчезла? Или, еще хуже, что с ней случилось несчастье? Якобы она кинулась в Сену, и ее так и не нашли… Мысли неслись вскачь, и Симон не мог с ними совладать.

Он надеялся, что к тому времени, как доберется до усадьбы, уже стемнеет. Тогда легче будет проскользнуть незамеченным.

Когда Симон добрался до места, последние лучи солнца коснулись будки охранников, светившейся в полумраке. Внутри стояли двое мужчин, он видел их силуэты. На территории слышался звук мотоцикла. Дополнительная охрана. Стало быть, что-то затевается.

Симон не думал, что Якоб появится, но все же тихонько обошел усадьбу сзади, открыл калитку и проскользнул внутрь.

Звук мотоцикла стих. Якоба не было. Симон подождал некоторое время, уже собирался уходить, но тут у него за спиной затрещали ветки — появился Якоб.

— Я решился, — тут же выпалил он. — Через неделю сваливаю. Должен кое-что подготовить, но на этот раз я не струшу.

Сердце Симона радостно забилось.

— Круто! Ты не пожалеешь. А почему сегодня так много охраны?

Якоб нервно покосился в сторону двора.

— Честно говоря, не знаю.

— Меня не покидает ощущение, что Освальд затеял что-то недоброе, — продолжал Симон.

Якоб, обычно хороший и внимательный слушатель, становился иногда недоступен — смотрел в одну точку перед собой. Именно это с ним и случилось сейчас.

— Ты слышал, что я сказал?

— Конечно, просто я очень удивился — у меня точно такое же чувство… Что-то затевается.

— Ты заметил что-нибудь необычное?

— Да, тут все дело в плесени.

— Что?

— В подвале. Больше никому нельзя туда ходить. Даже приближаться к нему.

В этот момент снова раздался звук мотоцикла — похоже, он направлялся в их сторону. Симону некогда было расспрашивать Якоба. Его охватило неприятное чувство, что их сейчас заметят — и они окажутся в свете прожектора, как парализованные страхом животные.

— Узнай, что там в подвале, — шепнул он. — Увидимся завтра в шесть утра.

Он поспешил выскользнуть за калитку. Мотоцикл был совсем близко. Симон услышал, как Якоб бросился на землю — прошлогодняя листва зашуршала под его тяжестью, — надеясь, что его не заметят. Некоторое время Симон бежал через лес, прежде чем отважился выйти на дорогу. То, о чем рассказал Якоб, явно не совпадение, и Симон трепетал при мысли о том, что именно за этим может скрываться.

* * *

Якоб слышал звук приближающегося мотоцикла и вжался в землю, пытаясь придумать убедительное объяснение, почему он здесь находится. Конечно, можно сказать, что он ищет сбежавшую овцу. Но как ищут овцу, лежа на земле?

Мотоцикл остановился. Потом раздался звук опускаемой подножки и шум в рации, похожий на гусиный клекот.

— Что там происходит?

— Здесь никого нет. Тебе показалось.

— Тогда плевать. Нас зовут на общий сбор.

— Ах, черт!.. Я сейчас.

Обратно в хлев Якоб возвращался кружным путем. В дверях он столкнулся с разгневанной Кориной.

— Где ты был? Я тебя везде искала.

— Ходил осматривал пастбища, чтобы понять, можно ли уже выпускать животных пастись.

— Как ты можешь видеть это в темноте?

— Все это заняло больше времени, чем я думал. Что ты хотела?

— После ужина общий сбор в столовой. Франц хочет побеседовать со всем персоналом, — заявила Корина и вышла вон, по-прежнему недовольная.

Страницы: «« « ... 1112131415161718 » »»