В шаге Никитин Юрий
– Нет, – буркнул я. Добавил, смилостивившись: – Но что-то в тебе есть. Возможно, удачное сочетание банальностей, что делает тебя… уникальной.
– Ух ты! Скажи ещё раз.
– Не поняла?
– Да, но слышать приятно.
Я сказал пренебрежительно:
– Слова брешут. Сказать можно что угодно, только нейролинк сразу покажет, кто где срал.
Она зябко повела плечами.
– Страшновато. Так вот живёшь и думаешь, что поступаешь честно и ничего не прячешь, но если покопаться в себе… Нет, лучше не копаться! И другим не позволять. А кто лезет без спросу, того бить по рукам.
Я ответил твёрдо, ответ вызрел давно:
– Прячут все, но у одного стыд от украденной в детстве конфеты, а кому-то трупы прятать уже негде.
Марат перехватил меня в коридоре, ещё больше похожий на терминатора, почти каждую неделю что-то добавляет из блестящего металла, но я вижу только заклёпки и швы сварки.
Я от неожиданности отшатнулся, а он заговорил быстро и оживлённо:
– Шеф, мы с треском проигрываем этим гадам!.. Нужно что-то делать, а я уже, как всегда, знаю лучше всех как, когда и чем в какое место!
Я спросил настороженно:
– У тебя всегда дикие идеи, ты хоть скажи, где это проигрываем да ещё с жутким треском?
– Я не говорил с жутким, хотя вообще-то…
– Ты весь жуткий, – сообщил я ему, – так где?
– На идеологическом фронте, – пояснил он с апломбом.
Я вздохнул с облегчением.
– Фу, я уж подумал, установка сломалась…
– Шеф, – сказал он, – вылези из скорлупы! Сейчас все войны ведутся на идеологическом фронте. Фейки, ложные вбросы, пропаганда… да что перечислять, сами знаете. А я придумал, как дать хороший отлуп!
– Ну-ну, – сказал я и посмотрел на часы, – только покороче.
– Уткин, – сказал он с торжеством. – Миша Уткин!.. Он входил в число лучших студентов, помните? Его дипломная чуть-чуть до кандидатской не дотянула!.. А потом погнался то ли за дешёвой славой, то ли за гонорарами…
– Он женился, – напомнил я, – понимать надо.
– Женитьба, – согласился он, – катастрофа, но некоторые выживают. Сам о таких слышал. Но чтоб бросить молекулярную биологию и уйти в писатели… это же вообще на голову не налезает! Сейчас там полный крах, пишут все, а читать некому. Ещё вроде бы не перебивается с хлеба на воду, если не брешет, но скоро-скоро начнёт искать работу, чтобы прокормиться.
Я снова взглянул на часы.
– Понял ход твоих железячных мозгов. Предлагаешь как-то подключить к работе над пиаром?
– Шеф, – воскликнул он, – вы сразу в точку!.. Хотя эта точка со слона, но всё же для вашего заторможенного мышления ново. Он и нашу работу знает, глупости не спорет, и язык подвешен… Если положить ему приличное жалованье…
Я сказал нетерпеливо:
– Подумаю. Вечером решим. Иди, не увиливай от общественного полезного труда!
Он ухмыльнулся.
– Главное, мы с нашим нейролинком будем видеть этих гадов насквозь!
Я посмотрел ему вслед, в груди снова шевельнулась тревога. Да, будем. Но будут видеть и нас.
Когда-то, может быть, и придумают какие-то шторки, но сейчас это открытый путь в обе стороны.
В середине дня снова вспомнил предложение Марата, вызвал к себе в кабинет Фауста, поинтересовался с ходу:
– Ты в универе ближе всех нас был с Уткиным?.. Ну, тот, который бросил всё и стал писать книшки?..
Он посмотрел с удивлением.
– Что значит ближе? Шеф, вы на что намекаете?.. Ну тусовались и вне занятий, к девочкам ходили, была у нас одна штучка на двоих, травкой баловались… Вообще-то, если честно, голова у него была на месте. Мог бы… Если бы не та стерва!.. Хотя теперь все стервы, других не осталось при естественном отборе, потому никто из нас и не женится. Вот так и думай, что всё можешь, и никто нас свернуть не заставит. Свернула, хотя напористее всех нас был… Кто бы подумал, что закончит вот так? Лучше бы спился.
