Кто поставил Горбачева? Островский Александр
Для понимания взглядов Ю. В. Андропова принципиальное значение имеет еще один факт. По утверждению А. Вольского, однажды в его присутствии и в присутствии Е. К. Лигачева Юрий Владимирович заявил: «Нельзя же не заметить, что мы проиграли экономическое соревнование капиталистическому способу производства»[1217].
Обратите внимание: не «может проиграть» и не «проигрываем», а «проиграли». Это значит, что мысли Ю. В. Андропова должны были быть заняты не тем, как «пропахать» путь до «простого социализма», а как организовать отступление или же капитуляцию.
А. И. Байгушев утверждает, что пытаясь заглянуть в будущее советского общества, Юрий Владимирович предсказывал, что если ничего не делать, то «нажитые торговлей громадные теневые капиталы захотят легализоваться и взорвут советскую власть»[1218].
Из этого вытекало только два варианта действий: или уничтожить «теневую экономику» с помощью репрессивных мер, или же легализовать «теневой капитал» путем перехода к многоукладной экономике.
«Андроповский» вариант 1983 г., – утверждает сын Ю. В. Андропова Игорь, – по существу, был посвящен всестороннему изучению реальной системы, построенного в стране социализма»[1219].
По свидетельству Н. И. Рыжкова, к этой работе было привлечено несколько десятков самых разных учреждений и научных коллективов, в том числе: Институт экономики АН СССР, Институт экономики мировой системы социализма, Научно-исследовательский институт финансов, Научно-исследовательский институт экономики при Госплане СССР[1220].
В некоторые учреждения, привлеченные к подготовке реформ, КГБ направил своих представителей. «Когда пришел Андропов, – вспоминал Ф. Д. Бобков, – мы тогда буквально через несколько месяцев в Институте социологии создали закрытый сектор нашего Пятого управления, послали туда 15 наших офицеров. Во главе отдела встал заместитель директора института. На базе этого отдела потом и рос институт»[1221].
«Первое, – пишут авторы книги «Третий проект», – что сделал Андропов – это заказал исследования нескольким независимым группам аналитиков и экономистов на тему: «Почему мы отстаем от Запада?»…В одной из таких групп, созданной при только-только назначенном председателе Госкомтруда Баталине, работал и один из авторов этой книги – Сергей Кугушев», уже известный нам как сотрудник КГБ. Руководителем этой группы стал работник Госплана СССР Борис Сухаревский, а главным двигателем Григорий Меликян (при Б. Н. Ельцине – министр труда). Проанализировав сложившееся положение, названная рабочая группа пришла к выводу о «грядущем тотальном кризисе»[1222]. Мы, утверждает С. Кугушев, знали, что «такие же доклады буквально по всем ключевым и острым вопросам ложились на рабочий стол Юрия Владимировича…»[1223].
В 1983 г. к этой же работе был привлечен ИМЭМО. В одной из записок, подготовленной им по просьбе Госплана СССР, отмечалось, что «если советская экономика и дальше будет развиваться на тех же принципах, то где-то в последнее десятилетие XX века мы резко откатимся назад, примерно на 7-е место по ВНП, окажемся в глубоком экономическом кризисе»[1224].
«Наша аналитическая работа тогда, в 1982–1984 годах, – пишет М. С. Горбачев, – не сводилась к констатации бед в народном хозяйстве. Мы стремились выявить причины нарастания кризисных явлений, определить пути оздоровления экономической ситуации. И тут выявился ряд мнений, определивший практическую деятельность руководства на ряд лет вперед… Мнения расходились»[1225].
«Ученые, не связанные с ведомственными интересами, – отмечает М. С. Горбачев, – считали основной причиной отставания страны то, что мы, по существу, «проглядели» новый этап научно-технической революции. Такую позицию разделяли Г. И. Марчук, П. Н. Федосеев, А. И. Анчишкин, Г. А. Арбатов, А. Г. Аганбегян, О. Т. Богомолов, Т. И. Заславская, Е. М. Примаков, В. А. Медведев, С. А. Ситарян. Р. А. Белоусов, И. И. Лукинов, В. А. Тихонов и другие ученые, принимавшие участие в дискуссиях»[1226].
«Они доказывали, что дело не только в ошибках, недооценке научно-технического прогресса, но и в архаичности хозяйственного механизма, жесткой централизации управления, гипертрофии плана, отсутствии серьезных экономических стимулов»[1227].
Помощник Ю. В. Андропова В. В. Шарапов утверждает, что именно Ю. В. Андропов первым стал употреблять понятие «перестройка»[1228].
По мнению Игоря Владимировича Андропова, время пребывания его отца у власти было временем, когда в ЦК КПСС «намечались контуры будущих преобразований»[1229].
Выступая 6 января 1989 г. на встрече с деятелями науки и культуры, М. С. Горбачев отметил, что «апрельский Пленум мог состояться лишь на основе огромной предварительной работы в предшествовавшие годы», в результате чего на свет появилось сто десять документов. «Это – заключения академиков, писателей, крупных специалистов, общественных деятелей» и т. д.[1230].
По другим данным, когда умер Ю. В. Андропов, было подготовлено «около 120 исследований, проведенных под его патронажем. Они-то и составили основу программы ограниченных реформ, явленную миру на Апрельском пленуме в 1985 году»[1231].
Эти документы отложились как в ЦК КПСС, так и в Совете Министров СССР[1232]. Отложились они также в личных архивах Н. И. Рыжкова[1233] и Г. Х. Шахназарова[1234].
Одним из таких документов был доклад Т. И. Заславской «Проблемы совершенствования социалистических производственных отношений и задачи экономической социологии», который был издан в количестве 70 экземпляров и под грифом «Для служебного пользования» разослан «ограниченному кругу лиц»[1235].
Правда, сохранить его в тайне не удалось. В частности с некоторыми сокращениями он был опубликован осенью того же года журналом «Посев»[1236].
После этого, по словам Татьяны Ивановны Заславской, «все экземпляры были конфискованы КГБ»[1237]. Однако это, по всей видимости, не коснулось библиотек, так как в Петербурге в Российской национальной библиотеке «Новосибирский доклад» сохранился и с ним может ознакомиться любой желающий. В 1989 г. его полный текст появился за границей[1238], а в 2002 г. – в России[1239].
В докладе давалась критическая характеристика экономического состояния СССР и указывался выход из создавшегося положения: отказ от жесткой административной системы управления экономикой и ее децентрализация[1240].
«Е. К. Лигачев, – вспоминает A. B. Коржаков, – неоднократно публично говорил, что у Ю. В. Андропова был глубоко продуманный план коренного реформирования страны, ее властных структур, политической системы»[1241].
И хотя вряд ли этот «план» имел документальный характер, на основании воспоминаний и некоторых других источников можно получить ориентировочное представление о том, в каком направлении шла разработка программы задуманных Ю. В. Андроповым преобразований.
У истоков программы экономической реформы
По свидетельству Н. И. Рыжкова, бывшего тогда заместителем председателя Госплана СССР, в воскресенье 20 ноября 1982 г. Ю. В. Андропов пригласил его к себе и, поставив в известность о намерении создать Экономический отдел ЦК КПСС, предложил ему возглавить этот отдел. Н. И. Рыжков согласился и 22 ноября был утвержден Пленумом ЦК КПСС в должности секретаря ЦК[1242].
Выступая на упомянутом пленуме, Ю. В. Андропов сказал: «В последнее время немало говорят о том, что надо расширять самостоятельность объединений и предприятий, колхозов и совхозов. Думается, что настала пора для того, чтобы практически подойти к решению этого вопроса. На этот счет даны поручения Совмину и Госплану. Действовать тут надо осмотрительно. Провести, если нужно, эксперименты, взвесить, учесть и опыт братских стран. Расширение самостоятельности должно во всех случаях сочетаться с ростом ответственности, заботы об общенародных интересах»[1243].
«В застойном 1982 г. меня, – вспоминает Т. Корягина, – в то время старшего научного сотрудника Научно-исследовательского института при Госплане СССР привлекли к работе по разработке экономических реформ» [1244].
«Спустя две недели после смерти Брежнева (т. е. около 24 ноября, сразу же после пленума ЦК КПСС. – А. О.), – утверждает Т. И. Корягина, – по решению Политбюро была создана рабочая группа, целью которой стала теоретическая разработка экономической реформы… Работали мы при Межведомственном совете по изучению опыта стран – членов СЭВ, причем трудиться приходилось под грифом «секретно»[1245]. Состояла «рабочая группа» из работников Госплана, Совмина, министерств, ведомств и науки»[1246].
15 декабря 1982 г. Совет Министров СССР поручил Госплану СССР подготовить «предложения по дальнейшему расширению хозяйственной самостоятельности предприятий и объединений и усилению их ответственности за результаты работы»[1247].
12 февраля Н. К. Байбаков направил H. A. Тихонову «Тезисы доклада о расширении хозяйственной самостоятельности промышленных объединений и предприятий и повышении их ответственности за результаты хозяйственной деятельности»[1248]. 5 мая предложения Госплана были рассмотрены на совещании в Совете Министров СССР. Совещание высказало рекомендации по дальнейшей доработке этих предложений [1249].
Через некоторое время после ноябрьского пленума примерно в середине декабря, когда формирование Экономического отдела уже подходило к концу, Ю. В. Андропов пригласил к себе М. С. Горбачева, В. И. Долгих, Н. И. Рыжкова и поставил перед ними задачу: разобраться в состоянии экономики, а также наметить пути и методы ее реформирования[1250].
Для правильного понимания деятельности этой «тройки», необходимо учесть, что она не была оформлена официально, поэтому не имела официальных полномочий. По существу, это было личное поручение генсека трем названным лицам. Поэтому их встречи не протоколировались, а принимаемые решения письменно не оформлялись. Несмотря на то, что Н. И. Рыжков возглавлял Экономический отдел, главную роль в этой тройке играл М. С. Горбачев, поскольку он являлся членом Политбюро[1251].
«Считаю, – пишет Н. И. Рыжков, – что истоки перестройки относятся к началу 83-го года, к тому времени, когда Андропов поручил нам – группе ответственных работников ЦК КПСС, в том числе мне и Горбачеву, подготовить принципиальные предложения по экономической реформе»[1252].
«Еще за два года до столь разрекламированного апрельского (1985) Пленума ЦК КПСС, – вспоминает А. И. Лукьянов, – Ю. Андропов пришел к выводу о необходимости разработать программу перестройки промышленностью, а затем и всем народным хозяйством. Тогда к этой работе (а она проходила у меня на глазах) были привлечены М. Горбачев, Н. Рыжков, В. Долгих… Ряд видных представителей науки и производства»[1253].
В результате этого, как пишет Н. И. Рыжков, «в начале 83-го» началась работа по подготовке «долгосрочной программы кардинальной перестройки управления народным хозяйством»[1254].
Считая, что «просто размонтировать коммунистическую систему нельзя – наступит хаос», Ю. В. Андропов, – как считают М. Калашников и С. Кугушев, – в поисках «выхода из тупика» решил встать на путь конвергенции[1255], т. е. сочетания элементов плановой и рыночной экономки.
Отмечая, что истоки перестройки следует искать уже в статье Ю. В. Андропова о Карле Марксе, Л. И. Абалкин отмечает, что «в тех наметках» была заложена идея «рынка»[1256]. О том, что Ю. В. Андропов планировал переход к рыночной экономике, свидетельствовал и его сын Игорь[1257].
«Юрий Владимирович, – вспоминал А. И. Вольский, – мучительно переживая сложившееся положение дел, искал выход на пути ограниченных рыночных реформ. Естественно, с приоритетом государственной собственности и при сохранении «командных высот»[1258].
Вспоминая тот год, генерал Л. Г. Ивашов, возглавлявший секретариат министра обороны Д. Ф. Устинова, сообщает: «В записках, которые мне, как начальнику секретариата члена Политбюро, приходилось читать, говорилось, например, что плановая система хороша, но социалистическое соревнование уже не является решающим стимулом в развитии народного хозяйства, нужно переходить на рыночные отношения. Именно Андропов стал предлагать частичный отход от 100-процентного планирования: надо оставлять резервы предприятиям»[1259].
Летом 1982 г. в беседе с работником аппарата ЦК КПСС В. Н. Севруком В. Ю. Андропов заявил, что главный способ поднять сельское хозяйство – это дать, как в Венгрии, «колхознику возможность быть хозяином произведенного продукта». А для этого «надо развязать руки предприимчивым людям». Пусть будут «частные маленькие мастерские, магазинчики, рестораны на подряде у коллектива. Ну, зачем их тянуть в железные лапы министерств». Но, конечно «крупная промышленность, оборонка, природные ресурсы должны быть только общенародным достоянием»[1260].
По свидетельству уже упоминавшейся Т. И. Корякиной, когда в ноябре 1982 г. была создана их «рабочая группа, целью которой стала теоретическая разработка экономической реформы», то главная задача этой реформы была сформулирована как «развитие частного и кооперативного сектора в народном хозяйстве Советского Союза с учетом опыта стран – членов СЭВ»[1261].
Вспоминая о деятельности этой группы, Т. И. Корягина утверждает: «Уже тогда был заложен курс на акционирование, частную собственность, определены раскрепощение цен, переход к рыночной экономике смешанного типа»[1262].
Когда в 2008 г. я поинтересовался у Н. И. Рыжкова, были ли ими тогда получены от Ю. В. Андропова какие-либо указания, он ответил на это примерно так: «Нам было предложено подготовить проект перехода к многоукладной рыночной экономике, который предполагал создание рядом с государственным частного сектора».
В. А Крючков тоже утверждал, что, планируя экономическую реформу, Ю. В. Андропов имел в виду «многоукладность в экономике, включая частную собственность»[1263].
«В конце 1983 г. – вспоминает профессор Тартуского университета М. Л. Бронштейн[1264], – мне довелось лично познакомиться с Михаилом Горбачевым. По поручению Андропова тот собрал для обмена мнениями группу ученых – рыночников». Это были «сторонники реформирования с повышением степени самостоятельности и ответственности на уровне предприятий и регионов»: М. Бронштейн, Т. И. Заславская, А. Келнынш, В. Тихонов[1265].
Во время встречи речь шла «о введении модели нэпа»[1266], т. е. о создании многоукладной рыночной экономики. «Вроде бы установилось взаимопонимание»[1267].
О том, что обсуждение проблемы нэпа не было случайностью свидетельствует то, что не позднее 10 декабря 1983 г. издательство «Прогресс» опубликовало очередной том «Истории марксизма», который фактически реабилитировал Н. И. Бухарина как теоретика[1268].
В 2002 г. на страницах газеты «Стрингер» появилось сенсационное интервью некоего Вячеслава Сергеевича К.[1269]. Как установил О. Греченевский, «К» – это уже упоминавшийся С. В. Кугушев, бывший сотрудник КГБ СССР – один из авторов книги «Третий проект»[1270]. На страницах «Стрингера» С. В. Кугушев поделился некоторыми своими воспоминаниями и соображениями по поводу планов Ю. В. Андропова.
По его словам, стремясь сохранить Советский Союз как «одну огромную корпорацию, обладавшую финансовой независимостью, хозяйственной замкнутостью и колоссальным технологическим потенциалом», шеф КГБ считал необходимым создание внутри этой «корпорации» «крупных объединений», которые, получив право «выходить на мировые финансовые и фондовые рынки» могли бы привлекать в советскую экономику «западный капитал» и с его помощью поднимать свой технологический уровень[1271].
Иначе говоря, Ю. В. Андропов считал необходимым использовать для ускорения научно-технического развития нашей страны такое средство, как совместные предприятия с участием иностранного капитала.
Данный факт подтверждают воспоминания Н. И. Рыжкова и А. Н. Яковлева.
По свидетельству Н. И. Рыжкова, Ю. В. Андропова «интересовали проблемы хозяйственного расчета и самостоятельности предприятий, концессий и кооперативов, совместных предприятий и акционерных обществ»[1272].
Слово «концессия» происходит от латинского «соncessio» («разрешение» или «уступка») и означает передачу государством кому-либо «в эксплуатацию на определенных условиях» предприятий, природных ресурсов и других видов принадлежащей ему собственности. Как говорится в «Энциклопедическом словаре» 1964 г. издания, «международные концессии являются одним из орудий экономического и политического подчинения слаборазвитых стран империалистическими державами»[1273]. В нашей стране концессии получили известность в годы нэпа, когда правительство с их помощью попыталось привлечь иностранный капитал в советскую экономику[1274].
Это означает, что, собираясь осуществить переход к многоукладной экономике, Ю. В. Андропов тоже планировал привлечь в нее иностранный капитал, используя для этого такие средства, как концессии и совместные преприятия.
В связи с этим Институт мировой экономики и международных отношений получил задание специально проработать этот вопрос и представить свои предложения.
«В начале 1984 года, – вспоминал его директор А. Н. Яковлев, – институт направил в ЦК записку о необходимости создания совместных предприятий с зарубежными фирмами. Предлагалось создать три типа предприятий: с западными странами, с социалистическими и развивающимися. Наши предложения аргументировались назревшими задачами постепенного вхождения в мировой хозяйство. Меня пригласил к себе секретарь ЦК Николай Рыжков и, надо сказать, проявил большой интерес к этой проблеме, расспрашивая о деталях предложения, поддержал его общую направленность»[1275].
Исходя из этого, можно утверждать, что Ю. В. Андропов не собирался ограничиваться косметическим ремонтом советской экономки и планировал радикальные ее изменения, предполагавшие переход СССР к многоукладной рыночной экономике. Иначе говоря, он собирался осуществить то, что возглавляемый им Отдел по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран начинал делать еще в 60-е годы в странах «народной демократии» и то, что до этого предлагали советские экономисты-рыночники.
«Именно в начале 83-го, – пишет Н. И. Рыжков, – эти «крамольные мысли» стали обретать плоть, «оказавшись в основе долгосрочной программы кардинальной перестройки управления народным хозяйством»[1276].
Как конкретно протекала эта работа, еще предстоит выяснить, когда исследователи получат доступ к необходимым документам.
Т. И. Корягина утверждает, что, «продумывая реформы», Ю. В. Андропов «ставил задачи гораздо шире и объемнее, чем его… преемники», однако очень скоро «мы поняли, что Юрий Владимирович так и не смог убедить Политбюро в необходимости реформы экономической системы страны». Поэтому когда «в мае 1983 г.» «первые разработки» этой группы «были направлены в Политбюро, они претерпели такие метаморфозы, что дальнейшее задание группы было сформулировано уже как развитие «индивидуального и кооперативного труда» вместо прежней формулировки «развитие частного и кооперативного сектора в народном хозяйстве Советского Союза»[1277].
К осени 1983 г., когда Ю. В. Андропов «стал сильно болеть» и руководство группой перешло «к людям Черненко», утверждает Т. И. Корякина, рабочая группа, в которую она входила, была распущена[1278].
Из этого Т. Корягина сделала вывод о том, что первоначальные замыслы Ю. В. Андропова потерпели неудачу.
Однако с ней трудно согласиться. Есть основания думать, что Ю. В. Андропов: а) во-первых, разделял намечавшиеся преобразования в экономике на ближайшие и отдаленные, т. е. собирался разработать две программы: программу-минимум и программу-максимум и эта работа, судя по всему велась параллельно, и б) прежде, чем ломать старое и вводить новое, он считал необходимым проверить это на практике в виде эксперимента.
Отмечая, что «Андропов заводил разговор об экономической реформе и даже поручил тогдашнему председателю Госплана СССР Николаю Байбакову продумать параметры такого эксперимента», A. C. Грачев пишет: «Из стадии продумывания эксперимент так и не вышел»[1279].
Это не соответствует действительности.
14 июня 1983 г. ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли постановление № 659 «О проведении экономического эксперимента в ряде министерств по расширению хозяйственной самостоятельности в планировании и хозяйственной деятельности и по усилению ответственности за результаты своей работы»[1280].
В постановлении были названы отрасли, которые с 1 января 1984 г. должны были перейти на эксперимент, а также изложено его содержание. Главное место в нем занимали две идеи: а) сокращение плановых показателей и б) расширение прав предприятий в использовании фондов и денежных средств[1281].
1 августа 1983 г. Совет Министров СССР принял постановление № 1479, которым была создана специальная Комиссия по руководству экономическим экспериментом[1282].
Как пишет Игорь Юрьевич Андропов, в 1983 г. «было решено начать с января 1984 г. несколько крупномасштабных экспериментов, охватывавших предприятия шести важнейших министерств»[1283]. О масштабах этого эксперимента свидетельствуют следующие цифры. Так, ограниченный хозрасчет с правом директоров по договорам брать заказы «со стороны» был введен на 1850 предприятиях Белоруссии, Литвы и Украины[1284].
Пытаясь реконструировать круг тех проблем, которыми был занят Ю. В. Андропов, собираясь начать экономические преобразования, следует также отметить, что когда после смерти Л. И. Брежнева открыли его сейф, в нем обнаружили ту самую записку о научно-техническом прогрессе, которая была подготовлена в начале 70-х годов к так и не состоявшемуся пленуму по научно-техническому прогрессу[1285].
М. С. Соломенцев вспоминал, что вскоре после избрания Ю. В. Андропова генсеком он напомнил ему «о намерении Брежнева обсудить на пленуме ЦК вопрос о научно-техническом прогрессе». Юрий Владимирович обещал подумать[1286]. И уже 28 августа 1983 г. было опубликовано Постановление ЦК КПСС и СМ СССР «О мерах по ускорению научно-технического прогресса в народном хозяйстве»[1287], которое, правда, во многом имело лишь декларативный характер.
Среди прочих представленных Ю. В. Андропову записок была и записка на тему о необходимости возвращения к идее создания ОГАС. Правда, в ней шла речь не о проекте В. М. Глушкова, а необходимости приглашения в СССР английского ученого Стаффорда Бира, который в 1971–1973 гг. разрабатывал подобный же проект в Чили для правительства С. Альенде[1288].
Имеются сведения, что Ю. В. Андропов не только положил начало разработки программы экономической реформы, которая должна была привести к созданию многоукладной экономики, но и задумывался над вопросом о подготовке для нее новых кадров.
Если верить С. В. Кугушеву, генсек «решил пойти по пути Ленина, который в 1910-х годах создал во французском городке Лонжюмо партийную школу для подготовки будущей коммунистической элиты. А поскольку внутри страны некому было готовить специалистов для новой экономики, сам собою напрашивался вывод, что их необходимо готовить «за пределами страны, на основе иностранного опыта»[1289].
С этой целью, по утверждению С. В. Кугушева, под его руководством была сформирована первая группа стажеров, в которую вошло около двадцати человек. «В роли Люнжюмо» было решено «использовать Международный институт прикладного системного анализа» (МИПСА) (International Institute for Applied Systems Analysis – NASA, ИИАСА), а «идеологический контроль» за «стажерами» возложить на сотрудников КГБ, которые в связи с этим были направлены «под крышу» Госстроя СССР и уже оттуда командированы за границу[1290].
МИПСА был создан в 1972 г. по инициативе Римского клуба в замке Аксенбург под Веной. Важную роль в его создании сыграл МакДжордж Банди (McGeorge Bundy)[1291], брат которого Уильям с 1964 по 1974 г. входил в директорат Совета по международным отношениям, а с 1972 по 1984 г. был редактором его печатного органа «Foreign Affairs»[1292]. Первым председателем Совета МИПСА стал заместитель председателя ГКНТ при Совете Министров СССР Д. М. Гвишиани, бывший в то время официальным членом Римского клуба от нашей страны[1293].
В Интернете можно встретить сведения, будто бы в 1983–1985 годах целый ряд молодых советских экономистов (П. Авен, Е. Гайдар, K. Кагаловский, В. May, В. Потанин, Б. Федоров, А. Чубайс, А. Шохин, Е. Ясин и некоторые другие) были посланы на стажировку в Институт экономических отношений Общества Монт Пелерин, созданного в 1947 г. такими известными экономистами – сторонниками свободного рынка, как Ф. А. Хайек и М. Фридман. Однако найти подтверждение этой информации не удалось.
Проделав определенную подготовительную работу, Ю. В. Андропов решил вынести вопрос о разработке экономической реформы на декабрьский 1983 г. Пленум ЦК КПСС. По всей видимости, в связи с этим 28 ноября 1983 г. ЦЭМИ направил Ю. В. Андропову записку «О разработке комплексной программы развития и совершенствования системы управления народным хозяйством»[1294].
Эта идея нашла отражение в обращении Ю. В. Андропова к участникам пленума: «Назрел вопрос, – писал он, – о разработке программы комплексного совершенствования всего механизма управления народным хозяйством»[1295].
Предложение было поддержано пленумом[1296] и воспринято как руководство к действию[1297]. Несмотря на отсутствие Ю. В. Андропова, декабрьский 1983 г. Пленум ЦК КПСС принял постановление о дальнейшем совершенствовании управления народным хозяйством[1298]. На основании этого 4 января 1984 г. Президиум Совета Министров СССР постановил предложить всем ведомствам подготовить свои предложения по вопросу о совершенствовании управления народным хозяйством[1299] и поручил Госплану подготовить «Программу комплексного совершенствования механизма управления»[1300].
12 января 1984 г. Н. А. Тихонов созвал совещание, на котором со ссылкой на решения Декабрьского Пленума ЦК КПСС 1984 г. поставил задачу «обобщить результаты проделанной работы по улучшению управления и планирования, совершенствования стиля и методов хозяйствования и подготовить предложения об организации дальнейшей работы в этой области с указанием важнейших проблем, основных этапов работы, сроков их выполнения и состава необходимых для этого работников, имея в виду обеспечить завершение всей этой работы в сроки, позволяющие учесть разработанную систему мероприятий в плане на 12-ю пятилетку» (т. е. до конца 1985 г.)[1301].
6 февраля 1984 г. председатель Госплана Н. К. Байбаков направил в Совет Министров соображения по поводу поставленной перед ним задачи «Об организации работы по подготовке программы комплексного совершенствования механизма управления». Среди прочих мер он предложил создать для руководства этой работой специальную комиссию Политбюро по совершенствованию управления народным хозяйством[1302].
Такая комиссия действительно была создана, но это произошло уже после смерти Ю. В. Андропова.
Контуры реформы политической системы
Намечавшаяся Ю. В. Андроповым программа реформ предполагала радикальную перестройку не только экономики, но и политической системы.
«По мнению отца, – вспоминал И. Ю. Андропов, – преобразования следовало сначала произвести в промышленности и сельском хозяйстве и только потом – взвешенно, осторожно – перестройка должна была распространиться на политические институты, постепенно подвигая их в сторону демократизации. Любой разрыв между этими процессами отец считал гибельным».
«Большие надежды» он возлагал «на демократизацию внутрипартийной жизни»[1303].
Выступая на июньском Пленуме ЦК КПСС 1983 г. Ю. В. Андропов заявил: «Мы в своем общественном развитии подошли сейчас к такому историческому рубежу, когда не только назрели, но и стали неизбежными глубокие качественные изменения в производительных силах и соответствующее этому совершенствование производственных отношений», а также «во всех тех формах общественной жизни, которые принято называть надстройкой»[1304].
Вспоминая свои беседы с Ю. В. Андроповым, Г. А Арбатов писал, что он «считал необходимым развитие демократии»: «по тогдашним временам идеи, которые он высказывал, были смелыми, хотя сейчас показались бы очень скромными»[1305].
Об этом же вспоминает и Ханс Модров. В одном из разговоров с членом ЦК СЕПГ Бруно Маловым Г. Х. Шахназаров «поведал, что получил предложение Андропова разработать предложения, каким образом можно было бы демократизировать общество и партию. Шахназаров изложил кое-что на бумаге и подал это Андропову. Тот внимательно изучил эти идеи, но отложил их в сторону, заметив, что людей надо сначала накормить и одеть, прежде чем они смогут заниматься политикой»[1306].
Это значит, что Ю. В. Андропов не отверг предложения Г.иХ. Шахнозарова, но признал их несвоевременными. Г. Х. Шахнозаров издал две книги воспоминаний, однако содержание своих предложений, к сожалению, не раскрыл.
Однако имеющиеся воспоминания позволяют судить, в каком направлении работала мысль генсека. По свидетельству В. М. Чебрикова, Ю. В. Андропов вполне серьезно рассматривал проблему альтернативности выборов. «Еще в середине 70-х, – вспоминал В. М. Чебриков, – Юрий Владимирович часто и подробно рассуждал о необходимости демократизации…Он, например, считал, что на выборах в Верховный Совет должен быть не один, а несколько кандидатов»[1307]. «А почему бы не проводить выборы в Верховный Совет по-настоящему, – заявил он однажды, – чтобы можно было выбрать среди нескольких кандидатов»[1308].
12 октября 1983 г. Ю. В. Андропов дал поручение продумать вопрос об усовершенствовании системы выборов[1309]. Причем он допускал «возможность расширения некоторых «демократических процедур» уже на ближайших выборах в Верховный Совет СССР[1310].
В связи с этим следует обратить внимание также на то, что при Л. И. Брежневе возродилась идея о «необходимости разграничения функций партийных и государственно-хозяйственных органов», идея, которая, как мы помним, возникла еще при И. В. Сталине[1311].
«На каждом съезде партии и почти на каждом Пленуме, – пишет В. А. Медведев, – говорилось о необходимости решительной борьбы с подменой государственных и хозяйственных органов партией, но сдвиги если и происходили, то в сторону усиления партийного контроля и диктата»[1312].
Говоря о позиции Ю. В. Андропова по этому вопросу, В. В. Шарапов пишет: «Его беспокоило, что партия из политического органа превращается в хозяйственный механизм, подменяя тем самым Советскую власть. Но ведь еще Ленин предупреждал, что самая страшная беда будет, если партия превратится в государственный аппарат»[1313].
О том, что Ю. В. Андропов считал необходимым изменить роль партии в обществе, пишет и другой член его команды А. Г. Сидоренко: «Он считал необходимым, чтобы «она постепенно освобождалась от несвойственных ей функций»[1314].
«Большинство из нас, – пишет Н. И. Рыжков, – не очень понимало, почему партийные комитеты должны безраздельно руководить экономикой»[1315].
Как мы помним, Ю. В. Андропов с этой идеей выступал еще в 60-е годы. В 70-е годы этот вопрос попытался поднять А. Н. Косыгин. Однако встретил серьезное сопротивление со стороны Л. И. Брежнева и его ближайшего окружения.
Между тем позиции А. Н. Косыгина и Ю. В. Андропова в этом вопросе существенно расходились. Если первый выступал за ликвидацию отраслевых отделов ЦК и перенесение центра руководства экономикой из Центрального Комитета в Совет Министров, то второй шел в этом отношении значительно дальше.
«Он, – вспоминал об Ю. В. Андропове Е. И. Синицын, – приходил к выводу, что промышленностью должны управлять не отделы ЦК КПСС, параллельные им отделы Совмина и Госплана, а отраслевые банки… Юрий Владимирович полагал, что его план идет дальше реформы Косыгина, выводит предприятия из-под мелочной опеки райкомов, обкомов и отделов ЦК»[1316]
Став генсеком, Ю. В. Андропов уже 7 декабря 1982 г. выразил тревогу по поводу «срастания ответственных работников аппарата ЦК с министерствами»[1317]. Но когда он попытался поставить вопрос о необходимости практического решения данного вопроса, то столкнулся с сильным сопротивлением. Ему возражали: «Если первые секретари партийных комитетов отдадут экономику на откуп хозяйственникам – у нас все развалится»[1318].
Считая необходимым освобождение партии от руководства экономикой, Ю. В. Андропов понимал, что «подобная реформа не стыкуется с «руководящей ролью КПСС»[1319]. Со ссылкой на В. А. Крючкова М. Вольф утверждал, что при Ю. В. Андропове «обсуждалась даже возможность допустить существование других партий»[1320]. «Думаю, – заявил позднее В. А. Крючков, – что при Андропове или позже мы ввели бы также плюрализм мнений, множественность партий (которую мы ввели в 1990 году, отменив статью 6 Конституции СССР о руководящей роли КПСС)»[1321].
«Беспокоило его, – пишет о Ю. В. Андропове Г. А. Арбатов, – и состояние межнациональных отношений в стране – видимо, еще работая в КГБ, он лучше других знал, насколько оно опасно»[1322].
Для того чтобы понять, о чем идет речь, следует учесть, что в дореволюционной России правящая элита в основном была русской. Революция способствовала развитию национальных окраин и впервые привела здесь к власти так называемых «инородцев». Экономический и культурный подъем, имевший место в союзных республиках, сопровождался консолидацией национальных элит и стремлением их к самостоятельности.
«Отличие нынешнего национализма в том, – писал A. C. Черняев, – что его главным носителем является именно республиканский аппарат, а истоки его в том, что «бывшие колониальные окраины» живут много лучше, чем российская «метрополия», они богаче и чувствуют свои возможности»[1323].
И далее: «Нелюбовь и даже ненависть к русским растет на почве распространения убеждения (которое, кстати, широко внедряют сами местные партийный и государственный аппараты – как алиби для себя), что все идет плохо потому, что все сверху зажато, а там – вверху сидят русские и руководят некомпетентно, неграмотно, глупо»[1324].
В 1983 г. Э. Баграмов направил Андропову записку «О некоторых вопросах национальной политики», в которой затрагивал грузинский, абхазкий, осетино-ингушский, армяно-азербайджанский (Карабах), карачаево-черкесский, эстонский вопросы. В августе П. Лаптев сообщил, что записка понравилась Андропову[1325].
О том, что Ю. В. Андропова действительно серьезно занимал национальный вопрос, явствует из воспоминаний А. Е. Бовина, А. И. Вольского, Н. И. Рыжкова, Г. Х. Шахназарова[1326].
По свидетельству Н. И. Рыжкова, Юрий Владимирович обращал внимание на то, что до революции в России на официальном уровне не использовалось понятие «национальность», а использовалось понятие «вероисповедание». Обращал он внимание и на то, что понятие «национальность» не существовало в США. Поэтому обдумывал возможность отменить его и в СССР[1327].
При этом речь шла не только об отмене соответствующей графы в анкетах. Как вспоминал А. И. Вольский, перед ним была поставлена совершенно конкретная задача: «ликвидировать построение СССР по национальному принципу»[1328].
Насколько удалось установить, впервые А. И. Вольский сообщил об этом в 2002 г. в интервью «Московскому комсомольцу». «Вызывает меня однажды Юрий Владимирович и говорит: "У нас слишком много субъектов СССР. Давайте сведем их все в 15–16 экономических регионов и сделаем их, как штаты в США. Ведь разделение по национальному признаку не характерно ни одной стране мира, кроме нашей! Так что вы продумайте и начертите мне карту этих регионов!"[1329].
Этот же эпизод нашел отражение в интервью А. И. Вольского, которое посмертно было опубликовано на страницах «Коммерсанта».
«Как-то генсек меня вызвал: «Давайте кончать с национальным делением страны. Представьте соображения об организации в Советском Союзе штатов на основе численности населения, производственной целесообразности, и чтобы образующая нация была погашена. Нарисуйте новую карту СССР»[1330].
По свидетельству Аркадия Ивановича, сначала он пытался решить эту задачу сам, затем привлек на помощь академика Евгения Павловича Велихова. Они «сидели почти месяц», в результате было подготовлено «15 вариантов» нового административного деления нашей страны[1331]. В одном случае А. И. Вольский утверждал, что они с Е. П. Велиховым «нарисовали» «29 округов»[1332], в другом случае, что последний вариант предполагал разделение СССР на 41 штат»[1333].
Поскольку в 1983 г. население СССР составляло около 270 млн., на каждый штат могло приходиться не более 7 млн. чел. В это время в Молдавии проживало 4 млн., в Прибалтике – 8 млн., в Закавказье – 15 млн., в Белоруссии – 10, в Казахстане – 15, в Средней Азии – 30, на Украине – 50, в Россия – 140[1334].
Следовательно, планируемая реформа должна была повести к децентрализации главным образом двух республик: Украины (7–8 штатов) и России (около 20).
«Закончили, – вспоминал А. И. Вольский, – красиво оформили, и тут Юрий Владимирович слег. Не случись этого, успей он одобрить «проект», с полной уверенностью скажу: секретари ЦК, ставшие впоследствии главами независимых государств, бурно аплодировали бы мудрому решению партии»[1335].
Что же должны были представлять эти новые административные единицы? К сожалению, А. И. Вольский оставил этот вопрос открытым. Но из его воспоминаний явствует, что Ю. В. Андропов прямо поставил перед ними задачу перекроить карту страны «по типу Штатов»[1336], что он хотел, чтобы новые административные единицы были «как штаты в США»[1337] и в окончательном варианте эти новые административные единицы прямо называл «штатами»[1338].
Если так, то «советские штаты» должны были иметь свою конституцию и свои законы, т. е. иметь такой же статус, как и союзные республики.
О том, что подобный проект мог встретить поддержку на местах, свидетельствуют воспоминания Ханса Модрова. Вспоминая о Г. В. Романове, X. Модров писал: «К началу 80-х годов он предложил концепцию «Интенсификация-90». С ее помощью он хотел для начала обеспечить динамичное развитие Ленинградской области, предоставив ей больше самостоятельности. Я думаю, он хотел поднять ее до ранга союзной республики»[1339].
Однако речь шла не только о создании на территории СССР нескольких десятков «штатов». Как утверждал А. И. Вольский, желая «провести коренную реформу госустройства СССР», Ю. В. Андропов одновременно «мечтал о межрегиональных рынках»[1340].
Какая же могла быть связь между разделением страны на «штаты» и созданием «межрегиональных рынков»? Получается, что создаваемые в результате административной реформы «штаты» должны были стать субъектами рыночных отношений. Это наводит на мысль, что Ю. В. Андропов обдумывал возможность введения так называемого регионального хозрасчета.
По утверждению бывшего директора ЦЭМИ Н. П. Федоренко, идея «регионального хозрасчета» действительно возникла «в начале 80-х годов»[1341].
Но своими корнями она уходит еще в 60-е годы, когда два новосибирских экономиста Борис Павлович Орлов и Рувин Исакович Шнипер поставили вопрос о необходимости заинтересовать в результатах труда не только предприятия, но и отдельные регионы[1342].
В последующем эта идея разрабатывалась коллективом новосибирских экономистов во главе с Александром Григорьевичем Гранбергом, который в марте 1984 г. на семинаре «Анализ и моделирование социально-экономического развития экономических районов и их взаимодействие» выступил со специальным докладом на эту тему[1343].
«Идея, – объяснял он позднее, – состояла не в том, чтобы скопировать «хозрасчет» предприятий, а в том, чтобы расширить экономические права и ответственность региональных звеньев, сделать их экономическими субъектами», т. е. наделить их в области экономики определенными правами»[1344].
И далее: «Я со своими соратниками начинал с региональных и межрегиональных моделей централизованной экономики. Постепенно у нас созревало понимание того, что регион – это не только часть единого народнохозяйственного комплекса, что необходимо устанавливать связь между расходами и доходами на территории, между эффективностью экономики региона и тем, что он получает из центра в виде фондов для развития социальной сферы». «Проблема ставилась так: как построить экономические связи, чтобы они стали эффективными не только для страны в целом, но и для каждой республики, каждого региона»[1345].
Поиски путей решения этой проблемы привели к мысли о необходимости предоставить регионам экономическую самостоятельность, чтобы они могли рассчитывать не на средства из союзного бюджета, а на результаты своей экономической деятельности. Так родилась идея регионального хозрасчета.
Не отрицая существования сторонников этой идеи в столице, Н. П. Федоренко пишет, что ее разработка велась «главным образом за пределами Москвы». Причем «одним из ведущих «теоретиков» в данной области стал эстонский профессор Бронштейн»[1346].
Как мы уже знаем, в конце 1983 г. он познакомился с М. С. Горбачевым, когда тот по поручению Ю. В. Андропова собрал группу экономистов для обсуждения вопроса о планируемой экономической реформе. По воспоминаниям М. Л. Бронштейна, приглашенные М. С. Горбачевым экономисты были «сторонниками реформирования» экономики «с повышением степени самостоятельности и ответственности» не только «на уровне предприятий», но и «регионов»[1347].
М. Л. Бронштейн не пишет, как далеко в «повышении степени самостоятельности» отдельных регионов, они предполагали тогда идти. Но нельзя не учитывать, что в кабинете М. С. Горбачева речь шла «о введении модели нэпа»[1348], т. е. о переходе к рыночной, многоукладной экономике. Это означало, что рассматривалась возможность предоставления предприятиям полного хозяйственного расчета. Поэтому не исключено, что тогда же рассматривалась и проблема «регионального хозрасчета».
Подводя итог этого обмена мнений, М. Л. Бронштейн отмечал: «Вроде бы установилось взаимопонимание»[1349].
Однако между предприятием и регионом существует одно принципиальное различие. Предприятие – это закрытая система, огражденная «забором», имеющая вход и выход, а регион – система открытая. Следовательно, чтобы она могла более или менее самостоятельно распоряжаться своими ресурсами, ее тоже необходимо «закрыть».
Регион мог предпринимать любые меры по повышению эффективности своей экономики, но союзное правительство имело возможность использовать плоды этой эффективности в своих интересах с помощью только двух инструментов: цены и денежной эмиссии. Что можно противопоставить этому? Ничего эффективнее собственной валюты и таможенного контроля люди пока не придумали.
Но таможня и собственная валюта предполагают границы, а границы не только пограничников и собственные войска, но и собственность на землю. Все это невозможно без права устанавливать свои законы.
«Экономическая самостоятельность, – писал академик Н. П. Федоренко, – предполагает защиту регионального рынка, а защитить его можно только известными всему миру способами: собственной валютой, а значит, таможнями, а значит, границами и т. д.». «Таким образом, невинная с виду идея со скромным названием на самом деле являлась экономическим обоснованием сепаратизма»[1350].
Таким образом, в то самое время, когда А. И. Вольский готовил разделение СССР на несколько десятков штатов, М. С. Горбачев обсуждал идею расширения хозяйственной самостоятельности отдельных административных единиц и создания «межрегиональных рынков».
Но если эти две идеи (разделение СССР на несколько десятков штатов и перевод их на региональный хозрасчет) были взаимосвязаны между собой, их реализация могла не оживить, а взорвать Советский Союз. Неудивительно поэтому, что позднее М. С. Горбачев обвинял «новосибирских экономистов» в том, что они якобы «доказывали целесообразность распада Союза»[1351].
Помощник Ю. В. Андропова В. В. Шарапов утверждает, что Ю. В. Андропов первым стал употреблять не только понятие «перестройка», но и понятие «гласность»[1352].
«Важной задачей, – писал Г. А. Арбатов, – Андропов также считал улучшение отношений руководства с интеллигенцией»[1353]. В 1983 г. перед отъездом на юг он поручил Г. А. Арбатову «подготовить записку к крупному (это было его выражение) разговору об отношениях и работе с интеллигенцией… Складывалось впечатление, что он отходит от первоначального замысла «малых дел», готовится поставить крупные, жизненно важные вопросы»[1354].
«Вскоре, – пишет Г. А. Арбатов, – я отправил ему свою записку, некоторое время спустя он по телефону меня поблагодарил и сказал, что читал ее, многое в ней ему показалось интересным и он надеется вскоре со мною ее обсудить, чтобы дать поставленным вопросам ход»[1355].
В своей записке Г. А. Арбатов ставил вопрос о пересмотре роли Главлита: «Его дело – не допускать выхода в свет контрреволюции, порнографии и выдачи государственных тайн. И все»[1356].
Следовательно, речь шла об отмене цензуры, а значит, об идеологическом плюрализме, что по существу предполагало отказ партии на монополию на идеологию. И это вполне логично, если допускалась возможность демократизации общества и перехода к политическому плюрализму, т. е. многопартийности.
По всей видимости, Ю. В. Андропов планировал скорректировать политику государства и в отношении церкви. Основанием для такого предположения служит тот факт, что в 1983 г. по его распоряжению церкви вернули Свято-Данилов монастырь, который затем был отреставрирован и стал резиденцией патриарха[1357].
«Да, – пишет A. C. Грачев, – в разговорах с близкими ему сподвижниками в Кремле Андропов называл своей целью «позволить советскому обществу то, что позволяет себе Запад: большую свободу мнений, информированности, разнообразия в обществе и искусстве»[1358].
Иначе говоря, демократизация общества рассматривалась как постепенный процесс, развитие которого ставилось в зависимость от успехов в экономике.
Таким образом, Ю. В. Андропов обдумывал план радикальной перестройки советского общества, которая должна была захватить все его сферы: экономику, систему партийного и государственного управления, идеологию и т. д. Причем речь шла не о косметическом ремонте, а о создании совершенно новой модели советского общества.
Н. И. Рыжков считает, что предполагалось реформировать его по китайскому варианту[1359]. Такого же мнения придерживался и А. И. Вольский [1360]. Однако с этим трудно согласиться.
Во-первых, для китайского варианта характерно сохранение руководящей роли партии, между тем как Ю. В. Андропов имел в виду отстранение партии от власти и переход к многопартийной системе. Во-вторых, для китайского варианта характерно сохранение монополии партии на идеологию и связанной с этим цензуры, в то время, как Ю. В. Андропов предполагал отказаться от цензуры и, следовательно, перейти к идеологическому плюрализму. В-третьих, китайский вариант предполагает сохранение унитарного государства, а тот вариант преобразований, который начал разрабатывать Ю. В. Андропов, имел своей целью децентрализацию управления страной по типу США.
Поэтому в основе разрабатываемой Ю. В. Андроповым программы реформ лежала идея конвергенции. Отмечая, что новый генсек готов был пойти на конвергенцию, Ф. М. Бурлацкий приводил слова Ю. В. Андропова, что «Запад должен пройти свою часть пути навстречу нам»[1361].
Какими темпами новый генсек собирался идти к этой цели, мы не знаем. По одним воспоминаниям, планируемая перестройка должна была составить целую эпоху в истории нашей страны, охватывающую примерно 15–20 лет[1362]. По другим, хотя планы «еще только вынашивались», и «этот процесс» развивался очень медленно[1363], Ю. В. Андропов считал: «нужно ускоренно осуществить совершенствование всей политической и экономической системы»[1364].
Кто же прав? Для ответа на этот вопрос, прежде всего следует учесть, что начатый 1 января 1984 г. эксперимент требовал не менее двух лет. Если взять еще год на подведение итогов, получится, что экономическая реформа должна была начаться примерно в 1987 г.
К тому времени Ю. В. Андропов собирался внести некоторые коррективы в политическую систему. Так, уже в декабре 1982 г. он поднял вопрос о необходимости ограничения власти партии, а осенью 1983 г. дал указание подумать о возможности внесения коррективов в систему предстоявших в 1984 г. выборов.
Показательно, что мысль Ю. В. Андропова в отношении необходимых реформы работала в том же направлении, в котором работала и мысль американской администрации.
17 января 1983 г. Р. Рейган подписал «Директиву 75», в которой ставилась задача: «Способствовать в допустимых для нас рамках процессу перемен в Советском Союзе в направлении большего плюрализма в политической и экономической системах при постепенном сокращении власти привилегированной правящей элиты»[1365].
Мы не знаем, чем руководствовался и какие цели перед собою ставил Ю. В. Андропов. Что же касается США, то они исходили из того, что децентрализация советского общества открывает возможность для разрушения советского государства как единой корпорации.
«Экономическая децентрализация, – считал 3. Бжезинский, – будет неизбежно означать политическую децентрализации», а «децентрализовать» советскую империю «значит вызвать ее распад»[1366].
На мой вопрос, в чем они видели свою главную задачу, В. А. Медведев ответил – раскрепостить советское общество, устранить все, что связывало его внутренние силы или же, как он сам это сказал, прежде всего «развинтить» старую систему. Но ведь если «развинтить» систему, она просто развалится.
В связи с этим Н. И. Рыжкову мною был задан другой вопрос, думали ли они о возможных издержках экономической реформы. Ведь даже у лекарств есть противопоказания. Желая заострить проблему, я сформулировал ее так: создавая яд, готовили ли вы противоядие. Ответ был отрицательным[1367].
А ведь у них перед глазами был опыт Венгрии, Польши, Югославии, которые к 1985 г. имели суммарный внешний долг только по долгосрочным кредитам более 60 млрд. долл. Причем долг появился всего лишь за 10–15 лет и был связан с проведением экономических реформ. Учитывал ли Ю. В. Андропов негативный опыт «рыночного социализма»?
Собираясь реформировать советское общество, Ю. В. Андропов считал необходимым прекратить «холодную войну» и вернуться к разрядке. Среди тех идей, которые в этой связи рассматривались в ближайшем окружении генсека следует назвать идею заключения договора между ОВД и НАТО о неприменении силы: а) по отношению друг к другу, б) по отношению к участникам собственных блоков, в) по отношению к третьим странам[1368].
Подписание такого договора, писал Г. А. Арбатов, прежде всего означало бы отказ от «доктрины Брежнева»[1369], т. е. от защиты, как говорили тогда, «завоеваний социализма» в других странах военными средствами. В первую очередь это, конечно, касалось Польши, ситуация в которой по-прежнему оставалась напряженной, так как платить по внешнему долгу становилось все труднее и труднее.
Отказ от «доктрины Брежнева» в тех условиях по существу означал отказ от борьбы за сохранение своего влияния в Центральной Европе, т. е. предоставление странам этого региона возможности повернуться лицом к Западу.
Заключение договора о неприменении силы, несомненно, имело бы своим следствием вывод советских войск из Афганистана и отказ от военной помощи другим странам.
По свидетельству Н. И. Рыжкова, при Ю. В. Андропове рассматривался также вопрос о вступлении СССР в МВФ и ГАТТ[1370], т. е. вопрос об интеграции СССР в мировую экономику.
Таким образом, тот прогноз, который на рубеже 1983–1984 гг. сделал А. Голицын о будущей политике нового генсека, не был лишен оснований. А это значит, что не был лишен оснований и тот ореол «либерала», который начали создавать вокруг имени Ю. В. Андропова западные средства массовой информации.
Глава 2.
Что успел сделать Ю. В. Андропов?
Первые кадровые перемены
Став генсеком, Ю. В. Андропов уже 18 ноября произвел перераспределение обязанностей в Политбюро.
Особые полномочия получил К. У. Черненко: «Товарищ Черненко, – заявил Юрий Владимирович, – по моему мнению, должен заниматься вопросами, которыми занимался я, плюс вопросы КГБ, МВД и вообще весь Административный отдел, Отдел парторганов, Общий отдел и Отдел писем. Надо сосредоточить внимание товарища Черненко на вопросах идеологической работы ЦК: отдел пропаганды, культуры, науки и высших учебных заведений. Ему же поручить вопросы Секретариата ЦК»[1371].
По существу это означало заключение компромисса между двумя внутрипартийными группировками: той, которую возглавлял Ю. В. Андропов, и той, во главе которой находился К. У. Черненко. Как показывают дальнейшие события, цель этого компромисса заключалась в том, чтобы, расширив полномочии К. У. Черненко, затем постепенно превратить его в декоративную фигуру. Поэтому, когда Г. А. Арбатов сделал попытку ускорить этот процесс и столкнуть Ю. В. Андропова с К. У. Черненко, он, несмотря на свои международные связи, на пол года оказался в опале[1372].
22 ноября Пленум ЦК КПСС освободил А. П. Кириленко от обязанностей секретаря ЦК и вывел его из Политбюро, перевел из кандидатов в члены Политбюро Г. А. Алиева, который стал заместителем председателя Совета Министров СССР, и утвердил секретарем ЦК КПСС Н. И. Рыжкова, возглавившего Экономический отдел ЦК[1373]. Тогда же в связи с переходом на должность второго секретаря К. У. Черненко был освобожден от руководства Общим отделом, преемником которого стал его заместитель – K. M. Боголюбов.
Так было положено начало кадровым переменам.
По свидетельству В. Прибыткова, эта политика, которую он не совсем удачно, назвал «омолаживанием», сразу же вызвала сопротивление В. В. Гришина, Д. А. Кунаева, H. A. Тихонова, К. У. Черненко и В. В. Щербицкого[1374].
Но дело заключалось не только в «омолаживании». «Хорошо помню, – пишет о Ю. В. Андропове Е. И. Чазов, – что первое, с чего он начал – борьба с коррупцией и преступностью»[1375].
16 декабря был отстранен от обязанностей министр внутренних дел СССР Н. А. Щелоков, на его место назначен В. В. Федорчук[1376]. Этим Ю. В. Андропов убивал двух зайцев. С одной стороны, он начинал чистку одного из важнейших министерств, с другой стороны, освобождал место для назначения на пост председателя КГБ своего бывшего заместителя В. М. Чебрикова.
Поразительно, но В. М. Чебриков, который сыграл в истории нашей страны очень важную, до сих пор не оцененную по достоинству роль, незаслуженно остается на периферии внимания историков. Портрет В. М. Чебрикова еще предстоит нарисовать. В данном случае ограничимся только некоторыми характеристиками, которые удалось обнаружить в мемуарной литературе.
Аттестуя его как «всегда спокойного и доброжелательного человека», В. А. Кирпиченко пишет: «Чебрикову претили дворцовые интриги, атмосфера угодничества и клановая солидарность воцарившихся в Кремле днепропетровцев»[1377].
«Молчаливый, строгий и немногословный» – так характеризует его другой сотрудник КГБ Виктор Георгиевич Буданов[1378].
«Он был немного замкнутый, – вспоминает Е. К. Лигачев, – на первый взгляд, суровый, но спокойный, надежный человек, и мы все ему верили. Он один из немногих, кто мог… возразить с должным тактом. Попытаться убедить и провести свою линию»[1379].
«Казался он всегда хмурым и строгим человеком, – пишет бывший дипломат Ю. Квицинский, – но в беседе производил благоприятное впечатление. Говорил просто и откровенно»[1380].
Иным запомнился он генералу КГБ Виктору Валентиновичу Иваненко: «Чебриков скучный был человек, ни одного свежего слова от него добиться было невозможно. На совещаниях у него люди тосковали, выходили из его кабинета с пустой головой»[1381].
Более категоричен на этот счет бывший охранник В. М. Чебрикова: «Это был жесткий армейский человек. Строгий начальник. Никаких вопросов, сантиментов, только служба, устав и инструкция. Подчиненным общение с ним не доставляло удовольствие»[1382].
По другим сведениям, В. М. Чебриков был не просто «суровым руководителем», но и «жестким до жестокости», за что имел в КГБ прозвище Ошпаренный[1383].
Очень скупыми сведениями мы располагаем и о семье В. М. Чебрикова. В книге H. A. Зеньковича «Самые секретные родственники» ей посвящено всего полстранички. Известно лишь, что он был женат на своей однокласснице, что звали ее Зинаида Моисеевна, что прожил он с нею 52 года, что имел дочку Валентину и внучку[1384].
Воспоминаний В. М. Чебриков не оставил и за всю свою жизнь очень неохотно дал только несколько интервью[1385]. И это неслучайно. Ему было что скрывать.
Хотя формально вторым человеком в партии был К. У. Черненко, который вел заседания Секретариата ЦК КПСС, а в отсутствие Ю. В. Андропова и Политбюро, но, как пишет помощник К. У. Черненко В. Прибытков, «по степени доверия» генсека вторым человеком в партии очень скоро стал М. С. Горбачев[1386], а К. У. Черненко незаметно оказался в «ссылке без ареста»[1387].
Начав кадровое обновление и не рассчитывая на И. В. Капитонова, Ю. В. Андропов привлек к этому М. С. Горбачева и начал искать для этой неблагодарной работы технического исполнителя. Так в поле его зрения оказался первый секретарь Томского обкома КПСС Е. К. Лигачев.
Егор Кузьмич начинал свою партийную карьеру секретарем райкома в Новосибирске, затем там же стал секретарем обкома по идеологии, в 1961 г. его перевели в аппарат ЦК на должность заведующего сектором, потом назначили заместителем заведующего Отдела агитации и пропаганды, а через некоторое время – заместителем заведующего Отделом организационно-партийной работы Бюро ЦК КПСС по РСФСР[1388].
В своих мемуарах Егор Кузьмич пишет, что когда ему надоела аппаратная работа, он попросился из столицы в провинцию[1389] и был избран первым секретарем Томского OK КПСС[1390].
Однако нельзя не отметить, что это произошло в 1965 г., когда Бюро ЦК КПСС по РСФСР было ликвидировано и Е. К. Лигачев, как ставленник Н. С. Хрущева, мог вообще оказаться не у дел. Поэтому его шаг был хорошо продуман. Имея за плечами 45 лет, он еще мог рассчитывать вернуться с должности первого секретаря обкома в Москву, но завяз в Томске на 18 лет.
Таким образом, вытягивая Е. К. Лигачева в Москву, Ю. В. Андропов надеялся использовать накопившиеся в нем обиды к брежневскому окружению. Возможно, имело значение и то, что Егор Кузьмич был женат на дочери репрессированного советского военного, а значит, не мог питать симпатий к И. В. Сталину[1391].
В апреле 1983 г. Егор Кузьмич был назначен вместо И. В. Капитонова заведующим Отделом организационно-партийной работы, т. е. поставлен на кадры. Тем человеком, который способствовал возвращению Е. К. Лигачева в Москву, был А. А. Громыко, а тем, который организовывал этот перевод, – М. С. Горбачев[1392], знавший Егора Кузьмича с 1969 г.[1393]
«Как я и предполагал, – пишет Е. К. Лигачев, – с весны 1983 г. началось быстрое обновление партийных и хозяйственных кадров… Когда речь шла о том, чтобы кому-то посоветовать уйти в отставку, с этим человеком сначала беседовал я… Когда же речь шла о назначении, о выдвижениях, то с этой целью людей приглашал к себе Горбачев, именно он объявлял им приятную новость»[1394].
Из этого явствует, что именно М. С. Горбачеву была доверена главная роль в той чистке партийно-государственного аппарата, которую начал Ю. В. Андропов, а на Е. К. Лигачева была возложена черная работа.
О том, что Ю. В. Андропов готовил М. С. Горбачева на роль второго лица в партии, свидетельствует и то, что именно ему весной 1983 г. он поручил выступить с докладом, посвященным дню рождения В. И. Ленина[1395].
Говоря о кадровых переменах на вершине власти, нельзя не отметить, что 29 мая 1983 г. умер Арвид Янович Пельше (1899–1983), который с 1966 г. возглавлял такое важное учреждение, как Комиссия партийного контроля[1396]. Освободившуюся вакансию занял М. С. Соломенцев, бывший до этого председателем Совета министров России[1397].
15 июня 1983 г. пленум избрал В. И. Воротникова, который с должности первого секретаря Краснодарского крайкома был переведен на освободившееся место председателя Совета Министров РСФСР, кандидатом в члены Политбюро, а первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Г. В. Романова – секретарем ЦК. Одновременно пленум рекомендовал Ю. В. Андропова на должность председателя Президиума Верховного Совета СССР[1398]. 17 июня 1983 г. Верховный Совет утвердил его в этой должности[1399].
Читать бесплатно другие книги:
