Никому не скажем Резник Юлия

Глава 13

Ева. Двенадцать лет назад.

Я просто не слышу, когда Кит мне звонит. Вокруг жужжат вытяжки, шумит миксер, переговариваются и над чем-то смеются тетки-кондитеры, а я из последних сил заставляю себя собраться и не уснуть прямо здесь, в цеху.

— Ева! Пойдем, перекурим? Никуда твои булки не денутся, — окликает меня Елизавета Марковна — старшая в нашей смене.

— Тесто сядет… — вяло протестую я.

— Не сядет. Давай. Тебе отдохнуть надо.

Решительно киваю, стаскиваю с рук перчатки и плетусь из цеха вслед за всеми. Я не курю, и то, что для моих коллег перекур, для меня — лишняя возможность перевести дух. Выпить чаю и съесть какую-нибудь булку из тех, что по какой-то причине забраковали в продажу. В общем, передохнуть. Просто сесть на стул, вытянуть гудящие ноги и, откинувшись затылком на покрытую прохладным кафелем стену, провести вот так пару минут, ни о чем не думая.

Кажется, я все же уснула. Потому что упустила момент, когда тетки вернулись в подсобку. Расселись кто куда: кто на стул, кто на перевернутый деревянный ящик, включили электрический чайник.

— На, вот… Съешь котлетку. Совсем на тебе лица нет.

— Ой, ну, что вы, Елизавета Марковна…

— Ешь-ешь! Одни глазищи, вон, остались! Совсем тебя замордовали в этом институте.

— Да пусть спасибо скажет, что вообще куда-нибудь поступила. Бабка-то ее, небось, дьяволу душу продала, чтобы внучка сдала экзамены. А, Евангелина? Колись! У тебя были ответы?

Чувствую, как жар растекается по щекам, в то время как телом, напротив, проносится легкий озноб. Обхватываю обеими руками чашку, и, глядя строго перед собой, подношу к губам.

— Ира! Отстань от девочки! — одергивает Ирину Васильевну Елизавета. Я склоняю голову еще ниже.

— А что сразу Ира?! Из-за таких, как она, нормальные дети никуда не могут пробиться! Моя Машка два года с репетиторами занималась! На медаль шла. Я, знаешь, сколько денег этим репетиторам отдала? Знаешь?! Только на них и работала. Спину гнула. А эта… она ж на уроках два слова связать не могла. И если бы не бабушка, мы все прекрасно знаем, где бы она была, да, девочки?!

Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Остальные «девочки» не имели понятия, о чем она вообще говорит. Откуда им было знать, как я училась? Вот Ирина… да. Мы с ее Машкой в одном классе были. И обвинения ее… они ведь совсем не голословные. Все догадывались, как я набрала на экзаменах такие высокие баллы. Вот только доказать этого не могли.

— Бабка-то ее в школе работала. Ходила по учителям, унижалась, в глаза лезла. Помогите сиротке… Поставьте хоть четверочку в четверти! Сто процентов, она и результаты экзаменов подтасовала. А, Ева? Колись!

Молча доедаю ставшую вдруг безвкусной котлету. Запиваю остатками чая и иду к раковине, чтобы сполоснуть чашку.

Моя спина прямая, как натянутая струна. Руки немного подрагивают. Самое паршивое, что я могу понять эту злобную тетку. Для нее я — зарвавшаяся выскочка. Все мы знаем, как я училась, да… И судим, не разбираясь в причинах. А ведь я никогда не была тупой. Просто в восьмом классе я слегла с воспалением легких. Больше месяца провела на больничном, а когда вернулась в школу, то серьезно отстала от программы. На репетиторов денег не было. Да и кинулись мы не сразу, посчитав, что как-то оно нагонется. Но не вышло. Одно цепляло другое, и в какой-то момент я поняла, что не понимаю ничего из того, о чем говорит учитель. Еще хуже стало, когда я после девятого класса взялась за подработку. Бабушка работала в школе уборщицей, заработанных ею денег и пенсии нам не хватало, и я больше не могла тратить время на такую ерунду, как уроки. Я сосредоточилась на выживании.

Мою чашку, возвращаю на стол и выхожу из подсобки через черный ход, который ведет на улицу. На дворе поздняя ночь и довольно прохладно. Ежусь, обхватываю себя руками и сажусь на сваленные у стены поддоны. Задираю лицо к черному покрывалу неба. Так странно. Ни звезд, ни луны. Беспросветная темень, которую разбавляет лишь электрический свет, льющийся из узенького окна подсобки. Вот тогда я и достаю телефон, чтобы проверить, сколько времени осталось до конца смены. Вижу не отвеченный от Кита. Судорожно жму на контакт, чтобы узнать, что прошло уже четыре часа с тех пор, как он звонил. Чертыхаюсь, потому что перезванивать — смысла нет, поздно! Да и денег на счету нет тоже.

Растираю лицо ладонями. Сердце подпрыгивает, звук отдает в уши. Эмоции кипят, наполняя меня до краев. Кажется, еще совсем чуть-чуть, и они прольются через край, растекаясь лужей по усыпавшей за ночь двор листве. Приказываю себе успокоиться. Нельзя мне в него влюбляться. Нельзя… Но с каждым разом почему-то мне все трудней от него отстраняться. Меня покоряет его настойчивость. И какая-то человечность, что ли. Человечность, с которой лично мне не так часто приходится сталкиваться.

— Ну, что ты тут сидишь? Давай, глупая, возвращайся, пока не заболела. Не обращай ты внимания на эту черноротую.

Завидно ей…

Киваю головой и ворочу взгляд, наполненный отвращением к себе. Ведь все, в чем меня обвиняют — правда. И обижаться мне не на что и не на кого. Я действительно обманщица и преступница. Голос совести звучит в моей голове так громко, что заглушить его может разве что голос страха. Я до жути боюсь, что правда всплывет наружу, и моя бабуля пострадает за то, что раздобыла для меня верные варианты ответов.

На автомате возвращаюсь в цех и молча дорабатываю смену. Времени на то, чтобы заехать домой перед институтом, у меня нет. Поэтому я принимаю душ, переодеваюсь и устраиваюсь на уютном диванчике в подсобке, чтобы почитать конспекты. Но моим планам не суждено сбыться. Я засыпаю, едва открыв нужный параграф.

В общем, на семинар я прихожу мало того, что с опозданием, так еще и абсолютно не подготовленной. Не знаю, может быть, если бы не опоздание, меня бы и пронесло. А так, конечно, препод не упустил возможности вызвать меня к доске.

— Что же касается функции государства и права, то нам о ней расскажет… нам о ней расскажет Евангелина Гонсалес.

Прошу!

Поднимаюсь из-за парты. Спину жгут десятки насмешливых взглядов. Где-то там, среди них — пристальный взгляд Кита. Я знаю, я чувствую…

— Так какие основные функции государства и права вам известны?

Молчу. Силюсь вспомнить хоть что-то, но… Не могу. Потому что отовсюду до меня доносятся звуки травли.

Улюлюканье и насмешки.

— Юрий Александрович, можно я отвечу? — вклинивается напряженный голос Кита.

— Но вопрос адресован госпоже Гонсалес.

— Я не знаю…

— Что, простите?

— Я не знаю ответа на этот вопрос.

Препод хмурится. Сводит брови и сверлит меня тяжелым взглядом. Этот взгляд будто давит на мои плечи. Не дожидаясь разрешения, я возвращаюсь за парту. Утыкаюсь взглядом в тетрадку и усилием воли заставляю себя отстраниться от происходящего. Но все равно мне до тошноты стыдно. Не знаю, что Кит обо мне подумает. Мне задали довольно простой вопрос. На который он сам ответил с легкостью и без запинки. Я же двух слов связать не смогла. И это только первая пара. К остальным трем я тоже не готова. Желание сбежать, чтобы не позориться, становится просто непреодолимым. Но я, мужественно сцепив зубы, держусь. И день, который начинается хуже некуда, уверенно следует своим курсом прямёхонько в ад. Ад семинара по английскому. Тут меня не мучают сильно, но среди свободно говорящих на английском ребят я и без этого чувствую себя посмешищем. Я стесняюсь своего произношения, боюсь перепутать слова и молчу даже там, где могу ответить.

— Ну же, Ева! — подбадривает меня преподавательница. — Давай попробуем разобрать этот текст.

Улыбаюсь в ответ и, пересилив себя, утыкаюсь в учебник.

— А Ева у нас на испанском специализируется, да, Ева? — смеется Прохорова. Втягиваю голову в плечи. Англичанка смущенно мне улыбается:

— Как интересно. Испанский — довольно перспективное направление.

Она такая милая, что я не могу не признаться:

— Я не знаю испанского, Анна Валентиновна.

Остаток лекции меня не трогают. Да уже и не надо. Я и так чувствую себя хуже некуда. Моя самооценка на нуле. И я не могу её поднять, как ни стараюсь убедить себя, что ничем не хуже других. Не глупее. Просто… ну, не повезло мне, чего уж.

Звонок звенит, как спасение. Но я не тороплюсь выходить. Жду, пока все выйдут, подхватываю рюкзак.

— Ева?

Замираю у двери. Поднимаю ресницы.

— Да?

— У нас при кафедре действует английский клуб. Это совершенно бесплатно, и ты могла бы подтянуть язык на встречах.

— Спасибо большое. Я… учту.

Учла бы… Если бы у меня оставалось время на то, чтобы посещать встречи клуба.

Я выхожу из аудитории, как всегда, распрямив плечи, глядя прямо перед собой. Если я надеялась, что после случившегося Кит оставит меня в покое, то я ошиблась. Он дожидался меня, сидя на подоконнике. И я совершенно не хочу испытывать того, что испытываю, глядя в его глаза. Но разве могу этому противостоять? Разве могу, господи?! Я почти решаюсь к нему подойти, когда меня опережают.

— Привет, Ник… А я весь день тебя выглядываю. Ты так и не написал, как вчера добрался домой. Я переживала.

Ах, ты ж, черт! Ах, ты ж, черт… Черт! Черт! Черт… Ну, вот, скажи, Ева, на что ты рассчитывала? На то, что такой, как Никита, не найдет, с кем провести время?

Пячусь, как идиотка. Кит растерянно косится на Леру, спрыгивает с подоконника, а я… я просто разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и ухожу прочь, пока окончательно не сломалась. В спину камнями летит голос Никиты, который, очевидно, увязался за мной. Прибавляю шагу. Бегу вниз по ступенькам, через огромный и гулкий холл.

— Стой! Да стой же! — звучат уже такие знакомые слова за спиной. Но если раньше я почему-то им подчинялась, сейчас лишь прибавляю ходу. И пусть я уже бегу, расталкивая прохожих — плевать. Это необъяснимо. Я стойкая закаленная девочка. Но… сейчас меня рвет на части. Обида и злость на себя, на судьбу становятся нестерпимыми.

— Стой!

Кит таки догоняет меня и оттаскивает от края бордюра. Только сейчас понимаю, что горит красный, и я чуть было не выбежала под колеса проезжающих мимо машин. А может, зря?! Зря не побежала… А вот хрен вам всем! Я так просто не сдамся! Со злостью вырываю локоть из захвата Кита и поднимаю лицо. Глядя Кошелеву в глаза, я хочу спросить, какого черта ему от меня надо, открываю рот, который в то же мгновение накрывают его обжигающе-горячие губы. И меня будто уносит. Я не слышу шума шин, гула моторов, я не вижу ни лиц, ни домов… Я всхлипываю. Поднимаюсь на носочки, обхватываю ладонями его лицо, скольжу пальцами ниже и, ухватив за лацканы его шикарный наверняка дизайнерский пиджак, максимально углубляю наш поцелуй.

— Совсем ополоумели! — сквозь плотное кружево оплетшего нас сумасшествия доносится старческий скрипучий голос. Я медленно отстраняюсь от Кита. Поднимаю ресницы и ловлю его ошалевший, подернутый чувственной поволокой, взгляд. Кто-то толкает меня в спину, и я едва на него не падаю. Кит перехватывает мою ладонь и отводит прочь от перехода.

— У нас с Лерой ничего не было. Мы просто тусовались вместе с Бестужевым, а она была в той компании.

Киваю головой и вновь опускаю взгляд. После всего, что произошло, меня накрывает волной отката. Даже колени дрожат. Ну, не дерьмо ли?

— Ты не обязан передо мной отчитываться, — я заставляю себя сказать то, что должна. То, что считаю правильным и честным по отношению к Киту.

— Это мне решать. Ты же моя… девушка, так?

Его слова — это, наверное, то, что мне нужно услышать, во что бы то ни стало. И пофиг, что они звучат не слишком уверенно. Иначе и быть не может. Наверное… В конце концов, Кит не дурак и прекрасно понимает, чем для него может обернуться наша связь. И то, что, даже осознавая это, он от меня не отказывается — это так круто! Но одновременно пугающе… Будто я понимаю то, что Кит взял на себя больше, чем сможет унести, а до него самого это пока еще не доходит.

— Этого не поймут, Кит. Того, что мы с тобой вместе…

— Ну, и плевать на них!

— Нет… Давай мы просто никому не скажем?

Глава 14

Ева. Настоящее.

Нет, я, конечно, была готова к тому, что в Китае запрещены все привычные мне средства интернет-коммуникаций, и еще до отъезда скачала ви-чат1 но, признаться, до конца рассчитывала на чудо VPN-технологий2. Но мне не везет. В Пекине проходит какой-то важный саммит, и меры интернет-безопасности усилены настолько, что обойти блокировку у меня не получилось ни в первый день, ни на второй, ни на третий. Я в отчаянии обновляла ленту. Инстаграм, Ютьюб… Ничего. В почте и той затишье. Мой телефон — молчит. И для такого человека, как я, это неудобно просто до жути. Я по привычке то и дело бросаю взгляды на экран своего смарта, но результата нет. Странное чувство. Вещи, которые до этого мне казались обыденными, здесь обретают огромную ценность.

Чтобы сообщить домашним, что я нормально добралась, приходится им звонить. Стоимость разговора кусается. И мы обмениваемся буквально парой слов.

— Лен, привет. Это я. У меня все нормально. Мастер-класс в два и завтра в десять. Как вы? Как Женька?

Справляетесь?

— Да все нормально.

— Скажи ему, чтобы не засиживался за компом и не вздумал донатить3 игру! Я почему-то не могу до него дозвониться.

— Все скажу, не беспокойся!

— И поцелую его. Передай, что люблю! А лучше передай ему трубку…

Да-да, знаю. Я свихнувшаяся мамаша. И ничего не могу с этим поделать. Я не так часто уезжала из дома и раньше, но всегда была спокойна за сына, потому что рядом с ним оставался отец. Теперь же — все совсем по-другому. Мое сердце не на месте. Я с большим трудом заставляю себя сосредоточиться на работе. Потому что именно за этим я здесь. А после мастер-классов выхожу в огромный шумный, затянутый плотной пеленой смога мегаполис и брожу, задрав голову, любуясь его невероятной футуристической архитектурой. Почему-то именно здесь, в Китае, с его безумными технологиями и скоростями, я как-то особенно остро чувствую то, как сильно увязла в прошлом. Жизнь меняется, бежит вперед, опережая время, и я вроде тоже куда-то бегу, но стоит Киту вновь появиться на моем горизонте, и меня отбрасывает на годы назад. Я снова превращаюсь в ту маленькую влюбленную в него до одури девочку… Сердце которой он вынул из грудной клетки и растоптал.

Еще никогда я не ждала своего возвращения домой так сильно. Еще никогда я так его не боялась.

Прилетев, первым делом заказываю Убер, бросаю короткий взгляд на телефон, с каким-то неверием даже наблюдая за тем, как тот ожил. Посыпались оповещения, замигали иконками не отвеченные. Двести три сообщения в почте.

Пятьсот восемьдесят шесть в Ватсап. Первым открываю сообщения от ассистентки. Лена пишет, чтобы я позвонила ей, когда прилечу. Но времени — третий час ночи. Зачем мне ее будить? Проснется завтра утром — а я тут как тут.

Не дожидаясь, пока такси приедет, выхожу из здания аэропорта. Погода — дрянь. Снег с дождем, пробирающий до костей ветер, но, по крайней мере, мне есть чем дышать. А после Пекина — это прям кайф. Приложение оповещает о том, что машина подъехала. Засовываю телефон в карман, вытаскиваю ручку небольшого чемодана — я путешествовала налегке, и, вжав голову в плечи, бегу к действительно уже ожидающей меня Шкоде.

Доезжаем удивительно быстро. Дороги непривычно пустынны, видимо, по случаю надвигающегося понедельника.

Расплачиваюсь с водителем, пока еду в лифте — оцениваю поездку, все еще не веря, что привычная жизнь вернулась.

Успеваю даже открыть Инсту, чтобы проверить, что Лена успела запостить там за время моего отсутствия, но лифт останавливается, и я откладываю это дело до лучших времен. Стараюсь не шуметь, открываю своим ключом дверь. В квартире темно и тихо. Осторожно отставляю чемодан, сажусь на обитую кремовой замшей банкетку и с наслаждением вдыхаю знакомый аромат дома. И только потом, собравшись с силами, плетусь в душ. Быстро моюсь, сооружаю на голове тюрбан, натягиваю ночную сорочку и, зевая во весь рот, иду в комнату Женьки. Я ужасно соскучилась по нему. Обычно за день мы обмениваемся десятками сообщений, глупыми картинками или какими-то другими приколами, а тут… я трое суток не получала от него новостей. Он спит на животе, одной рукой обнимая подушку, а вторую вытянув над головой. Склоняюсь над своим большим маленьким сыном. Веду осторожно пальцами по темным взъерошенным волосам и легонько касаюсь губами скулы. В темноте не вижу его лица, но так явно могу представить…

Выпрямляюсь и, погладив его на прощанье еще один раз, выхожу из комнаты. Теперь, когда Женька вырос, я могу больше не опасаться, что наступлю на погремушку или мелкую деталь от Лего, поэтому шагаю уверенно. По дороге в спальню почему-то вспоминаю, как однажды мы с Сашей вот так же зашли в детскую, посмотреть на спящего сына. В то время он был еще совсем маленький, и мы впервые оставили его одного с няней так надолго. Поэтому я волновалась, а вечеринка, на которой мне полагалось развеяться и отдохнуть от домашних забот, превратилась для меня в пытку. И хотя я понимала, что Саша был настроен совсем на другое завершение этого вечера, но когда я первым делом, по возвращении домой, побежала в детскую, он смиренно пошел за мной. А потом с любовью смотрел на меня, склонившуюся над Женькиной кроваткой, и громко смеялся, когда я таки разбудила сына, нечаянно наступив ногой на небрежно брошенный у колыбельки музыкальный коврик.

Саша… Как же так? Почему? Зачем? Ведь все же хорошо было, Саша…

Трясу головой, сбрасывая пестрые обрывки воспоминаний. Задираю край одеяла, забираюсь в кровать и тут же с громким ором вскакиваю, но не тут-то было! Меня стреноживают по рукам и ногам чьим-то сильным телом. На рот ложится рука:

— Тише. Чего ты орешь? Это я.

Телом проносится волна облегчения. Жаркая, обжигающая волна… Я лежу, распластанная на постели, придавленная телом Кита. И чувствую его так остро… Так невозможно остро, что мне становится больно, будто с меня содрали кожу. Во рту пересыхает.

— Какого… черта… ты… здесь… делаешь?

Да! Какого черта? Ты здесь… между моих ног? Так близко, что я ощущаю твою набирающую силу эрекцию. Матерь божья. Я этого не вынесу. Толкаю его ладонями в грудь, но Кит и не думает отстраняться. Напротив. Он ерзает, давая мне сполна ощутить, как на него влияет моя близость.

— Сплю, — хриплый шепот Кита царапает, проникает под кожу, — Разве не видно?

— Почему ты спишь в моем доме? — сглатываю я, но ничего не помогает! Во рту сухо, а вот южнее…

— Я приглядывал за Женькой, пока тебя не было.

— А где Лена?

— Полагаю, что у себя… — Кит склоняется над моим лицом и ведет носом от уха, вдоль линии волос к виску. Делает жадный вдох. Будто мой кислород отбирает… Хриплю под ним, бьюсь. Снова толкаю.

— Слезь с меня, Кит, не то я закричу!

— Почему, сладкая? Ты же хочешь… Я вижу, что хочешь. Послушай, как беснуется твой пульс.

Кит ведет рукой вверх по моей груди, задевает возбужденный сосок, но, к моему разочарованию, не задерживается на нем, а перемещает пальцы чуть выше и касается трепещущей голубой вены на моей шее. А потом и вовсе обхватывает ее рукой. И чуть сжимает.

— Не знаю, чего мне хочется больше, — задумчиво тянет Кит. — Поцеловать тебя или задушить.

Его бедра толкаются между моих ног. Каменно-твердый член надавливает на мои изнывающие в ожидании складочки.

Еще чуть-чуть, и я дам ему просто так. Просто потому, что сама хочу этого до безумия. Но у меня другой план! У меня другой, мать его, план! Который позволит мне сохранить остатки к себе уважения.

— Отпусти меня!

Не знаю, почему, но на этот раз он меня слушается. Разжимает ладонь так же медленно, задевая пики сосков, опускает вниз и откатывается в сторону. Я вскакиваю с кровати, будто ужаленная. В панике оглядываюсь и хватаю толстый махровый халат, который, к счастью, забыла убрать в шкаф перед отъездом.

— Рекомендую тебе объясниться, — бормочу, туго завязывая пояс на талии, и оборачиваюсь. Что ж… вынуждена признать — это ошибка. Лучше было вообще на него не смотреть. Потому что Кит, вольготно развалившийся на моей кровати в мягком свете, льющемся из ночника — зрелище еще то. Полумрак сгущается в изломах его тренированного тела, подчеркивая безупречную красоту, а мягкое электрическое свечение оседает золотистой пыльцой на коже, маня к ней прикоснуться.

Отворачиваюсь. Трясущимися руками выплескиваю в стакан остатки питьевой воды из графина и делаю несколько судорожных глотков.

— Одевайся. Я жду тебя в кухне.

Выхожу из комнаты, но даже обдумать все как следует не успеваю, потому что он появляется сразу следом за мной. Я этого не вижу, потому что смотрю в окно. Но ощущаю каждой клеточкой тела. И, конечно, не ошибаюсь. Сначала в отражении стекла я вижу размытое пятно, потом — силуэт, который, по мере приближения Кита, обретает его черты.

— Так что ты здесь делаешь?

— Послушай, я не хотел идти против тебя, хотя это и неправильно…

— Что именно?

— То, что ты не разрешаешь нам с Женькой видеться.

— Я не запрещаю! Просто не хочу тебя напрягать. У тебя своя жизнь, и заботы о маленьком мальчике, должно быть, совершенно в нее не вписываются.

— Это мне решать.

— В любом случае ты не должен был приходить к нему без моего согласия.

— У меня не было выхода. Лена тебе не говорила, чтобы не волновать, но пока тебя не было, кое-что случилось и…

Оборачиваюсь резко, так что кружится голова. Прищуриваюсь:

— Что именно случилось?