Я сказал громко:
– Алиса, подключи Марата.
На стене вспыхнул экран, Марат в глубине своей комнаты поднял голову от стола, взглянул с вопросом.
– Насчёт твоей идеи, – пояснил я. – Вот Фауст считает, что лучше бы Уткин спился.
Марат просиял, сказал живо:
– Насколько я знаю, он постоянно читает всё о нейролинке. Это была его специализация.
– Блогеров читает? – спросил я.
Марат напомнил с укором:
– С первого курса знает четыре языка!.. И смотрит сразу первоисточники. На английском, немецком, французском… Хотя французы что-то совсем затихли, да и остальные.
– Не затихли, – уточнил Фауст педантично, – теперь сразу на английском, как раньше на латыни. Собираетесь позвать по старой дружбе?.. У него нет практики, но наверстает быстро.
Марат заулыбался, он и в универе восторгался Уткиным, но я сказал с сомнением:
– Получится ли?.. Тут месячный перерыв как разрыв с реальностью, а Уткин сколько лет, как отошёл от нейрохирургии!.. Всё равно, что на уровне Авиценны! И то и Гиппократа.
– Но тогда…
Я уточнил:
– Марат предложил привлечь его как главу пиар-компании. Против нас такие волны говна катят, а мы молчим и утираемся!.. А Уткин специалист вешать лапшу на уши, он же писатель!.. Мог бы и поработать на общество. За приличное жалованье. Сейчас с писательством дела плохи.
Фауст задумался, всегда обдумывает как скажет и что скажет, а Марат сказал с азартом:
– Попробуйте, шеф! Просто дайте шанс. Только не надо про никчёмность грёбаной литературы, и что это вроде выделывать деревянные ложки или валять валенки. Хотя не понимаю, их валяют по полу или по траве?
Фауст вельможно поморщился, но взглянул на меня, я с некоторой неохотой кивнул, и Марат сказал с готовностью:
– Хорошо, закину удочку.
– Только помягче! – предупредил Фауст. – Гуманитарии дураки, потому все обидчивые.
– Буду облаком в штанах!
Марат вскоре появился скромно сияющий, с потупленными глазками, сообщил как бы вскользь, что с Уткиным переговорил, тот отнёсся к нашему предложению с интересом, хотя старался держаться индифферентно и незаинтересованно.
Даже хорохорился, дескать, всё в порядке, но в разговоре с неохотой признал очевидное, дела в издании книг совсем плохи, не помогает ни электронка, ни озвучивание. Даже продажа прав киношникам на нуле, тем проще самим клепать сценарии из готовых блоков, что поставляет заточенный под это непотребство ИИ.
– В конце концов признался, – сообщил он с горделивым смешком, – что жалованье для него весьма решающий довод. Гонорары, даже большие, всегда были вещью непостоянной, а сейчас и мизерные кончились.
Я вздохнул с облегчением.
– Нехорошо такому радоваться, но вроде бы момент для вербовки самый что ни есть ого?
– Точно, шеф.
– Интересовался именно жалованьем? Насчёт условий работы не педалировал?
– Точно, – повторил он. – Глазки заблестели, когда я про жалованье упомянул как бы вскользь. Я же сразу польстил, сказал, что он гений, может такую рекламу задвинуть!.. Сейчас все писатели чем-то да подрабатывают.
Я обронил:
– Но чаще на иждивении у жён.
– А что, – сказал он с вызовом, – равноправие!..
– Не все женщины в восторге, – заметил я. – Некоторые начинают догадываться, что мы их с этим равноправием крупно надули… Хорошо, теперь нужно встретиться в реале, обговорить условия.
– Всё сделаю!
Через час вбежал в кабинет, пренебрегая широкополосной связью, и ликующе доложил, что договорился встретиться у него дома, это недалеко, четверть часа в дороге, нам же всё равно делать нечего, после того как нас в шею вытолкают из здания института.
– Прекрасно, – сказал я. – Теперь надо подумать, как запрячь по-настоящему, а то писатели слишком вольный народ. И вообще почему-то считают себя повелителями этих… как их… ага, дум!
Он сказал торопливо:
– Жаль, не смогу присутствовать, работа есть!.. Анатолий готов подменить, но как бы не напортил, всё-таки надо преподнести необходимость тоталитаризма творческой личности, Анатолий же сам такой творческий, что руки чешутся удавить…
Глава 2
Поздно вечером добрались до квартиры Уткина, а там я с порога вспомнил книги прошлых лет, где часто встречал расхожую фразу: «Вошёл прилично одетый мужчина, но по костюму было видно, что знавал лучшие дни».
По квартире Михаила тоже видно, что знавала лучшие и намного лучшие. Хотя обставлена прекрасно, даже шикарно, но это шик прошлых лет, даже прошлого десятилетия, а сейчас в глаза бросается, что нет ни одной новой вещи. Как будто из спальни Людовика Восемнадцатого, хотя Уткин вообще-то раньше окружал себя новомодными девайсами.
Он с ходу усадил нас на кухне, оглядел блестящими от возбуждения глазами, довольно потёр ладони.
– Давно не собирались вместе!.. Анатолий что-то снова похудел.
Анатолий буркнул:
– По твоим словам, у меня давно уже солидный отрицательный вес.
Михаил сказал благожелательно:
– Сейчас влупим кофейку, поправишься. Я от него всегда толстею.
Анатолий повертел головой, рассматривая просторное помещение, кухня плавно переходит в гостиную, а дальше просматривается часть того, что Михаил гордо именует кабинетом.
– У тебя была трёхкомнатная?
Уткин отмахнулся.
– А зачем она мне? Человека ограничивает в пространстве только отсутствие фантазии. Творческой личности и в однушке как во дворце Ашшурбанапала. Зато не встаю из-за стола, чтобы сделать кофе!
Он повернулся к плите и осторожно снял толстопузую джезву с декоративной росписью на боку арабской вязью, пахнуло жаром и бодрящим ароматом.
Мы молчали, когда он разливал кофе по маленьким чашечкам, жмот, Анатолий сказал с подковыркой:
– Жаль, нобелевки тебе не видать. её дают за серьёзную литературу, а литература для подростков по дефолту не может быть серьёзной.
– Литература для подростков, – возразил Михаил, – важная часть литературы!
– Для заработка? – уточнил Анатолий. – Мир строится взрослыми людьми. У взрослых взрослые проблемы, от них зависят судьбы мира, прогресса, всей цивилизации…
Михаил возразил с достоинством:
– У подростков тоже проблемы!
Анатолий хохотнул:
– Вот именно, тоже проблемы. Подростков не допускают даже до выборов, а то бы навыбирали всяких хевиметлов в президенты!.. Ха-ха.
Я заметил вкрадчиво:
– Зато у подростковой литературы выше популярность, что для Михаила так важно. Взрослых хоть и много, но тоже предпочитают читать что проще и полегче, типа подростковой. Не помню, чтобы кто-то намурлыкивал Моцарта или Шопена, а вот глупейшую «В траве сидел кузнечик» с детства помню, а моя жена до сих пор иногда начирикивает.
– А «Я играю на гармошке», – сказал Анатолий, – тоже весьма. Не помню, чтобы ария Берлиоза хоть где-то была популярнее, несмотря на все Оскары.
Михаил набундючился, в этот раз задираем слишком уж. Точно завидуем его популярности и гонорарам. Раньше тоже язвили, но мягше.
– Что-то у вас поломалось? – поинтересовался он вроде бы с сочувствием, но и едва заметной издёвкой. – У вас же этот, человеческий фактор!
Анатолий ответил мирно:
– Устаём много, да и недосып… Это не пёрышком по бумаге наскрипывать… Слушай, а ещё прибыльнее совсем детские! Подростковой не дотянуться до тиражей «Мойдодыра», «Мухи-цокотухи» или Агнии Барто… Не хочешь занять там нишу? Ты сможешь!
Михаил надменно поморщился, опуститься до детской, это совсем себя не уважать, хотя заработки там, как и популярность, намного выше. Соблазн, конечно, есть, но всё-таки, всё-таки, друзья совсем уважать перестанут. Настоящие друзья, а не те, кому лестно общаться со знаменитостью.
– Ладно, – сказал он устало, – Марат уже сказал о ваших проблемах. Что вы хотите конкретно?
Я опустил чашку на стол и прямо взглянул ему в глаза.
– У тебя проблема с финансами, вон даже кофе самый дешёвый да и то молотый, если не искусственный, я в сортах говна не разбираюсь.
Анатолий добавил:
– Скоро вообще на чай перейдёшь, это уже дно для интеллигентного человека.
– У нас, – сказал я, – в самом деле возникла проблемка с правильным освещением нашей работы. Ты знаешь её, а ещё у тебя в массмедиа везде связи, ты же такой связист! Мог бы в краткие сроки изменить мнение общества… Или хотя бы попытаться, перевлиять.
Он вскинул обе ладони.
– Стоп-стоп!.. Изменить мнение общества не так уж и просто. Но я, конечно, могу написать пару статей, выступить по ящику, запостить в ютубе и соцсетях…
Я прервал:
– Это нам и нужно. Ты всегда был талантлив, только зачем-то хренью занялся!.. Хорошо, не в шоу-бизнес пошёл.
Он взглянул исподлобья, во взгляде проступило голодное выражение.
– Аванс будет?
Наутро, едва на циферблатах часов высветилась цифра девять, автоматические запоры отщёлкнулись, входная дверь института неохотно приоткрылась.
Видеокамеры скрупулёзно отслеживают, кто из нарастающей толпы ринулся первым, а кто подошёл минуту спустя, были и такие, не желающие униженно топтаться перед закрытой дверью в свои родные лаборатории.
Возле меня уже привычно вертится хвостиком Ежевика, на ступеньках парадного присоединились Фауст и Бер, а в парадном догнал Анатолий, заговорил азартно:
– О чём наши слуги народа думают? Других проблем нет, что ли?.. Вчера приняли закон, теперь наряду с фамилией в паспортные данные обязательство вносится и основной ник.
Фауст уточнил:
– А если их дюжина, как вот у Бера?
– Предусмотрено, – ответил Анатолий злобно-весело. – Пока только основной, в пилотном режиме, а если пройдёт норм, со следующего года ещё и два второстепенных. Ну, как сейчас два телефонных номера во всех кредитках, основной и подстраховочный.
Фауст сказал глубокомысленно:
– Думаю, такой пережиток феодального времени, как фамилии, в наше время вообще должен отмереть, как отпали хвосты у лягушек или у Иггельда чувство юмора.
Иггельд тяжело топал сзади, прогудел густым басом:
– Ерунда. Скоро и мы сами, как люди, отомрём.
Анатолий оглянулся, спросил ядовитым голосом:
– Ты о восстании ИИ?
– Никакого ИИ не будет, – авторитетно заявил Фауст, – и даже ГИИ. Просто сами изменимся так, что какие уж там фамилии, ники, аватары?
Бер пробурчал:
– Что, и пениса нам не оставят? Как тогда жить?
– Можешь сделать себя целиком пенисом, – разрешил Фауст. – Будешь памятником прошлых ценностей того смешного общества, из которого вылупились.
– Идите к чёрту, – сказал Анатолий. – Никаких пенисов вообще не будет!.. Но будут сказочно чувственные удовольствия от можа и до можа. Гедонизм, какой древним грекам и не снился. За этим проследим мы из далёкой ретроказуальности, чтобы мы здешние получили по полной!
– Уже следим, – сказал Бер с тоской. – Если тебе вдруг да каким-то боком поверить…
– Анатолию хочется верить, – сказал Иггельд авторитетно. – Хоть и чушь несёт чаще, чем через раз. Счастлив безумец, который навеет человечеству сон золотой!..
Бер отмахнулся и свернул на третьем этаже в сторону своего кабинета. Фауст взглянул на Анатолия с безнадёжным выражением, мол, не будь таким блестящим аналитиком, удавил бы на месте, но потерю такого бойца отряд заметит, это у Светлова были рядовые и безликие. Или такие, что есть они или нет, по фигу.
Анатолий посмотрел в удаляющуюся спину Бера с немым укором.
– Он не понял? А вы?.. Я же просто воспроизвёл кантовскую антиномию! Чтобы не превратилась в противоречие, надо ввести понятие искусственной несводимости – принцип суверенной тайны субъекта!..
Бер сказал со злорадством:
– Ага, вот и проговорился, враг, шпион! А то и диверсант!.. Мы стараемся положить конец всем тайнам, а ты что-то скрыть возжелал?
Анатолий развёл руками.
– На природу ногой не топнешь. Ей наш интерфейс по барабану.
Бер сказал зловеще:
– Мы и природу разбарабаним!.. От нас ни один микроб не скроется. Мы не ждём милостей от природы, взять их от неё – наша задача!.. Верно, шеф?
Я молча скрылся за дверью своего кабинета.
Искусственные синапсы чипа нащупали ближайшие аксоны моего мозга, установили полноценную связь, теперь у меня чуточку расшаренный мозг, хотя полсотни терабайт – это капля в море, даже в океане, зато в чипе информация уж точно не скроется и не потеряется, туда забрасываю самое важное.
В остальном всё почти то же самое, разве что стал видеть лучше, слышать, обоняние обострилось, да ещё постоянно ощущаю какие-то позывы со стороны древних структур организма, но пока не расшифровал что, как и почему.
Сегодня, сидя за столом в своём кабинете, вдруг достаточно отчётливо услышал голос Анатолия, что находится этажом ниже:
– Да поймите же, лопоухие, речь о дедукции в мультивселенной на базисе закона больших чисел вращающейся вселенной Гёделя! Она вся-вся пронизана ретроказуальностью и может непротиворечиво существовать, только будучи одним большим мозгом, управляющим другими вселенными! Это же так ясно, как Беру высморкаться!
Голос Бера донёсся почти так же отчётливо, хотя тоже, как чувствую, этажом ниже и на девять метров левее от точки в пространстве, где нахожусь я:
– Это уже чересчурно.
Анатолий заявил с той же скромностью, что наглее любого апломба:
– Запросто могу доказать, как теорему! Если есть полная сводимость квантового вычисления к бинарной логике, то живём в мультивселенной, пределы которой ограничиваются вселенной-квантовым-компом.
Чей-то голос ответил с заметной долей скептицизма:
– А если нет?
Анатолий заявил победно:
– Если можно объективно определить, почему человек совершает тот или иной поступок, то он не обладает свободой! И тогда понятие субъекта противоречиво. Нет свободы, есть тонкая или толстая детерминированность. И нет субъекта, а есть тотальная объектность во всём, везде и всегда. Свобода и субъектность как таковая могут существовать лишь в силу несводимости диалектического разума к голому рассудку.
Я не двигался, мозг начинает рисовать смутную и подрагивающую картинку, как в лаборатории Бера сейчас трудятся Фауст, Анатолий и сам Бер. Картинка медленно обретает резкость по мере того, как мой мозг всё больше собирает информации от слуха, зрения и ещё неведомо от чего, но я почти отчётливо вижу то, что находится от меня по ту сторону межэтажных перекрытий.
Фигура Фауста колыхнулась, донёсся его густой с оттенком меди голос:
– Бер, это он к тому, что пора намекнуть шефу насчёт повышения жалованья. Или чтоб выписывал в конце месяца премии.
Бер ответил задумчиво:
– Знаешь, мне тоже так кажется. И чем глыбже он раскапывает ретроказуальность, тем амбиции насчёт жалованья выше.
Подрагивающая фигура Анатолия махнула рукой, дескать, все понимают, даже втайне согласны, но не хотят копать глубже, когда нужно разгребать ворох сегодняшних проблем, а размышлять о проблемах ретроказуальности могут только ни хрена не делающие мистики и гороскопщики.
Я откинулся на спинку кресла, сердце стучит учащённо, прикрыл глаза, но всё равно вижу, пусть и смутно, что за стенами ближайших помещений, что в коридоре и как Кшися чистит ноздри, когда дверь плотно закрыта.
Это что-то новое, такую способность или возможность мозга не предвидели. Впрочем, возможно, крысы с электродами и видели, но нам не сообщили, да мы и не спрашивали.
Блин, а что будет, когда вживим не прототип, как мне, а полноценный чип четвёртого поколения?..
Глава 3
Анатолий прислал файл, а затем и сам явился с идеей насчёт перехода на неинвазивный способ расшаривания мозга. Два чипа по пятьсот терабайтов в каждом можно плотно приклеить в районе темени, а считывать информацию будем через толщу черепа, у него прекрасная проводимость.
Он потыкал пальцем в трёхмерный чертёж, приблизил, повернул, увеличил два участка в отдельных окнах.
– Вот самое то…
Я прервал:
– Считывать!.. Это мало. Чип в моём мозгу уже прижился, установил связи, работает. Ещё как пашет, а не только наблюдает и считывает!
Он вскинул ладонь.
– Шеф, я недоговорил. Фраерман уверяет, что подобрал частоту, можно и через толщу черепа!.. Искусственные нейроны и естественные установят почти такую же прочную связь, как и сейчас уже устаканили в вашем мозгу!.. Серьёзно. Зато чипы можно заменять, на подходе двадцатипетабайтовые!.. Это же какая расшаренность получится!.. У вас мозг будет, как у слоняры!
– Погоди-погоди! На сколько замедлит нашу работу?
– В том-то и дело, что ничуть. Ну разве что на недельку, это не считается.
– Это на пару месяцев, – определил я, а в нашей гонке считается. Насколько новое решение протестировано?
– Ещё не успели, – признал он. – Но опасности не предвидим. Меняется же только способ передачи информации туда и обратно, говоря понятным директору языком. Помех ненамного больше, чем при вживлении!
– Ненамного, это сколько?
– Три-пять процентов, – заверил он. – Но при постоянной корректировке ошибок, что остаётся прежней, для нашего биологического носителя такая потеря скорости останется незамеченной!.. Всё равно, что самолёт долетел бы из Нью-Йорка в Москву не за час и восемнадцать минут, а за час и девятнадцать.
Я проворчал:
– Ничего, когда-то и мы перейдём на скорости сингуляров. Хорошо, но, если не уложится в добавочные пару недель, установим чип по старому проверенному.
Он просиял, сказал счастливо:
– Спасибо, шеф! А говорят, дурак, обюрократится, заплесневел… Ничего подобного! Можно сказать, даже коллективу не видно, а коллектив всегда всё знает!
Я промолчал, а когда за ним захлопнулась дверь, подумал, что так говорить мог как раз он, слишком уж нетерпелив, всё ещё не понимает, что такой горный хребет, как наша цивилизация, так легко и просто не передвинуть на новый уровень. Не все такие, как мы, больше тех, для кого субботние шашлычки за городом предел мечтаний, и другого прогресса им не нужно.
Поздно вечером мы с Ежевикой сидели у меня на кухне, наслаждаясь добротным ужином, она уже отодвинула пустую тарелку, а я неспешно допивал горячий кофе.
Она улыбается солнечно и радостно, но я замечал настороженность в её взгляде, ещё ожидает чего-то необыкновенного от моего нового чипа, уже знает, что вижу, чувствую и знаю с его помощью больше, чем знал до него.
– Этика без знаний слаба и бессмысленна, – сказал я, продолжая разговор, – но и знания без этики всё опаснее с каждым шажком прогресса.
Встрепенувшись, воскликнула в восторге:
– Ого, что я слышу?.. Признаёшь необходимость этики?
– Я говорю о компромиссе, – уточнил я. – Только научники и этики проводят черту в разных местах. Каждая сторона уверена, что другие пытаются отхватить слишком много полномочий. В этом противостоянии масса любителей поймать крупную рыбу в мутной воде.
Она сказала с некоторым сарказмом в голосе, словно я повторяю какие-то заезженные доводы, то ли отвергнутые научной общественностью, то ли просто невыносимо скучные:
– Это о ком? О Константинопольском?
Я ответил серьёзно:
– Пришлось заглянуть в список его работ, некоторые даже пролистал. Ничего, кроме лозунгов и затёртых фраз!.. И он доктор наук?.. Да любой бомж у пивной рассуждает на том же уровне, только в иных терминах!
Она посмотрела с интересом.
– У тебя даже щёчки воспламенились. И глазки в праведном гневе. Здорово задел, да? Бомж так не сумеет.
Читать бесплатно другие книги:
