Холодная луна Дивер Джеффри
— Какой работой я занимаюсь в сто пятьдесят восьмом?
— Вы руководите отделением, я полагаю.
— Вы полагаете, — передразнил он ее. — А мне ведь известны случаи, когда полицейских находили мертвыми на улице за то, что они слишком много полагали. Их просто пристреливали.
Амелии начало это надоедать. Взгляд сделался холодным, непроницаемым, и она взглянула ему прямо в глаза. Она без труда могла выдержать любой ответный взгляд.
Джеффрис не обращал на ее поведение ни малейшего внимания. Он продолжал орать:
— Кроме руководства отделением — здесь вас не подвело ваше блестящее логическое мышление, — я еще отвечаю за работу комиссии по распределению человеческих ресурсов по всему управлению. И мне приходится просматривать тысячи дел в год с тем, чтобы уловить основные тенденции, определить, какие необходимо сделать перемещения персонала, чтобы с наибольшей эффективностью решать встающие перед нами задачи. Я работаю в тесном сотрудничестве с администрацией города и штата, чтобы получить все необходимое для решения этих задач. Может быть, вы думаете, что я впустую трачу время?
— Я не…
— И я могу вас заверить, юная леди, что я не трачу его впустую. Все дела, которые я получаю, я просматриваю и возвращаю обратно. А теперь скажите мне, что за дело вас так заинтересовало?
Амелия начала говорить, но потом замолчала. Внезапно она поняла, что он ничего не должен знать. Все, что сейчас произошло, было несколько странно. Логически рассуждая, если Джеффрису было что скрывать, вряд ли он стал бы вести себя столь вызывающе. Хотя, с другой стороны, возможно, он разыграл перед ней всю эту комедию, чтобы развеять подозрения. Амелия припоминала подробности собственного поведения. Она дала их сотруднице только номер дела и не назвала имени Сарковски. Скорее всего рассеянная дамочка не запомнила длинный набор цифр.
— Я бы предпочла ничего не рассказывать, — спокойно произнесла Амелия.
От удивления он даже заморгал.
— Вы?..
— Я не стану вам ничего говорить.
Джеффрис кивнул. На первый взгляд он взял себя в руки и успокоился. Вдруг он наклонился вперед и изо всей силы саданул ладонью по столу.
— Вам придется мне все выложить, черт вас возьми! Я требую назвать дело! Немедленно.
— Нет.
— Я потребую вашего отстранения за неподчинение приказу старшего по званию.
— Делайте так, как считаете нужным, инспектор.
— Вы сейчас же сообщите мне название дела!
— Нет, я не стану вам ничего говорить.
— Я позвоню вашему начальнику. — В его голосе появились хрипота и истерические нотки. У Амелии возникли подозрения, что он может применить к ней физическое насилие.
— Он ничего не знает о деле.
— Вы очень наивны, — злобно процедил сквозь зубы Джеффрис. — Считаете, что у вас имеется золотой значок и вы все знаете. Но вы ведь дитя, всего лишь дитя, и при этом слишком самоуверенное. Вы приходите в мое отделение, обвиняете меня в том, что я ворую дела…
— Я вас ни в чем не обвиняла…
— Открытое неповиновение: вы оскорбляете меня, перебиваете. Вы вообще не имеете ни малейшего представления о том, что значит быть полицейским.
Амелия спокойно смотрела на него. Она словно перенеслась совсем в другое место — в своё личное подвальное убежище от ураганов. Она понимала, что нынешнее поведение может в будущем иметь для нее катастрофические последствия, но в данный момент Джеффрис не сможет ее и пальцем тронуть.
— Я ухожу.
— У вас будут очень серьезные проблемы, юная леди. Я прекрасно запомнил ваш личный номер. Пять-восемь-восемь-пять. Думаете, я не обратил на него внимание? Будьте уверены, я добьюсь, что вас переведут в простые клерки. На собственной шкуре почувствуете, что значит весь день перекладывать бумаги из одной стопки в другую. Будете знать, как приходить в отделение и оскорблять начальника!
Амелия прошла мимо него, распахнула дверь и вышла в коридор. И только тут почувствовала, как дрожат у нее руки и как сильно бьется сердце.
А голос Джеффриса, истерический и злобный, продолжал раздаваться у нее за спиной:
— Я запомнил ваш личный номер. Я сейчас же позвоню. И если вы еще раз заявитесь в мое отделение, вы сильно об этом пожалеете. Вы слышите меня, юная леди?
* * *
Сержант армии США Люси Рихтер заперла дверь своей старой квартиры в Гринич-Виллидж и направилась в спальню, где сняла с себя форму темно-зеленого цвета, сверкающую ровненькими планками и наградными лентами. Ей хотелось швырнуть одежду прямо на кровать, но, подавив в себе этот бунтарский импульс, Люси расправила ее и повесила в стенной шкаф. Там же она разместила и блузку. Удостоверение и значок, полученный от органов охраны, она положила в нагрудный карман, туда, где они всегда и лежали. Туфли тщательно вытерла и почистила, прежде чем поставить в шкафчик для обуви.
Затем Люси поспешно приняла душ, завернулась в старый розовый халат, уселась на протертый ковер на полу спальни и выглянула в окно. Ей сразу бросились в глаза здания на противоположной стороне Бэрроу-стрит, огни, мерцающие между гнущимися под ветром деревьями, и луна, белая на черном небе над Нижним Манхэттеном. Знакомая картина, которая ее всегда успокаивала. Вот так она сидела здесь и смотрела в окно на тот же самый вид, когда еще была маленькой девочкой.
Люси некоторое время провела за границей и сейчас вернулась домой в отпуск. И понемногу начинала приходить в себя от нарушения суточных биоритмов и легкой дурноты и сонливости, которые почти постоянно сопровождали ее после возвращения. И вот теперь, пока муж еще не пришел с работы, она решила просто посидеть на полу и, глядя в окно, поразмышлять об очень далеком и совсем близком прошлом.
И о будущем, конечно, тоже. «Часы, которые нам еще предстоит прожить, гораздо больше занимают наши мысли, чем те, которые мы уже прожили», — думала Люси.
Она выросла в этой квартире в самом уютном районе Манхэттена. Ей здесь очень нравилось. И когда родители Люси переехали в другой район, они оставили квартиру своей двадцатидвухлетней дочери. Три года спустя, когда друг Люси сделал ей предложение, она приняла его с одним условием: жить они будут только здесь.
Люси была энергичной молодой женщиной, и потому ей очень нравилась жизнь в Гринич-Виллидж. Ей нравилось жить здесь, общаться с друзьями, работать в кафе или убирать в офисах (она ушла из колледжа, но тем не менее среди сверстников выделялась особым упорством и трудолюбием). Люси была без ума от особой культуры и от странностей своего района. Она обожала сидеть на полу и смотреть в окно, выходившее на юг, на потрясающий пейзаж уникального города, думая о будущем или не думая ни о чем.
А затем пришли те сентябрьские дни, и из своего окна она увидела все: языки пламени, дым и потом свой любимый пейзаж, жутко изуродованный.
Облик ее города и ее жизни за один день полностью изменился.
Какое-то время Люси продолжала жить так, как жила, испытывая большее или меньшее удовольствие от жизни, и ждала, пока гнев и боль пройдут и пустота заполнится. Этого так и не произошло. И вот однажды худенькая девушка, член демократической партии, любившая смотреть «Зайнфельдов»[7] и печь свой собственный хлеб из натуральной муки, вышла из квартирки в Гринич-Виллидж, села на электричку, которая отвезла ее на Таймс-сквер, где она записалась в армию.
Она обо всем рассказала мужу, своему Бобу. Тот крепко обнял ее, поцеловал в лоб и не пытался отговаривать. (По двум причинам: во-первых, имея обширный опыт службы в военно-морском флоте, Боб полагал, что армейская закалка не может никому повредить. А во-вторых, знал, что Люси обладает безошибочной интуицией и всегда делает то, что нужно.)
Первоначальная подготовка, которую она проходила в пыльном Техасе, затем командировка за океан — Боб некоторое время провел с ней; его босс в компании по доставке отличался особым патриотизмом, а квартиру они на целый год сдали. За это время Люси выучила немецкий, освоила все существующие виды транспорта и узнала одну важную вещь о себе: что у нее есть неплохие организаторские способности. Ей доверили руководство топливозаправщиками, развозившими горючее туда, где в нем возникала необходимость.
С помощью бензина и дизельного топлива выигрываются войны. Из-за пустых баков их проигрывают. Таково было одно из главнейших правил ведения войн в последнее столетие.
И вот однажды лейтенант подошел к Люси и сообщил ей две важные вещи. Во-первых, то, что ее из капралов произвели в сержанты. А во-вторых: ее направляют в спецшколу изучать арабский.
Боб возвратился в Штаты, а Люси погрузила свои пожитки в «Си-130» и вылетела в страну горьких туманов.
Внимательно продумайте все, когда делаете какой-то выбор…
Люси Рихтер уехала из дома, из страны с изменившимся пейзажем в страну, в которой вообще не было пейзажа. Ее жизнь теперь состояла из бесконечных пространств пустыни, беспощадно палящего солнца и дюжины различных разновидностей песка: колючего крупнозернистого, царапающего кожу, и мелкого, как тальк, проникающего во все поры тела. Ее работа теперь приобрела совсем иной смысл. Если у грузовика кончалось топливо по дороге из Берлина в Кёльн, стоит лишь позвонить передвижному бензозаправщику, и все проблемы решены. Если подобное случается в зоне боевых действий, люди обречены.
От нее зависело, чтобы такое не случалось никогда.
Долгие часы за заправкой автоцистерн и грузовиков с боеприпасами и время от времени случайная работа вроде загрузки овец на транспортные платформы или доставки продуктов питания в маленькую деревушку, в течение нескольких недель остававшуюся без продовольствия. Овцы… Теперь Люси могла только смеяться своим воспоминаниям.
И вот она снова там, где есть четко обозначенный горизонт, где сельскую живность знают преимущественно по гастрономическим отделам супермаркетов, где нет песка и палящего солнца… и нет горького тумана.
Совершенно иная жизнь по сравнению с той, которой она жила за океаном.
Но на сердце у Люси Рихтер все равно было неспокойно. Поэтому она и смотрит теперь на юг, ища ответы в Великой Пустоте изменившегося пейзажа.
Да или нет…
Зазвонил телефон. От неожиданности Люси подскочила. В последнее время она подскакивала от любого неожиданного шума. Звонков, звука хлопнувшей двери, взрыва.
По телу пробегает дрожь…
Она взяла трубку.
— Алло?
— Привет, девушка.
Подруга, живущая по соседству.
— Клер…
— Что такое?
— Просто какой-то озноб.
— Эй, в каком временном поясе ты сейчас находишься?
— Одному Богу известно.
— Боб дома?
— Нет. Он сегодня работает допоздна.
— Хорошо. Давай встретимся и съедим по кусочку чизкейка.
— Только по кусочку и только чизкейка? — с усмешкой в голосе спросила Люси.
— Еще и «белорусов»[8] добавим?
— Давай, согласна. Я примерно на это и рассчитывала.
Они выбрали ночной ресторан неподалеку и закончили разговор.
Бросив последний взгляд на темное пустое небо к югу от ее дома, Люси встала, натянула свитер, лыжную куртку и шапочку и вышла из квартиры. Она прошлепала по ступенькам темной лестницы до первого этажа.
И тут остановилась и удивленно заморгала, заметив в полутьме мужскую фигуру.
— Привет Люси, — произнес мужчина. Консьерж, от которого исходил запах камфары и сигарет, вытаскивал связки газет на улицу. Он был уже стариком, когда Люси была еще совсем девчонкой. Люси весила на тридцать фунтов больше его и была на шесть дюймов выше и потому, недолго думая, выхватила у него из рук две связки.
— Не стоит, — запротестовал он.
— Мистер Джираделло, мне нужно поддерживать форму.
— А, форму… Да вы же сильнее моего сына.
На улице подмораживало. От холода пощипывало нос и губы. Люси понравилось уже почти забытое ощущение.
— Я видел вас сегодня в форме. Вы получили награду?
— О, это всего лишь репетиция. Да и не награду вовсе, а просто поощрение.
— А в чем разница?
— Хороший вопрос. Не знаю. Наверное, награду заслуживают. А поощрение дают вместо повышения зарплаты.
— Родители вами гордятся. — Утверждение, не вопрос.
— Видимо, да.
— Передавайте им привет от меня.
— Обязательно. Ладно, мистер Джираделло, а то я совсем замерзла. Мне нужно идти. Будьте здоровы.
— До свидания.
И Люси пошла по улице, старясь не поскользнуться на обледеневшем тротуаре. Она заметила, что на противоположной стороне остановился голубой «бьюик». Внутри сидели двое мужчин. Тот, что занимал место пассажира, пристально взглянул на нее и поспешно опустил глаза. Затем вынул банку содовой и жадно выпил. «Кому это придет в голову пить холодный напиток в такой мороз?» — с удивлением подумала Люси. Самой же ей хотелось как можно скорее глотнуть ирландского кофе с двойной дозой «Бушмиллз». Ну и, конечно, со взбитыми сливками.
Она глянула на тротуар, внезапно остановилась и решила пойти другим путем. Ее повеселила мысль о том, что куски льда на мостовой были единственной настоящей опасностью, которой она подвергалась за последние восемнадцать месяцев.
Глава 21
22.12
Кэтрин Дэнс и Райм остались одни. Если не считать Тома и Джексона, конечно. Кэтрин держала пса на коленях.
— Все было замечательно, — сказала она Тому. Они только что закончили обед, приготовленный юным помощником Райма, состоявший из биф-бургиньон,[9] риса, салата и каберне. — Я бы попросила у вас рецепт, но понимаю, что повторить ваш шедевр не смогу.
— Вот видишь, хоть один ценитель нашелся, — ответил он, взглянув в сторону Райма.
— Я тоже ценю твои таланты. Но не выхожу за рамки.
Том указал на супницу:
— Для него здесь всего лишь похлебка. Он даже не пытается выговорить французские слова. Скажи-ка нашей гостье, что ты думаешь о еде, Линкольн.
Криминалист пожал плечами:
— Меня просто не очень заботит, что я ем. Вот и все.
— Он называет еду «горючим», — добавил помощник и покатил тарелки на тележке на кухню.
— У вас дома есть собаки? — спросил Райм Кэтрин и кивнул на Джексона.
— Две. Они намного больше этого парнишки. Мы с детьми два раза в неделю вывозим их на пляж. Они гоняются за чайками, а мы гоняемся за ними. Великолепная тренировка. И если из моих слов у вас сложилось впечатление, что мы ведем чрезвычайно здоровый образ жизни, поспешу вас успокоить. Затем мы отправляемся в кафе «Фест уоч» в Монтерее и восполняем там потерянные калории.
Райм бросил взгляд на кухню, где Том мыл посуду. Криминалист понизил голос и поинтересовался, не хотела бы она принять участие в небольшом заговоре.
Она нахмурилась.
— Я был бы не против, если бы немного этого… — он кивнул в сторону бутылки виски, — оказалось здесь. — Кивок переместился в сторону его бокала. — Операцию нужно провести незаметно.
— Том?
Кивок.
— Время от времени он вводит здесь «сухой закон». Крайне неприятная привычка.
Кэтрин знала, что людям иногда нужно позволять идти на поводу у своих вполне безобидных желаний. Она опустила собаку на пол и налила Линкольну солидную дозу. Затем поставила бокал на подлокотник его инвалидной коляски и приспособила соломинку таким образом, чтобы она доставала ему до рта.
— Благодарю. — Он сделал большой глоток. — Каков бы ни был ваш гонорар, я буду ходатайствовать о его удвоении. Да и сами угощайтесь. Вам Том не станет устраивать сцен.
— Наверное, я ограничусь небольшим количеством кофеина. — Она налила себе черного кофе и взяла одну овсяную галету, которые поставил на стол Том. Он сам их испек.
Кэтрин взглянула на часы. В Калифорнии на три часа раньше.
— Извините меня. Мне нужно позвонить домой.
— Ну конечно. Без проблем.
Она позвонила с мобильного. Ответила Мэгги.
— Привет, миленькие.
— Мама!
Девочка любила поболтать, и Кэтрин получила десятиминутный отчет о рождественской поездке за подарками вместе с бабушкой. Закончила Мэгги словами:
— Потом мы вернулись сюда, и я читала «Гарри Поттера».
— Нового?
— Угу.
— Которого по счету?
— Шестого.
— А может быть, тебе почитать что-нибудь еще? Расширить свои горизонты?
— Мам, сколько раз ты слушаешь Боба Дилана? Или «Ю-Ту»?
Непробиваемая логика.
— Мам, а когда ты вернешься домой?
— Наверное, завтра. Я очень тебя люблю, милая. Позови брата.
К телефону подошел Уэс, и Кэтрин поболтала и с ним немного, но разговор их был более серьезен и часто стопорился. Сын и раньше намекал ей, что хочет заняться карате, а теперь попросил разрешения напрямую. Кэтрин предпочла бы, чтобы он избрал какой-нибудь менее агрессивный вид спорта, если не хочет играть в футбол и бейсбол. Мускулистое тело Уэса, как ей казалось, прекрасно подходило для тенниса или гимнастики, но эти виды спорта его не привлекали.
Как специалист по допросам, Кэтрин Дэнс великолепно знала, что такое злоба и раздражение. Она видела их в подозреваемых и в жертвах, которых допрашивала вскоре после совершения преступления. Она полагала, что желание Уэса заняться карате проистекает из приступов злобы, которые после гибели отца время от времени находили на него, подобно темной туче. Соревновательный дух необходим молодому человеку, но Кэтрин считала, что занятия боевыми видами спорта в таком возрасте могут ему повредить. Санкционированная ярость может обернуться очень страшными последствиями, особенно в случае с подростками.
Некоторое время они говорили на эту болезненную тему.
Работа с делом Часовщика вместе с Раймом и Сакс еще больше обострила в Кэтрин чувство времени. Она пользовалась им в своей работе и в отношениях с детьми. Определенный промежуток времени снимает раздражение и гнев (приступ ярости, к примеру, редко длится больше трех минут) и ослабляет сопротивление противоположному мнению гораздо эффективнее, чем горячий эмоциональный спор. Кэтрин на сей раз не стала говорить решительное «нет» карате, а лишь убедила Уэса попробовать заняться теннисом. (Она как-то услышала, как он говорил своему школьному другу: «Классно, когда у тебя мама — полицейский». Кэтрин рассмеялась.)
Затем настроение сына внезапно изменилось, и он радостно заговорил о фильме, который недавно посмотрел. Тут его телефон запищал, сообщая, что получено сообщение от одного из друзей. «Мне нужно идти, пока, мам, люблю, скоро увидимся».
Едва заметное и так естественно прозвучавшее «люблю» стоило многих долгих разговоров.
Кэтрин положила телефон и взглянула на Райма:
— У вас есть дети?
— У меня? Нет. Не думаю, что я когда-либо смог бы ими похвастаться.
— Пока не завел детей, не можешь этого знать наверняка.
Он смотрел на ее постоянных спутников — наушники, висевшие у Кэтрин на шее, подобно стетоскопу на шее у доктора.
— Вы любите музыку, я полагаю… Угадал?
— Музыка — мое главное хобби, — ответила Кэтрин.
— В самом деле? И вы играете на каком-нибудь музыкальном инструменте?
— Я немного пою. Раньше пела кантри. А теперь, если у меня появляется немного свободного времени, я сажаю детей и собак в автоприцеп и отправляюсь записывать музыкальный фольклор.
Райм нахмурился.
— Я слышал о подобном занятии. Оно называется…
— В народе оно называется «ловить песню».
— Да-да, вот именно.
Для Кэтрин Дэнс это было настоящей страстью. Она принадлежала к достаточно древней традиции фольклористов — тех, кто отправляется в самые отдаленные места, чтобы записывать народную музыку. Наверное, самым известным из них был Алан Ломакс, объехавший все Соединенные Штаты и Европу в поисках старинных песен. Кэтрин время от времени ездила на восточное побережье, однако тамошний фольклор уже очень хорошо описан, поэтому она стала чаще посещать более экзотические местности, такие как Новая Шотландия, Западная Канада, южные штаты США, районы с испаноязычным населением, как, например, Южная и Центральная Калифорния. Она записывала и каталогизировала песни.
Обо всем этом Кэтрин и рассказала Райму, а также о вебсайте, на который они с подругой помещали информацию об исполнителях, песнях и различных музыкальных стилях. Они помогали музыкантам оформлять авторские права на свои произведения, а затем передавали им гонорар, который любители выплачивали за скачивание их песен с Интернета. Несколько исполнителей заключили контракты с компаниями звукозаписи, приобретшими их мелодии для саундтреков фильмов независимых студий.
Однако Кэтрин Дэнс не сказала Райму, что в ее отношении к музыке есть еще одна, не столь явная сторона.
Кэтрин очень часто ощущала психологическую перегрузку. Чтобы хорошо выполнять работу, ей необходимо «подключаться» к допрашиваемому свидетелю или преступнику. Сидя на расстоянии трех шагов от убийцы-психопата, ведя с ним интеллектуальный поединок на протяжении часов, дней, а иногда и недель, Кэтрин, несомненно, получала специфическое удовольствие от самого процесса, но потом чувствовала себя разбитой и душевно опустошенной. Она обладала настолько развитой эмпатией и настолько глубоко проникала во внутренний мир своих клиентов, что жила их эмоциями на протяжении еще очень долгого времени после окончания сеансов. В памяти Кэтрин постоянно всплывали их голоса, пробиваясь сквозь ее собственные мысли.
«Si,[10] si, ладно, si, я убил ее. Я перерезал ей горло… Да, и ее сыну тоже, тому мальчишке. Он был там. Он меня видел. Мне пришлось убить его. Любой бы на моем месте так поступил. Но она свое заслужила. Зачем она на меня так смотрела? Это не моя вина. А можно мне сигаретку, про которую вы говорили?»
Музыка была для Кэтрин настоящей панацеей. И когда она слушала Сонни Терри и Брауни Макги, или «Ю-Ту», или Боба Дилана, или Дэвида Берна, она забывала злобные людоедские интонации голоса Карлоса Альенде, жаловавшегося на то, что обручальное кольцо жертвы поцарапало ему ладонь, пока он перерезал ей горло.
— А вы когда-либо выступали с концертами? — спросил Райм.
Да, ответила она, раньше, иногда. Годы выступлений в Бостоне, в Беркли, в Сан-Франциско оставили в Кэтрин чувство внутренней опустошенности. В исполнении для нее самым важным был личностный момент отношения с музыкой, а вовсе не со слушателем. Кэтрин гораздо больше интересовало то, что хотят своими песнями сказать другие люди о себе, своей жизни, своей любви. Она поняла, что так же, как в работе, она и в музыке предпочитает роль профессионального слушателя.
— Я несколько раз пыталась, — призналась она Райму. — И в конце концов поняла, что музыку лучше сохранять просто в качестве близкого друга.
— Поэтому вы и пошли в полицию и стали консультантом. Да уж, разворот на сто восемьдесят градусов. Но как это случилось?
Кэтрин задумалась. Как правило, она была не особенно склонна распространяться о себе (главное — слушать, говорить нужно как можно меньше). Тем не менее к Райму она сразу почувствовала некоторое расположение. Да, конечно, они соперники, но цель-то у них одна. Кроме того, его внутренняя сила и стойкость были ей очень близки. А также его страсть к поиску, к охоте. И она призналась:
— Джонни Рей Хэнсон… Просто Джонни.
— Подсудимый?
Она кивнула и рассказала ему все с начала до конца. Шесть лет назад Кэтрин предложили поучаствовать в подборе присяжных в деле «Штат Калифорния против Хэнсона».
Тридцатипятилетний страховой агент Хэнсон проживал в графстве Контра-Коста к северу от Окленда. Кто-то попытался проникнуть в дом его бывшей жены. Самой владелицы дома в ту ночь не было. Какие-то помощники шерифа, регулярно патрулировавшие местность, вроде бы заметили Хэнсона и начали за ним погоню, но поймать не смогли.
— В общем, не такое уж серьезное преступление… но в нем была и другая сторона. Ведомство шерифа было очень обеспокоено, так как на Хэнсона имелся довольно серьезный компромат: он несколько раз угрожал своей бывшей жене и дважды даже нападал на нее. Поэтому они взяли его и провели с ним соответствующую беседу. Он все отрицал, и его отпустили. А потом решили, что у них против него имеется достаточно улик, арестовали и завели на него дело.
Из-за наличия предшествующих правонарушений Хэнсон мог оказаться в тюрьме сроком на пять лет, что дало бы бывшей жене и дочери-школьнице передышку от его агрессивного поведения.
— Я провела с ними некоторое время в прокуратуре. И мне стало их очень жаль. Они жили в постоянном страхе. Хэнсон посылал им по почте пустые листы бумаги, оставлял на мобильных сообщения жуткого содержания. Он мог подолгу стоять за квартал от их дома — что допускалось условиями судебного запрета — и пристально смотреть на него, словно что-то замышляя. Он заказывал доставку к ним всякой еды. В этом, естественно, не было ничего противозаконного, но идея была вполне ясна: я всегда буду следить за вами.
Чтобы сделать покупки в магазине, матери с дочерью приходилось тайком выскальзывать из дома и отправляться в супермаркеты, расположенные на расстоянии десяти — пятнадцати миль от своего района.
Кэтрин подобрала, как она полагала, вполне достойных присяжных, составив жюри из одиноких женщин и достаточно образованных мужчин (с не слишком либеральными убеждениями), способных проявить понимание к ситуации, в которой оказалась несчастная женщина. Как обычно, она участвовала в суде в качестве консультанта обвинения, а также пыталась критически проанализировать свой выбор присяжных.
— Я внимательно наблюдала за Хэнсоном в суде и была практически убеждена, что он виновен.
— Но что-то пошло не так?
Кэтрин кивнула:
— Не удалось найти многих свидетелей, а показания тех, которых нашли, были крайне противоречивы. Улики либо исчезли, либо были испорчены, и у Хэнсона обнаружилось алиби, которое обвинение не смогло опровергнуть. На все ключевые пункты обвинения у защиты было припасено надежное возражение. Иногда создавалось такое ощущение, что они организовали прослушивание прокурорского офиса. Ну и Хэнсона, конечно, оправдали.
— Да, дела… — протянул Райм и пристально взглянул на свою собеседницу. — Чувствую, на этом история не закончилась.
— Боюсь, что нет. Через два дня после суда Хэнсон выследил жену и дочь в гараже супермаркета и зарезал обеих. С ними был и друг его дочери, он его тоже убил. Хэнсон бежал, но год спустя был обнаружен и арестован.
Кэтрин сделала глоток кофе.
— После того как стало известно об убийствах, прокурор попытался выяснить, что же не сработало на суде. Он попросил меня просмотреть стенограмму первого допроса. — Кэтрин мрачно рассмеялась. — Она сразила меня наповал. Хэнсон давал блестящие ответы, а представитель ведомства шерифа был либо абсолютно неопытен, либо жутко ленив. Хэнсон играл с ним, как с мальчишкой, обводя вокруг пальца. И в конце концов получил достаточно сведений о деле, чтобы полностью его разрушить. Он понял, каких свидетелей следует запугать, от каких улик избавиться и какое алиби заготовить.
— Сдается мне, ему удалось получить и еще кое-какую информацию, — заметил Райм, покачав головой.
— О да. Представитель ведомства шерифа спросил у него, бывал ли он когда-нибудь в Милл-Вэлли. А потом задал ему вопрос, не заходил ли он в супермаркеты в округе Марин… Слова сотрудника полиции предоставили ему достаточно информации относительно того, где его бывшая жена и дочь, как правило, делают покупки. И он стал дневать и ночевать у Милл-Вэлли до тех пор, пока они там не появились. Там он их и убил. В Милл-Вэлли полиция их не охраняла, так как это чужой округ.
В ту ночь я поехала домой по дороге № 1 — Большому Тихоокеанскому шоссе, проходящему вдоль побережья, — вместо того, чтобы отправиться по сто первой, большой автостраде, которой обычно пользовалась. И я думала: здесь мне платят сто пятьдесят долларов в час все, кому нужен консультант по подбору присяжных. Все нормально, в самом факте нет ничего безнравственного, так организована судебная система… Но я не могла избавиться от мысли, что, если бы я сама проводила тот первый допрос, Хэнсон, вероятно, попал бы в тюрьму и три человека остались бы живы.
Два дня спустя я пошла в академию… Ну а остальное, как говорят, история. Ну а вас что подвигло?
— Как я решил стать полицейским? — Райм пожал плечами. — Ничего до такой степени драматического. Все очень скучно и обыденно… Просто как-то само собой получилось.
— В самом деле?
Райм окинул ее взглядом и рассмеялся:
— Вы мне не верите.
— Извините, я что, уже стала и вас анализировать? Я стараюсь следить за собой. Дочь говорит мне, что я иногда смотрю на нее как на лабораторную мышь.
Райм сделал глоток виски и произнес с хитроватой улыбкой:
— И что?
Кэтрин приподняла бровь:
— И что?
— Я крепкий орешек для любого эксперта по кинезике. Вы же не можете меня раскусить, ведь так?
Кэтрин рассмеялась:
— О, и вас можно, как вы выражаетесь, раскусить без особого труда. Язык тела, будучи скованным по каким-то причинам, находит другие выходы. Вы даете столько же информации своим лицом, глазами и головой, сколько любой другой с помощью всего тела в целом.
— В самом деле?
— Да-да, именно так. На самом деле все гораздо проще. Информация, исходящая от человека, очень сконцентрирована.
— Вы хотите сказать, что для вас я как открытая книга?
— Никто никогда не бывает полностью открытой книгой. Просто некоторые книги читать легче, чем другие.
Райм рассмеялся:
— Я помню, что вы говорили о различных типах реакции допрашиваемых. Гнев, депрессия, отрицание и попытка договориться с допрашивающим… После несчастного случая я прошел через массу разных способов психологического лечения. Не по собственной воле. Но когда лежишь на спине и не можешь пошевелиться, не приходится особенно выбирать. Психиатры рассказывали мне о различных стадиях отчаяния. У меня сложилось впечатление, что они примерно такие же.
Кэтрин Дэнс очень хорошо знала стадии отчаяния. Но это была не сегодняшняя тема.
— Просто поразительно, как человеческая психика справляется с несчастьями — как с физическими травмами, так и со стрессом.
Райм отвернулся.
Читать бесплатно другие книги:
