Воскрешение секты Линдстин Мариэтт

37

Якоб видел, как черный «Мерседес» плавно въехал на территорию усадьбы. Весь день он поглядывал в сторону ворот, ничего не мог с собой поделать. Знал, что все изменится, едва Освальд снова переступит порог «Виа Терра». Перед самым его прибытием наступила тишина. Воздух вибрировал от стыда и раскаяния. Персонал больше не носился туда-сюда по двору, как трудолюбивые муравьи. Поздно было притворяться, что все шло хорошо, пока босс отсутствовал. И никто не желал стать первым, кто попадется ему на глаза, когда он вернется. Оставалось только ждать. И надеяться на лучшее.

Якоб ломал голову, как теперь все будет. Ему казалось, что точно не хуже, чем когда ими правила Мадде. Да и бывает ли хуже? Что-то такое было в Мадде, в ее нервозной энергии. Когда она говорила, что «Франц сказал» или «Франц хочет то-то и то-то», это звучало как-то неубедительно. Временами это вовсе не походило на то, что мог сказать Франц Освальд. Однако она и Буссе — единственные, кто поддерживал с ним связь. Так как можно было что-то проверить?

Машина остановилась перед главным входом в усадьбу. Подбежали охранники — Бенни и Стен — и распахнули обе дверцы машины. Вот идиоты! Освальд поднялся с водительского сиденья. Якоб увидел его лишь мельком, со стороны: одет в спортивную куртку, волосы собраны в хвост на затылке. Освальд небрежно бросил Стену ключи от машины. Бенни подбежал и распахнул перед ним дверь усадьбы. Освальд взглянул на транспарант, висевший на стене: «Добро пожаловать домой, сэр!» Они допоздна рисовали его. Должно было получиться безукоризненно, ни малейшей капли краски за пределами трафарета. Но Освальд только покачал головой — и быстро и резко прошел в дверь. Даже из своего укрытия на расстоянии пятидесяти метров Якоб ощущал его едва сдерживаемый гнев.

Якоб недоумевал, с чего Освальд так разозлился. Он ведь только что приехал. Пара секунд — и он уже кипит гневом…

Освальд захлопнул за собой дверь. Снова наступила тишина. Якоб подумал, что на территории усадьбы никогда еще не было так тихо. Словно настал Судный день. Якоба охватило чувство, что он находится не здесь, что все это лишь кошмарный сон, от которого он скоро очнется…

Уже несколько лет Якоб ощущал в себе некую раздвоенность. Он не родился на крестьянском хуторе, как Симон, — просто, сколько себя помнил, интересовался животными. Когда он закончил сельскохозяйственный колледж, ему казалось совершенно естественным устроиться на работу в хозяйство. Но с самого начала все стало складываться как-то странно. Якоб слишком привязывался к животным. Он страдал каждый раз, когда свиней увозили на бойню, не мог заставить себя добить больное животное; ему всегда казалось, что животным тесно в их загонах. И было еще кое-что, о чем он никогда никому не решался рассказать. Ему казалось, что животные разговаривают с ним при помощи телепатии. Особенно коровы. И хотя умом он понимал, что это физически невозможно, выбросить из головы их бессловесные сообщения не мог.

«Виа Терра» показалась ему идеальным местом. По крайней мере, поначалу. Организация, где верили в сверхъестественное и держали животных. Знал бы он тогда… А теперь он в западне. С каждой коровой, с каждым хряком и бараном его связывала личная привязанность. Немыслимо было оставить их этим непредсказуемым людям. Даже нельзя быть уверенным, что кто-то накормит животных, когда Якоба не будет рядом…

Тишина в усадьбе продолжалась несколько часов, пока на скотный двор не вбежала Корина из хозяйственного отдела.

— Весь персонал собирается в столовой!

— Но почему об этом сообщаешь ты?

— Я — новая секретарша Франца. Поспеши, Якоб.

— Черт, как быстро все меняется… А что случилось с Мадде?

В глубине души Якоб надеялся, что Мадде, по крайней мере, не отправят на скотный двор, так что ему не придется возиться с ней.

— Понятия не имею, но Франц наверняка расскажет.

Они вместе побежали в столовую. По пути Якоб косился на Корину. Она явно нервничала — предвидела, что их всех ожидает. Но она точно во вкусе Освальда — тоненькая, почти анорексичка. Ей всего семнадцать — созревшее яблочко, которое Освальд с удовольствием сорвет с ветки, — и красивая, но не такая крутая, как была София. Якоб задумался, долго ли Корина сможет выдерживать давление в офисе Освальда.

Когда они вошли, в столовой царила мертвая тишина. К ним обернулись несколько раздраженных лиц. Почти все стулья оказались заняты, так что Якобу с Кориной пришлось сесть впереди.

Освальд уже был на месте. Он стоял, прислонившись к кафедре, с которой обычно произносил свои обращения. Не удостоил их даже взглядом, когда они прошли внутрь и уселись на свободных стульях. Якоб задумался, знает ли Освальд о его существовании. Они ни разу не беседовали с глазу на глаз. И от этого Якоб еще больше боялся Освальда. Казалось, в тот день, когда тот направит свой взгляд на Якоба, он сразу прочтет все его мысли.

— Все собрались? — Освальд посмотрел на Корину, которая, кивнув, громко сглотнула.

И тут же он начал кричать на них. Так громко, что несколько человек вскочили, вытянувшись в струнку, как солдаты. Это было нечто новенькое — Освальд обычно начинал свои выступления мягким тоном, поначалу роняя несколько саркастических комментариев, прежде чем перейти к делу. Но теперь он сразу начал орать.

— Вы как стадо глупых заблудших гусей! Ни на кого здесь я не могу положиться. Вы совсем не соображаете, чего я от вас хочу!

Он сделал паузу, чтобы сделать вдох.

— Не знаю, что я с вами сделаю… Вы для меня лишь обуза, гигантская пиявка, выпивающая из меня все соки…

Слыша рядом с собой нервное дыхание Корины, Якоб заметил, что костяшки ее пальцев побелели, когда она вцепилась в ручки стула. Бедная девчонка! Но тут он почувствовал, что каким-то загадочным образом оказался в стороне от всего, что происходит в зале: теперь, когда он поговорил с Симоном, когда он знает, что за высокой стеной есть жизнь…

Некоторое время Освальд стоял молча, разглядывая их. Покачал головой. В зале все опустили головы от стыда. Тут он начал снова — заговорил так быстро, что Якоб едва различал слова. Голос Освальда зазвучал на пол-октавы выше, жестко и раздраженно.

Разве не подразумевалось само собой, что жилые домики должны быть готовы к приему гостей, когда он вернется домой? Да знают ли они, сколько писем он получал в тюрьме? Пачками, сотнями — каждый день, со всего света. И все, кто писал ему, хотели узнать побольше о философии «Виа Терра». Здесь хоть кто-нибудь представляет себе, насколько велик интерес к «Виа Терра» в мире? Знают ли они, сколько экземпляров его книги распродано? Нет? Он так и думал. Понимают ли они, что ему плевать с высокой горы на отполированные ручки? Да еще и Анна сбежала, прямо у них из-под носа… А охранники храпели у себя в будке, как обычно… Две вещи он просил сделать, пока его нет: привести в порядок жилые домики и заткнуть Софию Бауман. Одного-единственного человека. Хотя в ней, пожалуй, больше драйва, чем в них во всех, вместе взятых, это он вынужден признать. Но даже с этим они не справились. Так что теперь ему остается одно: разгребать все самому. Как ему всегда в конечном итоге и приходится делать. Кстати, Мадде будет прыгать с Дьяволовой скалы утром, днем и вечером, пока не сможет сформулировать хоть одно вразумительное предложение.

А теперь пора засучить рукава. Потому что гости повалят валом. Через две недели он намерен открыть ворота. И тогда для их же блага будет лучше, чтобы все было в идеальном порядке. А эту нелепую собаку, которую они приволокли сюда, он собственноручно застрелит.

На этой завершающей ноте Освальд вышел из зала, а Корина засеменила следом. Якоб остался сидеть на своем стуле, не в силах справиться с комом в горле. Даже когда остальные начали покидать столовую, он не мог заставить себя подняться. Впереди две недели адского труда. Якоб понимал, что уже сегодня ему придется ползать на коленях, натирая полы в жилых домиках. Он чуть не плакал от усталости и разочарования.

В большой столовой он теперь остался один. Здесь внутри было тихо, но во дворе уже звучали тревожные выкрики в духе «свистать всех наверх». Потому что теперь предстояло убираться и вылизывать домики, пока Освальд не удовлетворится. Якоб от души надеялся, что охранники не станут перегибать палку и стрелять в бедного пса. Иногда Освальд только грозится, с ним ни в чем нельзя быть уверенным. Наверное, надо спрятать собаку в хлеву, пока все не успокоится…

За его спиной открылась дверь. Якоб медленно обернулся. Там стоял Буссе.

— Якоб, сегодня ночью будем делать уборку…

Тот только покачал головой. Буссе подошел к нему.

— Почему ты тут сидишь?

— Пытаюсь понять, как мне теперь заботиться о животных — им нужно давать корм, чистить загоны и все такое… Я просто не могу бросить их на произвол судьбы.

— Ну, тогда так и сделай.

— Что?

— Пойди и займись животными. Я тебя прикрою. Если кто-нибудь спросит, я скажу, что ты заболел. Нам же не нужны эпидемии, сейчас, когда вернулся Франц.

Якоб, не веря своим ушам, уставился на Буссе. Тот стал похожим на тень: красные глаза, сальные нерасчесанные волосы, двухдневная щетина, серовато-бледная кожа. С ним явно не всё в порядке. Теперь, когда снова появился Освальд, в его будущем нет ни проблеска света. Именно Буссе нес ответственность за персонал, и после той выволочки, которая только что имела место, легко было ожидать, что ему тоже скоро придется прыгать со скалы вместе с Мадде — утром, днем и вечером.

Однако в глазах у Буссе Якоб разглядел и нечто новое. Неуместное спокойствие. Отсутствие остервенения и истерики.

Он моментально догадался.

Это была почти та же самая телепатия, как с коровами.

— Я скажу тебе кое-что, прежде чем пойду к животным.

— Да, и что же? — спросил Буссе.

— Есть способ. Это все, что я могу сказать. Так что не спрашивай больше.

— Меня интересует эта концепция, — ответил Буссе.

Якоб подумал, что их разговор совершенно магический — они стоят и беседуют, прекрасно понимая мысли друг друга, и при этом ухватиться не за что; ни одного слова, которое может быть использовано против них, — только удивительное бессловесное взаимопонимание.

— Через две недели. Тогда будет шанс.

— Подай мне знак.

— Хорошо. Я пошел в хлев. Спасибо, что прикрываешь меня.

38

Пока София ехала в поезде из аэропорта, небо начало хмуриться. Тучи отяжелели от дождя, но из-за них то и дело выглядывало солнце, и его лучи пробегали по ее лицу. София уже скучала по Симону. Хотела, чтобы он поскорее добрался до Туманного острова, чтобы она могла позвонить ему и поговорить с ним. Внезапно София заскучала по Швеции. Здесь, в Калифорнии, словно всегда царили весна и лето. Софии же не хватало суровой осени и снежной зимы, и еще она тосковала по родителям и друзьям — так, что сдавливало грудь.

С Беньямином она пока не поговорила. Он послал ей сообщение, в котором написал, что она может поступать так, как считает нужным, что они выяснят отношения, когда она приедет домой. «Выяснят отношения». Словно это такое дело, которое можно просто взять и сделать, как приготовить чашку кофе, — и потом все станет хорошо… В сообщении угадывались нотки обиды.

София подумала о Маттиасе — и, должно быть, их сознания тут же соединились, потому что в эту минуту зазвонил телефон и на дисплее появилось его имя.

— Твой друг уехал?

— Да, я еду в поезде из аэропорта. А что?

— Я стою у твоей квартиры.

— Что ты там делаешь?

— Я так скучал по тебе всю неделю…

— В квартиру я тебя пустить не могу.

— Почему?

— Я тебя пока не знаю. Не знаю, можно ли на тебя положиться.

— Или же ты не можешь положиться на себя. В смысле — если останешься со мной наедине.

София дала отбой — прежде всего желая скрыть, как ее возбуждает, когда он так говорит. Должно быть, это слышно по ее голосу. Она задалась вопросом, готов ли Маттиас пойти до конца, если она его впустит. Или у него есть другой план и он пригласит ее в какое-нибудь интересное место. Оба варианта щекотали нервы, казались увлекательными.

Она снова набрала его номер.

— Нас прервали. Мы въехали в тоннель.

— Между аэропортом и Пало-Альто нет никаких тоннелей.

— Плевать. Ты можешь зайти, но ненадолго. Потом я должна лечь спать, потому что завтра мне на работу.

* * *

Он сидел у подъезда ее дома, на скамейке у клумбы и маленького фонтана. При виде него София почувствовала себя виноватой — ведь она ведет двойную игру. Она не честна ни с ним, ни с Беньямином. И должна сказать правду.

— У меня в Швеции есть парень. У нас все серьезно.

Маттиас медленно поднялся и подошел к ней.

— Чертов лузер…

— Что? Да ты ничего о нем не знаешь.

— Он полный идиот, что отправил тебя сюда одну. Кто бы он там ни был.

— Меня не интересуют новые отношения.

— Послушай, расслабься. Я не ищу серьезных отношений. Люблю жить, не строя планов.

— Ты можешь подняться ко мне максимум на полчаса. Потом я должна лечь спать. Я очень устала.

— Договорились.

София надеялась, что в лифте кто-нибудь будет, но там оказалось пусто. Стоял острый запах помойки — вероятно, кто-то только что выносил мусор. Маттиас прислонился к стенке лифта, молча разглядывая Софию. Лифт добирался до четвертого этажа целую вечность, но Маттиас не отводил от нее взгляд. София пыталась разглядеть что-нибудь в его глазах, что дало бы ей повод не верить ему, но его взгляд был затуманен, и ей не удавалось проникнуть вглубь. Может быть, страстное желание?.. В животе что-то затрепетало.

Она двинулась впереди него к двери квартиры. Замок не слушался. Маттиас взял у нее ключ и отпер дверь. Ей не хотелось признаваться, что у нее дрожат руки, и она прошипела ему, что могла бы и сама открыть.

Воздух в квартире был горячий и затхлый, так что София распахнула балконную дверь. Казалось, комната издала вздох облегчения, когда в нее полилась прохлада с улицы. Вернувшись в прихожую, София сняла туфли и куртку. Маттиас неподвижно стоял у двери. Протянул ей ключ от квартиры, который она повесила на обычный крючок. Руки больше не дрожали. Вот ей и удалось успокоиться. Теперь она не совершит необдуманных поступков. Всего одна чашка кофе, а затем она отправит его домой… Нужно подумать, сосредоточиться, все взвесить. Что ей известно о нем? Может быть, у него какое-нибудь венерическое заболевание или же он маньяк-убийца… Впрочем, София уже «прогуглила» его. Все, что он рассказал о себе, подтвердилось. Образование, место рождения… У него есть профиль на «Фейсбуке», который вовсе не показался ей подозрительным.

В голове у нее прозвучали слова Эллиса, сказанные им по телефону: «Ты ведь не собираешься вечно хранить верность Беньямину? Из-за этой твоей дурацкой секты ты стала смотреть на жизнь как гребаная монашка».

«Одно маленькое приключение, — подумала София. — А потом помирюсь с Беньямином. Конечно, если он захочет принять меня обратно…»

Она сделала пару шагов вперед, Маттиас последовал за ней. Теперь он стоял совсем близко. Тишина в квартире превратилась в вакуум, словно спрессовывавший их вместе. Он стоял рядом, София ощущала запах его мыла и свежести. Она сделала еще несколько шагов, пытаясь выиграть время, но он тут же оказался у нее за спиной, дыша ей в ухо. София всем телом ощущала его тепло, хотя он почти не касался ее.

Капитулировав, она откинулась назад, опершись на него. Маттиас, чуть подавшись вперед, поцеловал ее в затылок, и она почувствовала, как расслабились мышцы спины. Прочистила горло, намереваясь что-то сказать, поскольку он полностью перехватил инициативу. Но не нашла слов.

Маттиас положил руки ей на плечи; они скользнули ниже к талии, а потом прошлись везде по ее телу, гладя ягодицы, бедра, живот. София замерла; она хотела, чтобы это произошло. Его пальцы скользнули под застежку блузки, погладили ее живот и стали расстегивать пуговицы; сдвинули лифчик, коснулись ее груди. Расстегнули юбку, так что та упала на пол у ее ног, и спустили трусики. Его палец скользнул по внутренней стороне бедра и вошел в нее. Когда она застонала, Маттиас закрыл другой ладонью ей рот. Она попыталась обернуться, но он удержал ее. Прижался сзади к ее телу — кожаная куртка к ее коже, твердый бугорок у него в джинсах к ее ягодицам.

— Стой спокойно, — прошептал он. — Тихо и спокойно.

Солнце нашло щелку в тучах и заглянуло в окно гостиной, сперва ослепив Софию, потом осветив ее обнаженное тело. Его руки снова были везде. По всему телу пробежала дрожь, София не могла стоять спокойно, она просто должна обернуться. Казалось, тело сейчас разорвется на кусочки, если она не сделает что-нибудь. Но Маттиас снова удержал ее до того, как она успела обернуться, — как в танце с хорошо разученными шагами.

— Успокойся. Закрой глаза. Попробуй не смотреть, только чувствовать.

Она слышала, как он раздевается, быстро и нетерпеливо.

Куртка упала на пол; глухие удары, когда он сбросил ботинки; звук расстегиваемого пояса, молнии на джинсах…

София закрыла глаза. Легкий порыв ветра влетел через открытую балконную дверь, и по всему ее телу пошли мурашки. Ее невероятно возбуждало то, что она стоит перед ним совсем голая — перед мужчиной, с которым едва знакома.

Он взял ее за плечи и повернул к дивану, затем подтолкнул вперед. София попыталась лечь, но его рука удержала ее, обхватив талию. Крепко держа ее, Маттиас снял тонкую салфетку, лежавшую на журнальном столике. София тут же догадалась, что он затевает, — хочет завязать ей глаза. «Какая наглость, — подумала она. — Сделать такое в самый первый раз!» Маттиас повернул ее, положил спиной на диван, вытянул ее ноги. Теперь она полностью зависела от него, различая через тонкую ткань лишь слабые очертания его фигуры, опустившейся на нее, как покрывало.

В эту минуту стало почти темно; в окно отчаянно забарабанил дождь, мощно и неудержимо. От напряжения у Софии перехватило дыхание. Она протянула руки, чтобы обнять Маттиаса, установить контакт, но он нежно убрал их.

— Ты будешь только ощущать, что я с тобой делаю. Не смотреть, не прикасаться.

И снова два пальца скользнули по внутренней стороне ее бедра и вошли в нее, так что она издала негромкий стон. Его руки ласкали ее везде, прикасаясь к самым неожиданным местам. Его язык — на ее животе, на бедре, внутри… Только войдя в нее, он сорвал повязку.

— Посмотри на меня!

Глаза у него были совершенно безумные. Жилистые руки с напрягшимися мышцами, бисеринки пота на груди. Он выругался и выкрикнул ее имя; это звучало дико и прекрасно.

…Когда эти восхитительные мгновения закончились, она была настолько измождена, что мгновенно заснула. Тело, только что натянутое, как лук, превратилось в мягкую бесформенную кучу. София попыталась открыть рот и что-то сказать, но не смогла выжать из себя ни звука.

* * *

Должно быть, она проспала довольно долго — когда проснулась, в комнате было совершенно темно. Дождь по-прежнему барабанил в окно. Салфетка, которой были завязаны ее глаза, снова лежала на столике — помятая, но аккуратно водворенная на место. София была укрыта одеялом, балконная дверь закрыта. Она тут же догадалась, что Маттиас ушел. В квартире звенела пустота. Даже запаха никакого не осталось.

Поднявшись с дивана, София почувствовала, что ужасно хочет пить. Подошла к холодильнику и выпила сок прямо из пакета, покрывшись потом, хотя в комнате было прохладно. Внутри ее боролись противоречивые чувства — чувство вины и глубинное сексуальное возбуждение. Ей показалось странным, что он покинул ее вот так, не сказав ни слова. В эту секунду зазвонил мобильный телефон.

— Не хотел тебя будить. Ты так мирно спала…

— Я только что проснулась.

— Тогда ты проспала больше трех часов.

— Проклятие! Я совсем вырубилась.

— Два месяца.

— Что?

— Через два месяца я уезжаю обратно в Швецию.

— И что?

— Я подумал, что надо с толком использовать это время. А там посмотрим. Уже представляю себе все, что мне хочется сделать с тобой…

По ее телу пробежала дрожь. В голове зазвучали предупредительные сигналы. Его стремление доминировать. Подчинение, которое, как ей казалось, ей совершенно чуждо. Но сейчас при мысли о его руках Софию охватывала приятная дрожь. Ее двойственное чувство к нему возбуждало само по себе. Словно ее притягивали к себе два противоположных полюса — так, что посредине трещали искры.

«Он опасен, этот Маттиас, — подумала она. — Восхитительно опасен, когда речь идет о сексе. И наверняка совершенно безопасен в других отношениях».

— Ты слушаешь, София?

— Завтра я работаю.

— А в выходные?

Она сделала паузу и наконец ответила:

— В выходные я свободна. Можем встретиться.

39

Над усадьбой повисла тишина. Симон помнил, как тяжело приходится после нескольких суток работы без сна. Запах пота в спальнях. Когда каждая минута настолько бесценна, что все валятся в постель, даже не приняв душ. Кислый запах несвежего дыхания, утомленный храп…

Несмотря на конец апреля, на улице было холодно. Только что прошел мощный весенний дождь, и под куртку пробиралась сырость. В такой вечер Симон предпочел бы вообще не выходить из дома. Но сегодня у него не было выбора. Долг зовет — или приключения… это уж как посмотреть. В будке охранников горел свет, поэтому он пошел кружным путем, соблюдая особую осторожность. Некоторое время неподвижно стоял у калитки, желая удостовериться, что это не ловушка. То, что должно произойти, — почти невероятно. Но все было тихо, только капли падали с веток деревьев. Потом раздался негромкий шепот, похожий на шелест листьев.

Они пришли.

Открыв калитку, он тут же увидел их. Они стояли всего в паре метров от дуба, за которым обычно прятался Симон. Когда тот сделал шаг вперед, Буссе попятился.

— Черт, это и правда ты! — прошептал он.

Буссе стоял перед ним в форменной рубашке, без куртки, с небольшим рюкзаком через плечо. В его глазах Симон увидел тревогу. Не только холод заставлял его дрожать.

— Ты уверен, что хочешь это сделать? — спросил Симон.

— Уверен. Больше не могу.

Симон повернулся к Якобу.

— Что там происходит? Сколько у нас времени?

— Всем разрешили поспать после целой недели без сна. Жилые домики должны быть готовы к приему гостей через несколько дней. Но сейчас все дрыхнут. Если вы не потревожите сигнализацию, вас никто не заметит. Стен сидит в будке, пойду отвлеку его… Но и он наверняка дрыхнет.

У Симона возникло желание схватить Якоба и увести с собой. Подумать только, как тот выдерживает все это… Словно прочитав его мысли, Якоб ответил:

— Скоро. Но сейчас очередь Буссе.

* * *

Они шли по лесу, пока не оказались за пределами видимости из усадьбы. Симон заметил, что Буссе хромает.

— Ты что, повредил ногу?

— Да нет, ничего особенного. Ударился немножко…

— Что случилось?

— Поскользнулся на камнях перед ледяным купанием.

— Что за ледяное купание?

— Это новое наказание для тех, кто не справился с работой, пока не было Франца. Мы идем к скалам и окунаемся в воду. Каждый день. Под охраной.

— Черт возьми, Буссе! Это же опасно для жизни. Вода ледяная.

— Франц говорит, что даже дряхлые старики могут окунаться в прорубь.

— Да, но потом они отогреваются в бане, и к тому же спят по ночам… Он совсем спятил — ты что, не понимаешь?

— Наверное, ты прав.

* * *

Первые дни в домике Симона Буссе сидел как парализованный. Этот сгусток энергии, носившийся по территории «Виа Терра», самый фанатичный последователь, работавший больше всех, самый преданный, сидел теперь молчаливый, как рыба, на диване у Симона и смотрел в одну точку. Но Симон понимал: Буссе не за что было зацепиться. По другую сторону каменной стены у него не было своей жизни. Симон знал историю Буссе. Его родители погибли в автокатастрофе, когда тому было четыре года. После этого он жил в нескольких приемных семьях, а в подростковые годы связался с преступными группировками. Освальд завербовал его после одного своего выступления. Позднее он говорил, что его привлекла преданность во взгляде Буссе.

«Виа Терра» стала для него своего рода перерождением. Он был буквально воплощением секты; энергичный и верный Освальду, стал его правой рукой. Но все это было до того, как Освальд стал сердиться на него, — а рано или поздно он начинал сердиться на всех. Симон знал, что Буссе пришлось вынести бесчисленное количество насмешливых прозвищ и выволочек, к тому же Освальд несколько раз бил его.

Симон подумал, что человека можно освободить — но освободить для чего-то, а не в полную пустоту. Для Буссе же не существовало мира за пределами усадьбы.

Поначалу он, как и Анна, почти все время спал и жадно ел. На третий день начал беспрерывно говорить. В целом Буссе рассказывал то же самое, что и Анна, только добавил еще про то, что произошло после возвращения Освальда. Первой мишенью для его гнева стала Мадлен, а потом и сам Буссе. Самым ужасным было то, когда Освальд заставил их целые сутки просидеть неподвижно на стульях, в то время как другие стерегли их и лили на них воду, когда они отключались. Предполагалось, что в ходе наказания виновные обдумывают последствия своих безответственных поступков.

Симон мог легко сказать Буссе, что тот рассказывает о вещах совершенно диких и должен уже и сам это понять. Но он знал, что Буссе все еще сомневается и что должен сам сделать выводы. Этот процесс невозможно ускорить.

Симон старался сделать так, чтобы Буссе каждый день выходил на территорию пансионата подышать свежим воздухом. Задача не из легких — за ним охотились. И не пару дней, как за Анной, а целую неделю: мотоциклы, гонявшие взад-вперед по дороге, возгласы и крики из леса, который прочесывали несколько раз охранники, приходившие в пансионат…

Инга терпеливо объясняла, что у нее действительно нет никакого беглеца. Но в домик Симона так никто и не заглянул, что слегка сбило его с толку.

* * *

Писать и читать Буссе умел не особо, так что Симон не стал давать ему книги. Вместо этого посадил его за компьютер, дав полазить по интернету. На пятый день Буссе проснулся необычно бодрым.

— Знаешь, полное безумие, что я терпел все это дерьмо. Только вот куда мне теперь податься? Если меня найдут, то поступят со мной еще хуже, чем с Софией.

— Кстати, расскажи мне о проекте «София Бауман».

Буссе вздрогнул.

— А ты-то как про это узнал?

— Плевать. Рассказывай.

— Это был проект, цель оторого была заставить Софию замолчать. Затравить ее настолько, чтобы она никогда больше не решилась выступать против Франца.

— Ты сам этим занимался?

— Поначалу — да. Бенни, Стен и я. Но Франц пришел в бешенство, узнав о некоторых вещах, которые мы сделали. Короче, мы немного перестарались, когда написали на ее двери «потаскуха» и все такое. Это совершенно не в духе Франца. Тогда в «Виа Терра» приехала Каллини и устроила нам выволочку, тем самым голосом… короче, хорошего мало. А потом отправила Бенни и Стена на «Покаяние». Франц пообещал сам заняться этим делом, когда освободится. Так он и сделал, как ты слышал.

— А что еще вы делали?

— В основном всякие штуки в интернете. Из будки охранников. С нами работал один хакер… Ну и еще этот резиновый член, который мы послали ее соседке-старушке.

— Тьфу, какая гадость, Буссе… А собака?

— Какая собака? Та, которую приволок Бенни?

Симон издал вздох облегчения.

— Нет, другая собака. Ладно, неважно… Послушай, мне кажется, ты должен сообщить обо всем этом в полицию.

Буссе побледнел.

— Симон, умоляю тебя! Этого я никогда не смогу сделать. Это все равно что заявить на самого себя — я же по самые уши в дерьме, во всем участвовал… Да и какое это имеет значение теперь, когда София в США?

— Что? Так ему известно, что она там?

— Да, Мадде рассказала как-то на общем сборе. Заявила, что София сбежала, поджав хвост. Это звучало как победа. По крайней мере, для «Виа Терра».

— Но она ничего не слышала от них с тех пор, как перебралась туда.

— Да, но Франц ее не забыл, в этом можешь быть совершенно уверен.

— Буссе, почему он так зациклился на Софии?

— Разве не очевидно? Она устроила ему веселую жизнь.

— Это да, но мне кажется, есть что-то еще. Просто печенкой чую.

Буссе задумался.

— Помнишь тот раз, когда София и Беньямин собирались сбежать?

Естественно, Симон помнил эту историю. Освальд поставил камеры в комнате Софии и Беньямина — и застиг их, когда они обсуждали план побега.

— После этого Франц вызвал меня на беседу. Он сказал, что София должна находиться под особым наблюдением, что ей не разрешается покидать территорию и что она — важная часть его планов на будущее. Больше я ничего не знаю.

— Да, но почему он не выбросил ее из головы, когда она уехала за границу?

— Не знаю, что тебе ответить, Симон. Может быть, ему надоело играть в кошки-мышки… Рано или поздно ему всё и вся надоедает.

Симон подумал о Софии, которая наконец-то проявилась пару дней назад. На его сообщения она не отвечала. Когда наконец позвонила, он понял почему. Она завела роман с этим Маттиасом и по каким-то загадочным причинам стыдилась этого перед Симоном. Сказала, что это все ненадолго и она выяснит отношения с Беньямином, когда вернется домой. На что Симон ответил, что он ей не папочка и пусть она поступает, как считает нужным. Тем не менее он почему-то испытал раздражение.

Сообщение о том, что Освальд знает о ее местонахождении, сразу вызвало у Симона приступ паранойи. Он почувствовал, что надо сменить тему.

— Буссе, мы должны подумать о том, куда тебе двигаться дальше.

— Я готов делать все, что угодно, только б они меня не нашли. Где я могу спрятаться? У меня такое чувство, словно я использую тебя, Симон, но у меня нет ни гроша. С чего мне начать? Наверное, я должен подыскать себе работу…