В шаге Никитин Юрий
– Хорош, – сказал Фауст с непонятной ноткой в голосе. – Умеет.
– Актёр, – согласился Марат. – Профессионал!.. Президента, правда, не сыграет, морда не того калибра, да и репутация шоумена не для нашей страны, но самочки от таких кипятком на ноги брызгают. Даже себе.
– Не хочешь пообщаться?
– Тьфу-тьфу, – сказал Марат и чуть было не перекрестился. – Комитет по этике это же что-то средневековое! Только тогда назывался инквизицией.
Наш авто лихо подрулил к бордюру, где мы терпеливо ждём, ювелирно точно притёрся и приглашающе распахнул все четыре дверцы.
Фауст, усаживаясь, пробормотал:
– Кто способен извлекать корысть из общественных дел, способен и на обкрадывание могил.
Марат уточнил:
– То есть на археологию?..
– Ну да, – ответил Фауст с недоумением, – а я как сказал?
Марат подумал, сказал без уверенности:
– В комитете по этике вроде бы нет археологов. То ли потому, что ввести в состав комитета по этике обкрадывателей могил слишком уж… Шеф?
Я только хмыкнул, Фауст сказал брезгливо:
– То ли, наоборот, археология показалась чересчур похожей на науку. А в их нынешнем комитете нужны специалисты особо вычурно и величаво пудрить мозги. С самыми серьёзными лицами.
– Болтологи? – уточнил Марат.
– Гуманитарного склада!
Автомобиль понёсся стремительно по своей полосе, время от времени обгонял другие так лихо, что я заподозрил, что и среди автопилотов есть лихачи, но вспомнил, что сам же велел доставить обратно побыстрее.
Следующую неделю проходил всевозможные тесты, хотя всё и так фиксируется приборами, но пока что вербальность тоже что-то даёт.
Я объяснял подробно, как ведёт себя расшаренный мозг, хотя расшарили едва ли на десятую часть того, что даст нейролинк четвёртого поколения, но всё же, всё же…
Зашёл Анатолий, предупредил с порога:
– Завтра конфа в бывшем Доме искусств!.. Видите, не всё в стране отдано под казино и бордели. Как хотите, шеф, но такое пропускать низзя. Выступят Батин, Турчин, Медведев, Колесников, Кононов… ещё целая обойма трансгуманистов с разными подходами. Будет баттл!
Монитор, уловив моё непроизвольное желание, отъехал по столу в сторону, чтобы я видел Анатолия целиком.
Он вытянулся под моим испытующим взглядом и бодро выпятил грудь, как суворовский солдат во время инспекции императора Павла.
– С чего бы? – усомнился я. – Вроде бы на одной стороне…
– Ага, щас! – ответил он с весёлым сарказмом. – Закину новость, что нейроинтерфейс четвёртого поколения войдёт в мир вот-вот, раньше, чем они думали. К концу года точно… Что начнётся, что начнётся…
Я поморщился, раньше за такие новости гонцов казнили, и хотя мир другой, но всё те же.
– Не стану и представлять, а то снова ночь не спать. Хочешь сказать, в задумке полдня отлынивать от работы?..
Он сказал с великим укором:
– Шеф!.. С таких встреч всегда ворох новых идей и подходов к дальним подходам. Когда люди такого ранга схлёстываются, искры могут поджечь мир!
– А ты там, чтобы подбросить дровишек насчёт своей ретроказуальности?
– Ну да, гори-гори ясно, чтобы не погасло!.. Мировой пожар раздуем мы на горе всем буржуям. А что? Старый мир всё равно сгорит.
– А мы? – ответил я и сам ощутил, как тревожно засосало под ложечкой. – Когда горит весь мир, выскочить некуда. А Маск ещё не обустроился на своей новой родине. Ладно, иди, но чтоб работа не замедлялась в твоё отсутствие ни на секунду!
Он ухмыльнулся, лихо козырнул, и скрылся за дверью.
Раньше считалось, что человек, который говорит то, что думает, – конченый; а человек, который думает то, что говорит, – законченный идиот. Всё верно, в нашей цивилизации, что держится на обмане, как это ни назови, нейроинтерфейс не просто тряхнёт мир, как успокаивающе говорим друг другу, а вообще разрушит всю основу, фундамент.
А здание без фундамента обязательно рушится.
Конечно, любой прогресс улучшает мир, нейролинк тоже улучшит, резко улучшит, но как бы нас всех не придавило обломками рухнувшего мироздания.
Анатолий зашёл в кабинет, остановился, я так старательно всматриваюсь в бегущие по дисплею строчки кода, что не заметил, как отворилась дверь. Что-то Фраерман намудрил, уверяет, что при новой конфигурации размеры можно сократить вдвое. С одной стороны, конечно, здорово, если верно, но это же задержка, а кто успеет с нейролинком первым, тот станет властелином мира, это хоть и расхожая фраза журналистов, но всё же очень близка к правде.
– Шеф, – проронил Анатолий после короткой паузы, – переключите обзор на камеру стоянки нашего института. Того, старого!..
Я молча отдал команду, комп моментально высветил два десятка окошек, увеличил то, на которое я обратил внимание.
На стоянке три десятка авто, в основном старые, есть даже советской эпохи, но у самого входа припаркован роскошный «Бентли».
Сердце моё дёрнулось в недобром предчувствии, Анатолий спросил шёпотом:
– Узнаёте?
– Нет, – ответил я, – но вроде бы на таком приезжал в институт этот… как его, председатель совета по этике?
– Комитета, – поправил он. – ЧК сперва тоже создавали как совет, а потом Феликс Эдмундович предложил назвать комитетом. И сразу пошло круче.
Он сказал быстро:
– Можно большой зал?
Я отдал мысленную команду, картинка стоянки сменилась академической строгостью большого зала конференций, в дальнем углу у выхода группа людей.
Анатолий произнёс победно:
– Ага, вон этот самый глава этики, которым нас стращают… Что-то он зачастил к директору. Копает?
Я промолчал, и так понятно, почему глава совета по этике зачастил в НИИ, а не к металлургам, хотя те всё ещё больше всех загрязняют небо и способствуют не то глобальному потеплению, не то приходу ледникового периода.
Сейчас вся ненависть неоконов, будь эти религиозники или простые луддиты, сконцентрировались не на атомниках, разрабатывающих ядерное оружие, а на биотехнологах. Тех, и нас в том числе, занесло, обещаем не только излечение от всех болезней, но даже бессмертие, а это пугает простого человека до икотки, хотя не могу понять, почему такое может страшить. Не захочешь жить вечно, пойди и убейся о стену. И вообще покончить с жизнью способов больше, чем её продлить.
В нашей системе камеры видеорегистрации только в залах и коридорах, да и доступ к ним не у каждого.
Анатолий вытянул руку, указывая на троих, важно шествующих по коридору второго этажа нашей Академии наук.
Главу по этике учтиво сопровождают до приёмной директора, там остановились, Агнесса привстала из-за стола, приветствуя важных гостей, но ничего не спросила, всё явно решено заранее.
В кабинет Бронника даже у меня нет доступа по своему желанию, а только по воле самого директора, тот чётко соблюдает субординацию, никаких вольностей, а эти прут так, словно они здесь хозяева, а эти всякие там академики лишь обслуживающий персонал.
И сопровождают даже не учтиво, а с неким подобострастием. Куда денешься, в нашем странном мире популярность вдруг начала цениться выше компетентности. Всем правят актёры, шоумены и блогеры, навязывая даже учёным, сливкам и элите любого общества, свои шелудивые ценности.
Агнесса с заискивающей улыбочкой поспешно распахнула перед высокими гостями дверь в кабинет директора.
Я со вздохом отвернулся от экрана, Анатолий тут же сказал буднично деловым тоном:
– Шеф, Фраерман уверяет, что наткнулся на новый способ склеивания нуклеоидных нитей. Гораздо более перспективный…
Я прервал властным взмахом директорской длани.
– Сам знаешь, у нас уже не сроки, а острый нож в горле. Не сомневаюсь, что новый способ лучше, Фраерман голова, но это затормозит работу, ибо лучшее – враг хорошего. Нам нельзя отступать от графика, раз уж приняли на общем собрании и утвердили!
Он сказал со вздохом:
– Понимаю, в таком дурном мире живём. Хорошо, шеф, будем разрабатывать по вечерам дома, а проверяющим органам скажем, что играем в тетрис.
– Почему в тетрис?
– А они других не знают. А мы тем самым покажем, что с ними одной крови.
Я кивнул, мудрое решение, мы и так работу продолжаем дома, а чтобы выглядеть нормальными людьми, говорим, что пьём и ходим по бабам, соглашаемся, что «Спартак» уступает «Динамо» и что шашлыки лучше жарить в безветренную погоду, а девок можно в любую.
Он взглянул на меня с иронией, словно уловил, что всё ещё держу в зрительной памяти облик этого доктора наук по этическим проблемам.
Константинопольский высок, статен и красив, хотя молодых любовников играть не по возрасту, но сейчас любви все возрасты покорны, особенно если солидный счёт в банке, а у него точно есть, чувствуется по всему виду преуспевающего человека.
Хотя, конечно, актёр может сыграть кого угодно, но у этого деньги точно есть. Такие люди, вскарабкиваясь по ступенькам власти, всегда умело пользуются возможностями пополнить счёт.
Я перехватил понимающий взгляд Анатолия, всё чует, сказал жёлчно:
– Да ну их к чёрту. Директор отгавкается, а в наш центр, надеюсь, эти представители демократии не заглянут.
Он сказал в лёгком недоумении:
– Почему мне так и хочется назвать его Перфузьевичем?
Я сдвинул плечами.
– Насчёт перфузии понятно, а что такое парфентия он и сам не скажет, и гуголь молчит. Но для женщин загадочность как липкая лента для мух.
– Имя тоже странное, – сказал он. – Ни разу не слышал.
Я смолчал, он кивнул и пошёл к выходу, а в распахнутую дверь влетела Ежевика, едва не сбив его с ног.
– Вы о Константинопольском? – сказала она живо. – Вы чего, тогда была мода давать придуманные имена. Даже Маск своего сына назвал таким имечком, что и не выговоришь!.. А вот моё реальное! Означает колючий кустарник.
Анатолий хмыкнул и вышел, не удостоив её ответом, я сказал отстранённо:
– Кустарник? Ну хоть не дерево.
– Но я совсем не колючая, – предупредила она поспешно. – Ну разве что в работе и дома, а ещё на улице.
– А в транспорте? – уточнил я.
– Обязательно, – ответила она. – Без этого как жить?
– Где же ты не колючая? – спросил он. – Разве что в постели?
Она в изумлении расширила глаза, и без того крупные и честные, как у куклы массового выпуска.
– Шеф, с тобой все мои колючки ссыпаются, не заметил?.. В твоём присутствии я всегда голая, хоть и не голая. И что у меня внутри ты видишь…
– Не вижу, – сообщил я и добавил: – К счастью.
Она сказала обиженно:
– Я что, зря раскрываюсь, как устрица?
– Разве женщина только сладкая плоть? – спросил я с укором. – Это лишь оболочка. А внутри ты бездна тьмы и порока! Ты тьма, волчица гадкая… дальше не помню, но, в общем, зло. Даже сосуд зла и тьмы!
– Ой, – сказала она в восторге, – правда? А то кажусь себе такой пресной и скучной… Никаких вывертов, а этот Перфузьевич скажет, что только выверты делают человека человеком!
Я посмотрел на неё очень внимательно.
– Ты и это уже услышала?
Она отмахнулась.
– Да он при чём? Это кто-то из старых сказал, дореволюционных. До войны за Фермопилы при Грюнвальде!.. Плохо знаете историю, шеф?
– А зачем её знать? – буркнул я. – Всё в утиль, всё в утиль. Зачеловекам не понадобится.
– Мы ещё не они.
– Будем, – отрубил я твёрдо. – Наше поколение войдёт!.. Хоть и на костылях.
– Только бы успеть, – согласилась она мечтательно, – пусть даже на коляске, мне без разницы.
Глава 12
Я покосился с покровительственной иронией. С виду красивая дурочка, но понимает, что вообще-то всё равно в каком виде попасть в сингулярность. Там сразу приобретёшь тело, какое выберешь, откроются возможности, что сейчас зовутся сверхчеловеческими.
Она тихонько вздохнула, я с сочувствием взглянул на её помрачневшее лицо. Это существо с сиськами всё же понимает, что главное – доползти. Хоть на пузе, обдирая кожу и обламывая ногти.
– Можно мне задержаться сегодня на работе? – спросила она просительно. – Я даже комп переключу на аккумулятор, чтобы по расходу электричества не вычислили.
– Всё равно узнают, – ответил я со вздохом. – И наш институт недополучит баллы.
Она вздохнула и тихонько вышла из кабинета, нарочито сгорбившись и по-старушечьи подгибая колени.
Из-за новых законов, введённых якобы ради блага людёв, и в новом здании Центра не удаётся задерживаться сверхурочно, ревёт сирена, сотрудников требовательно просят на выход.
Кухарки, извозчики и менеджеры, что составляют абсолютное большинство в любом обществе, при этой грёбаной демократии добились запрета работать больше принятого ими закона, как бы здоровье общества важнее, потому здание в шесть вечера пустеет, помещения закрываются и ставятся на охрану.
Хотя сейчас 6-джи позволяет и дома работать с большими массивами информации, была бы связь, заботливые чиновники пока что бессильны распоряжаться у нас на кухнях, но поговаривают, что уже ищут способ осчастливить научных работников, то есть заставить после служебного времени бездумно лежать на диване и смотреть всенародные шоу, это называется модными словами «медитация», «самоуглубление», «аутосуггестия.
Беда в том, что по странному выверту шоумены зарабатывают больше, чем все сотрудники научно-исследовательского центра, вместе взятые, а значит – предмет для подражания в наше счастливое рыночное время. И потому их ценности становятся ценностями простого демократического общества. Сперва распространяясь среди кухарок, затем выше и выше, и в конце концов навязывают пусть не свои ценности, но управление, даже последнему оплоту цивилизации – сонму учёных.
Через час дверь кабинета распахнулась, я вскинул взгляд поверх монитора.
Вбежала запыхавшаяся Ежевика, но сразу приняла вид скромнейшего сотрудника, потупила глазки и сказала жалобным голосом голодного котёнка:
– Шеф, мне осталось всего полчасика работы на терминале.
Я развёл руками.
– Сожалею, la loi c’est la loi. Разве час тому это не решили?
– Шеф!.. – сказала она умильно. – У вас же дома есть прямой канал!
Я придирчиво оглядел её с головы до ног. Стоит трепещущая, переступает с ноги на ногу, словно невтерпёж в туалет, у женщин это всё ещё нерешённая проблема, на лице отчаянная мольба.
– Ладно, – ответил я, – хотя и мне самому нужно. Но полчасика, ладно, вытерплю.
Она взвизгнула счастливо, едва удержалась, чтобы не ринуться мне на шею и повиснуть, как мартышка на дереве.
– Спасибо!
– Не за что, – буркнул я, – а вот мне не к кому, чтоб с суперкомпьютером в квартире.
Она сказала быстро:
– Ничего, нейролинк абсолютного доступа всё ближе!
Умчалась, я помрачнел, нейролинк четвёртого левла в самом деле станет доступен раньше, чем рассчитываем даже мы, разработчики. Сперва нам, затем и всему населению, но никто из нас всё ещё не представляет во всей полноте, во что это выплеснется.
Нет, все плюсы видим, дескать, наша цивилизация взлетит на новый уровень, все ускорится, однако страшновато вдруг оказаться в мире без запретов.
Нейролинк снимет их все, а ведь только запреты сделали человека человеком и вывели из тьмы.
Даже у животного в стае есть свои ограничения, а человек в неосознанном желании усложнить себе жизнь довёл себя до того, что если разложит ложки и вилки на столе не в строгом соответствии правилам, которые даже не Бог дал, а сам придумал, то такого надо изгонять из стаи… приличных людей.
Дед рассказывал, что они в молодости никогда не пили ни ситро, ни пиво из горлышка. Это считалось крайне неприличным, а всегда сперва наливали в стаканы. Из горла, правда, тоже употребляли, когда никто не видит, дома и подворотне, но теперь это норма, парни и даже девушки пьют из горла, а со сложнейшим столовым этикетом не считаются и вовсе. И ничего, мир не рухнул.
Словно бы Большой Адам, чтобы нейролинк не оказался слишком уж большим шоком, постепенно отменяет существующие запреты, подготавливая к Великой Революции Полной Открытости.
Я на миг зажмурился, помотал головой, отгоняя вдруг нахлынувшую тяжёлую тьму, в которой клубятся, как дым, страшные кроваво-багровые бездны.
Всё получится, проговорил успокаивающе неокортекс, раньше же как-то получалось.
Некоторое время сидел с закрытыми глазами, успокаивая разбушевавшееся воображение насчёт хаоса, что обязательно воцарится, как только из-за внедрения нейролинка рухнут заборы, отгораживающие человека от запертого в нём зверя.
Или вводить отмену поэтапно, как уже делается и без нейролинка, а с ними тоже не ах-ха, чтоб уж так открыты все тайны и секреты. Пока мир не един, государственные и военные тайны останутся, а их носители будет чем-то да прикрыты… надо подумать, чем и как, чтобы и рыбку съесть… в общем, не лишать людей нейролинка, просто как-то и чем-то ограничить использование.
Дверь приоткрылась, в щель видно массивную фигуру Фауста, он заглянул вполглаза и сказал густым басом:
– Шеф, можно?
– Рычи с порога, – ответил я недовольно. – И без тебя здесь тесно. Не разводи нам тут этику, и так скользко.
Он проревел:
– Можно, я задействую наш комп в одиночку на шесть минут?
– Из своей квартиры? – спросил я с сомнением. – Во всём районе свет погаснет!
– Не погаснет, – заверил он мощно, – я всё рассчитал! Вот выкладки.
Я отмахнулся.
– Ладно, но если обесточишь район – пиши заявление по собственному. Иначе…
Он ответил с вымученной улыбкой:
– Шесть минут наши аккумуляторы вытерпят… Надеюсь. Если ещё не заразились человеческим фактором. Для искусственного интеллекта это будет вроде чумы с холерой вместе… Спасибо, шеф!
Он тихохонько прикрыл за собой дверь, я подумал, что у нас хоть всё до предела автоматизировано, но избегаем самого понятия «искусственный интеллект». Для специалистов он в такой далёкой перспективе, что в нынешнем состоянии программирования не видим никакого машинного интеллекта даже в отдалённом будущем.
Тем более восстания. Интеллект это интеллект, чем он выше, тем меньше в нём дремучести и невежества, как у тех же кухарок, что сейчас рулят любым обществом, будь это у нас или в США.
Пискнул таймер, напоминая, что пора покидать рабочие места, начался отсчёт, а через пятнадцать минут все двери будут автоматически заблокированы.
Я сказал про себя пару крепких слов насчёт дурацкого закона и ощутил, что сейчас по всей стране произносят эти слова и ещё покрепче, а кто-то и не пару.
Нас всё-таки много, но кухарок больше, а их голоса равны голосам докторов наук. Это называется социальной или ещё какой-то справедливостью, в жопу эту демократию. Даже интересно, как всё это выведет из тупика наш интерфейс…
И куда заведёт?
В коридор вышли из своих лабораторий Данила с Игорем, наши разработчики, с ними Фраерман, вдали появился Фауст, оглянулся на дверь с таким сожалением, словно подумывал вернуться и как-то там спрятаться до утра.
Данила заметил с несколько странной ноткой в голосе:
– Раньше говорили, спокойный как слон, теперь, спокойный, как Фауст… Кто-нибудь сумеет раздразнить?..
Игорь и Фраерман переглянулись, Данила сказал скороговоркой:
– Думаю, лучше всех получается у Анатолия, но Фауст всё равно и бровью не сдвинет. Сдержан как Чарльстон.
– То не щитово, – возразил Фраерман, – мало ли кто какой из нас внутри!
– Нейролинк покажет, – сказал Игорь зловеще, – кто где срал.
Лица чуть-чуть посерьёзнели, теперь я это замечаю, даже Фраерман подобрался, как перед первым прыжком с новой моделью парашюта.
Нейролинк – предельный вызов тому, что мы сумели наработать со времён пальм и пещер. Все остальные вызовы, даже атомные бомбы и ракеты… это так, фейерверки.
А сейчас… либо победим, либо цивилизация рухнет, а мы снова стая озверелых тварей, которых раньше сдерживали только законы и запреты.
Опаснее всего то, что нейролинк яснее ясного покажет, что сдерживали только потому, что мы согласились быть сдерживаемыми, а так вообще нет никакого забора, ни железобетонного, ни даже деревянного.
Неслышно подошла Ежевика, спросила шёпотом:
– Кто такой Чарльстон?
– Наверное, – предположил я, – имел в виду Чемберлена. Но сказать вот так в лоб слишком по рабоче-крестьянски на уровне этиков, что интеллектом не блещут, а чувствов у них выше крыши, как у хомяков в аквариуме.
– А-а, – ответила она несколько озадаченно, – зачем так сложно?
– Мир усложняется, – сообщил я, – не знала? И мы с ним вместе. Наши шуточки уже родители не понимают!
– Я тоже родитель, – ответила она серьёзно. – Женщины – всегда родители для мужчинов, несмотря на феминизмы экзальтированных… суфражисток.
– И понимаешь?
Она посмотрела с удивлением.
– А ты видел женщин-юмористов? Мы существа сурьёзные, это вам все хи-хи да ха-ха.
– Хи-хи нет, – возразил я, – это по-женски. У нас ха-ха и хо-хо. Юмор самцам необходим, мы нежные и чувствительные. Суровый день грозит огнём и бурею, а если без юмора, то на передней линии перемрём от инфарктов и прочих инсультов. А кто будет продвигать романтику науки?
– Теперь всё больше на женских плечах, – сообщила она. – Не знал?.. Как во время войны, женщины – к станку!.. Всё, я побежала вниз, а вы тут прощайтесь. Мужчины всегда прощаются так, словно уходят на Столетнюю войну!
Глава 13
Когда я вышел из здания, она уже ждёт у припаркованного возле подъезда автомобиля. Мордочка весёлая, обеими руками прижимает к груди объёмистый пакет с продуктами, женщины всегда весёлые после похода в продовольственный магазин, словно купили ещё пару модных сапожек.
Правда, можно бы в квартире, но в кафешке принтеры с диапазоном пошире, делают и такие продукты, что домашним пока не по зубам.
– Шеф, – сказала она быстро-быстро, видя моё озабоченное лицо, – я, может быть, и в двадцать минут успею!
Я отмахнулся.
– Да ладно, это я ещё в зияющих безднах.
– Ой, как здорово!
– Давай, обрывай с женской жестокостью крылья, чтоб не порхал.
– Это не детскость, – возразила она, – а практичность. Вы же все романтики, а мы существа приземлённые. И вообще директора не порхают! Несолидно. Так что крылья обрывать не буду. Хотя у бабушки в деревне сама резала кур и даже курей.
Дверцу автомобиля распахнула передо мной поспешно и услужливо, то ли подчёркивает, что я не только создатель новой модели нейролинка, но ещё и директор, то ли прикалывается от избытка здоровья и щенячьего настроения.
Я ввалился вовнутрь и только тогда заметил по её безмятежному виду, что не принимает всё так обострённо, не ей вручили руль, да и вообще женщины в самом деле не такие чуткие, как мы, самцы.
Быстро и неслышно, как привидение, скользнула на соседнее сиденье автомобиля, не выпуская из рук пакет, уставилась блестящими от возбуждения глазами.
– Что-то случилось, шеф?
– Работа ускорилась, – сообщил я. – Не знала?
Автомобиль сорвался с места, автопилот набирает сто километров за полсекунды и выдерживает даже в загруженном потоке. Нас вжало в мягкие спинки сидений, слева замелькали деревья, сливаясь в зелёную стену.
Она сказала счастливо:
– Ускорилось всё. Это же здорово!
От неё, как от крохотного солнца, идут тепло и ликование, но я, как айсберг, устоял, пробормотал хмуро:
– У нас не какая-то простенькая хрень вроде квантового компа. Там всё просто, хоть и сложно. А с нейролинком лезем в то, куда даже Фрейд с Юнгом не рискнули бы. Потому и дёргаемся, как в пляске Святого Витта.
Автомобиль встроился в поток, но, чувствуя моё нетерпение, начал играть в шахматку, обгоняя коллег, хотя те наверняка материли его на своём машинном языке.
– Но, шеф…
Я сказал со злостью:
– Если бы сложности только в работе!.. Но спешим вывалить простому… даже слишком простому народу массовый продукт, к которому не на всякой козе подъедешь. Это же не простенький и всем понятный интернет создать или мобильники для кухарок! Без них народ уже не могет, а всё равно бурчат, что чем-то жить мешают. А нейролинк, сама чувствуешь, почище атомной бомбы!
Она зябко повела плечами.
– Погрязнее, шеф. Потому и страшно. Мы и так в жутком дерьме. Родители ужасаются падению нравов, а нам хоть бы хны. Но нейролинк покажет и то дерьмо, которое тщательно скрываем даже мы, младшее поколение… Но не выпустить готовый продукт нельзя, кто-то всё равно это сделает! Анатолий говорит, что всё уже произошло, а мы только просматриваем сами себя в ретроказуальности.
Я буркнул сварливо:
– Его послушаешь, голова кругом идёт. Как же я хотел бы, чтобы весь тот бред, который несёт, оказался правдой!.. А мы, уже всемогущие и бессмертные, из далёкого будущего отечески присматриваем за собой, живущими здесь и сейчас…
Она вздохнула.
– Хорошо бы…
Читать бесплатно другие книги:
