Роддом, или Неотложное состояние. Кадры 48–61 Соломатина Татьяна
— Даже то, что у меня с вашим мужем был… роман? — вкрадчиво-змеино произнесла она, понизив голос до конспиративного. Как будто хоть кто-то мог хоть что-то расслышать за этой дубовой дверью. Или как будто хоть что-то могла не знать Людмила Прокофьевна о происходящим за этими дверьми.
— Ах, это! — Радушно улыбнулась Татьяна Георгиевна. — Никоим образом не помешает. У меня с моим нынешним мужем тоже был роман. Длиною в почти тридцать лет. Без трёх.
— Вам можно только позавидовать! — Никак не могла угомониться Стахович, обиженная таким безупречным умением держать удар.
Кстати, она ошибалась. Мальцева не умела держать удар. Она просто не замечала ударов. Попробуйте поколотить воду.
— Семён Ильич прекрасный любовник. Он очень хорош в постели. — продолжила Елена Борисовна.
— Это да, это да… — рассеянно согласилась Мальцева.
Она как раз вспомнила о скопившихся письмах в своём «потайном» ящике. И пропущенных звонках из США. На которые она не ответила. И удалённых без прослушивания голосовых сообщениях.
— Вы совсем его не ревнуете?! — С искренним изумлениемспросила Елена Борисовна.
Эта искренность и вернула Татьяну Георгиевну к предмету разговора.
— Почему же? Ревную. Очень ревную! Я очень ревнивая, и вообще — собственница. Я безумно его к вам ревновала! Вы такая красивая и умная женщина!
Дай человеку, что он хочет — и он твой.
Елена Борисовна наконец-то самодовольно улыбнулась и проявила к Мальцевой снисхождение.
— Но вы не волнуйтесь, Татьяна Георгиевна Всё кончено. Я люблю своего мужа. А это было так… Минутная слабость.
— Ну да, ну да… — пробормотала Мальцева. И тоже не удержалась от женской жестокости: — Со мной у него никогда не бывает минутных слабостей. Хотя бы сорокаминутная. За минутную я бы его кастрировала.
Тут Челубей одарил Пересвета… Пардон, Стахович одарила Мальцеву лучезарной улыбкой — и тема была закрыта. Больше боёв не было.
— Да, Татьяна Георгиевна, — совершенно спокойно сказала «грымза». — Я в курсе. Три недели назад в реанимационном покое главного корпуса умер пациент Дмитрий Николаевич Стеценко. Семидесяти двух лет. Был доставлен в приёмный покой в шесть часов утра женой, — она бросила выразительный взгляд на Анну Стеценко, которая никак не годилась в жёны мужчине семидесяти двух лет. — С отёком лёгких и выраженной сердечно-сосудистой недостаточностью. Реанимационные мероприятия — без эффекта. И в шесть часов двадцать минут он умер. Реанимационные мероприятия были проведены в полном объёме бригадой прекрасных специалистов. Люди семидесяти двух лет иногда умирают. Причины смерти: ишемическая болезнь сердца, постинфарктный кардиосклероз, гипертоническая болезнь, сердечно-сосудистая и дыхательная недостаточности, хронический обструктивный бронхит. И!.. — Елена Борисовна посмотрела на Татьяну Георгиевну как-то странно.
Во всяком случае, в тот момент Мальцева взгляда Стахович не поняла. А когда поняла…
— И как вам, конечно же, известно, Татьяна Георгиевна, истинная причина смерти во всех наших бумагах указывается последней. Итак, причина смерти: повторный острый инфаркт миокарда передней стенки. Это подтверждено патанатомическим исследованием.
— И почему в течение трёх недель мы не выдаём госпоже Стеценко протокол вскрытия?
— Потому что госпожа Головченко, совершенно справедливо вами уволенная, никак не могла его дооформить.
— Василий Александрович! — Обратилась Мальцева к новому заведующему отделения патанатомии. — Пожалуйста, в течение дня.
Майков кивнул.
— Василий Александрович, — обратилась к нему Елена Борисовна, — только по всей форме до последней буквы. Потому что госпожа Стеценко хочет показать наш протокол вскрытия своим друзьям из судмедэкспертного бюро.
— Для этого нужен официальный запрос, — мягко уточнил Майков.
— Анна не сомневается в нашей тактике лечения и в нашем диагнозе. Она не собирается с нами воевать. У неё другие причины.
— И какие же у вас причины, Анна? — мягче мягкого поинтересовался импозантный обаятельный Майков у несчастной девчонки, вдруг переставшей топорщиться на стуле и превратившейся в жалкого плюшевого зайчика.
— Я хочу узнать, могла ли я его спасти! Он кашлял в соседней комнате, а я злилась! И не встала к нему! А потом уснула, а потом — проснулась! Через четыре часа! А он! А у него пена изо рта… Если я могла его спасти — я убийца отца своих детееей!
Она уткнула лицо в ладони и разрыдалась.
Все врачи переглянулись.
— Но для этого вам не нужен… — начал молодой заведующий урологическим отделением.
Стахович приложила палец к губам. Майков метнул в уролога гневный взгляд. Тот немедленно заткнулся. Елена Борисовна встала, налила в стакан воды из графина, подошла к Анне Стеценко, погладила её по спине, протянула стакан.
— Анна, люди смертны. И мы ничего не можем с этим поделать. Вы не убийца отца своих детей, я устала вам повторять, что это несусветная глупость. Прежде всего вы — мать своих детей. И нужны им живой и здоровой. В том числе — психически. Прах к праху. Выпейте воды.
Анна приняла стакан и стала пить, стуча зубами по краю.
— Василий Александрович, приготовьте протокол, отдайте его Анне. И будем надеяться, что наши коллеги из бюро судмедэкспертизы, коль скоро они друзья Анны, проявят к её… ситуации такое же понимание, как и мы.
Мальцева ещё раз посмотрела на Стахович. Елена Борисовна была кем угодно. Но ни в коем случае не грымзой. И уж точно не сукой.
* * *
У маленькой Анечки не было папы. А когда ей было семь — не стало и мамы. О, нет! Её обожаемая мамочка не умерла. Она вышла замуж и была там счастлива. И даже родила Ане братика. Только вот Аня переехала жить к бабушке с дедушкой. Тому были объективные причины. У мамы с её новым мужем была однокомнатная квартира. А у бабушки с дедушкой — трёхкомнатная. Анечке надо было учиться в общеобразовательной школе, продолжать учиться в школе фигурного катания, и так далее и тому подобное. Ей надо было высыпаться — в квартире у мамочки, где был грудной младенец, просто не было такой возможности. И ещё у мамочки не было времени отводить Анечку во все школы и секции. А бабушка и дедушка были на пенсии, и времени свободного у них была масса. Бабушка Анечку кормила, дедушка Анечку — отводил и приводил. И оба вместе они Анечку очень любили. И мамочка её тоже очень любила. И даже иногда брала к себе на выходные. Мамин муж игрался со своим маленьким сыном, и даже иногда с Анечкой. Но однажды Анечка ударила своего маленького братика. Не сильно. И по попе. Потому что он капризничал и бил её по лицу — даже царапинки были! Анечке сказали, что так делать нельзя. Потому что он маленький и не понимает.
И перестали брать её на выходные.
Иногда мама с братиком приходили в гости к бабушке и дедушке. А когда уходили — бабушка обнимала Анечку, говорила ей, что она бедняжка и никому не нужна, и потом всегда долго плакала. А дедушка кричал на бабушку, что бабушка — дура. И как-то так нежно кричал, что бабушка всегда успокаивалась, и готовила пироги, и они втроём пили чай на кухне. И дедушка говорил: ничего, проживём! И на следующий день они всегда шли куда-то просто так. В зоопарк, в цирк, в ТЮЗ. И просто долго гулять по бульварам, есть мороженое, и смеяться над глупыми малышами в колясках.
Анечка обожала бабушку и дедушку. Очень любила маму. И с опаской относилась к маминому мужу, в редкие встречи обращаясь к нему только в случае предписанной этикетом необходимости, исключительно по имени-отчеству.
Постепенно общение с матерью сошло на нет. Раз в год мама непременно проводила с Анечкой весь день, с утра до ночи — Анечкин день рождения. Брат был чужим человеком. Мамин муж так и остался именем-отчеством.
Когда Анечка окончила школу — умер дедушка. Это было очень больно. Невосполнимая утрата. Дедушка был ей отцом, учителем, лекарем, другом… Всем. Как-то резко захирела без него бабушка. Анечка сердилась на неё и кричала. Она не понимала, почему она должна была успокаивать бабушку, когда ей самой так плохо! И почему бабушка, которая прежде всегда успокаивала Анечку — вдруг оказалась не спасением, а опасностью. Старуху опасно было оставлять одну. Анечка оставляла бабушку одну, потому что ну никак нельзя пропускать занятия слишком часто, когда ты первокурсница факультета иностранных языков — спасибо дедушке, что всегда настаивал на английском и французском куда больше, чем на коньках и рисовании. У Анечки не получалось называть бабушку дурой так, как это получалось у дедушки. Да и бабушка стремительно становилась самой настоящей дурой. Заговаривалась, забывала, уходила из дому и не всегда могла вернуться самостоятельно. Однажды зимой её обнаружил наряд милиции. Она замёрзла. Вышла из дому в тапках и халате, как только за Анечкой закрылась дверь, а дорогу обратно не нашла. Анечка весь вечер бегала по району и даже обратилась в милицию. И насколько смогла — постаралась нашуметь в Интернете. Но уже ночью бабушку нашли. В халате и тапках в лесу, аж за Одинцово. Куда они с дедушкой всегда ездили собирать грибы. Как она туда добралась — в халате и тапках?! — выяснить было уже не у кого. Как она шла в домашнем халате и домашних тапках мимо прохожих, как сидела в метро и как попала в электричку?.. Что сказать: неравнодушный у нас народ.
Мама в это время не могла Анечке помочь. Она забеременела и родила своему мужу ещё одного ребёнка. Дочку. У мамы было двое детей, и смерть дедушки и безумие и трагическая гибель бабушки — целиком и полностью лёгли на хрупкие плечи Анечки. Она несколько раз обращалась к маме за помощью. Но имя-отчество строго выговорили Анне, что она уже взрослая, и поскольку дедушка и бабушка завещали ей прекрасную трёхкомнатную квартиру, в то время как они всей семьёй всё ещё ютятся в однушке — так всё это её и только её проблемы. Мама плакала, жалела Анечку, но имени-отчеству не возражала.
После второго курса Анечка вышла замуж за мальчика с параллельного потока. Но очень быстро развелась. С мальчиком было очень скучно. Неинтересно и даже невесело. Не то что когда-то с дедушкой! Дедушка очень много всего знал и был непревзойдённым острословом. С дедушкой было очень надёжно. Ни о чём не надо было беспокоиться. А с мальчиком-мужем постоянно надо было о чём-то беспокоиться. Но от этого беспокойство не становилось ни интересней, ни веселей.
И долгое время Анечка жила одна. Одна получила диплом — одна же и отпраздновала. Выпила с портретами покойных дедушки и бабушки бутылку виски. В одно лицо. И даже позвонила маме. Трубку взяло имя-отчество и попросило в пьяном виде больше никогда не звонить. Да и в трезвом — разве по крайней необходимости. Если, например, оказалась в больнице. Не иначе.
У Анечки были, конечно же, подруги и приятельницы. Периодически она встречалась и с мужчинами. Но всё это было не то, не то и не то!
Так Анечка и не заметила, как дожила до тридцати лет. Ни в чём таком особенно не нуждаясь. Языки она знала неплохо. Не так, чтобы быть синхронистом. Но переводами зарабатывала неплохо. Имела и основную работу. И от регулярных случайных заработков не отказывалась.
Отметить тридцатилетие она поехала в Рим. Вот чтобы тридцать — и в Вечном Городе. Что-то такое в этом было. Ей казалось, что с нею случится что-то значительное. Именно на тридцатилетие, именно в Риме.
Она уже неделю была в Риме, но ничего значительного не происходило. Было многолюдно. Голуби. Архитектура. Многоязыкая толпа. Всё, как всегда в Риме. Но ничего значительного не происходило. Анечка была вовсе не глупая девочка и уже готова была зло посмеяться над собой. Дура! Рим существует чёртову вечность вовсе не для того, чтобы с какой-то совершенно незначительной Анечкой случилось что-то значительное! Но, не успев толком посмеяться над собой, Анечка горько разрыдалась, низко опустив голову.
Через минуту кто-то мягко взял её за подбородок и ласково сказал:
— Дура! Прекрати немедленно! Чтобы ни случилось, такой юной девочке не стоит из-за этого плакать. У тебя вся жизнь впереди!
— Я не юная девочка! — Прошипела Аня, отталкивая такую приятную, признаться, руку. — Мне уже тридцать лет!
— О, да! Это, разумеется, уже очень много.
Перед скамьёй на корточках сидел довольно немолодой мужчина, высокий, стройный, мускулистый. У него были умные-преумные глаза, приятные морщинки вокруг. Весь он был такой, похожий и на Бельмондо, и на Алена Делона и на Жана Марэ. И ещё на дедушку.
Он поднялся и протянул Анечке руку.
— Евгений Павлович Стеценко. И мне всего шестьдесят семь лет. Если вы не против, я готов показать вам интересный Рим. И выслушать все ваши горести. И мы вместе придумаем, что с ними делать.
Анечка была не против. Анечка была настолько за, что даже сама не поняла, куда делись все её острые когти и безжалостные зубы, выращенные и надрессированные за годы одиночества. Анечка снова почувствовала себя под защитой.
Это смешно и нелепо, но они поженились. Господин Стеценко был вдовцом. Дети его были старше Анечки. У него уже были внуки. Сыновья приняли поздний брак отца совершенно спокойно. Возможно, дочери бы не отнеслись с таким пацанским пониманием. Но у Евгения были только сыновья. И когда Анечка родила сына, Евгений Павлович настоял ещё и на рождении дочери.
— А если снова родится сын? — смеялась довольная и счастливая Анечка.
— Будем рожать ещё! — твёрдо говорил Евгений Павлович.
Даже внуки все у него были мальчишки.
Анечке наконец-то было интересно и весело. Она была абсолютно счастлива, будучи замужем за стариком. Психологи могли бы накрутить вокруг этого факта множество ерунды различной степени гадостности. Но на самом деле всё значительно проще: человек счастлив. Стоит ли выяснять: почему?
Одно только иногда напрягало. Евгений Павлович уж очень сильно храпел. И если Анечка не засыпала первой или просыпалась — она уходила в другую комнату.
В ту ночь она уложила Сонечку и, увидав, что Евгений Павлович уснул под просмотр какого-то небезынтересного сериала, от которого они вместе фанатели и много обсуждали — муж всегда знал, о чём какая фраза, откуда, на что аллюзия, — Анечка чуть уменьшила громкость (если выключить — он проснётся, и может уже не заснуть до утра), и ушла спать в детскую — тем более Сонечка капризничала. У девочки была ветрянка. Расплачется — разбудит брата. И Сонечка действительно расплакалась. Анечка взяла девочку на руки и пошла с ней спать в гостиную. Только укачала — как из спальни раздался могучий храп, который как-то внезапно оборвался… И затем перешёл в тяжёлый лающий кашель. Вот тут Анечка даже рассердилась на обожаемого супруга. Столько лет у него хронический обструктивный бронхит и сердце далеко не в полном порядке, уже перенёс инфаркт, — а он всё курит, курит, курит! Ну вот и пусть кашляет, лишь бы Сонечку не разбудил!
Анечка плотно прикрыла двери гостиной. И уснула в обнимку с дочерью на диване.
А когда проснулась от, как ей показалось, слишком зловещей тишины… Хотя Сонечка смешно по детски сопела, как сопят все маленькие дети, когда кризис болезни миновал и снизошёл благодатный крепкий сон…
Дальше она не слишком хорошо помнит. Как одевала детей. Как сажала их в машину. Как разбудила соседа и с его помощью перетащила мужа в автомобиль. Как оказалась в приёмном покое ближайшей больницы.
Пришла в себя только когда вышла на дрожащих ногах из палаты. А в коридоре сидел её пятилетний сын, крепко прижимая к себе плачущую сестричку.
— Вы должны… попрощаться с папой.
— Папочка куда-то уезжает? — спросил перепуганный сынишка, стараясь быть мужественным.
— Да. Папа уже уехал. На небеса.
Забрать тело. Похороны. Как-то это всё прошло. Очень помогли старшие сыновья Евгения Павловича. Они переживали за Анечку и её детей. А вот жёны сыновей повели себя не лучшим образом, но, что называется, в лучших традициях. Напились на поминках и шипели. И чем больше напивались — тем больше шипели. Вряд ли они слишком сильно убивались по свёкру. Скорей всего, они убивались по роскошной даче на огромном участке в «блатном» ближайшем Подмосковье. Евгений Павлович жил там после смерти первой жены. Женившись на Анечке — изменил завещание. Теперь дача не делилась поровну между его старшими сыновьями, а целиком и полностью доставалась его законной вдове. Евгений Павлович, Анечка и двое их детей жили в основном в Анечкиной квартире. Лишь на лето отправляясь на дачу. Дача Анечке не очень нравилась. Потому что вся эта дача была чем-то вроде мемориала первой жены. Кругом были её фотографии. Афиши с её фотографиями. Её вещи, её театральные костюмы. Она понимала, что трогать это нельзя. Кощунственно. Как если бы бабушка умерла первой, а кто-то, вдруг полюбивший дедушку, взял бы, да и выбросил все бабушкины вещи. Поэтому Анечка ничего не говорила. И делать ничего не хотела. Её всё устраивало. Трёхкомнатная квартира — вполне достаточная территория для жизни четверых. А летом, когда детям нужен свежий воздух, Анечка и на веранде прекрасно себя чувствует. Тем более, что Евгений Павлович сильно храпит.
Невестки считали, что если бы Евгений Павлович не женился, то прожил бы дольше. И что «эта» свела его в могилу. Куда в его возрасте детей делать! Смешно! Внуки уже! (Кстати, теперь лишённые огромной дачи!)
Анечка слышала всё это. И не обижалась. Она даже позвала своих «пасынков» на веранду — поминки как раз на даче и устроили. И предложила им написать дарственную или как там делаются подобного рода дела? Ей не нужна эта дача! «Пасынки» повели себя как настоящие мужчины. Воля отца для них — святое. Они мужики, всё у них есть. А чего нет — заработают. Позволь только мамины вещи забрать. А бабьи разговоры… То дело такое, не обращай внимания!
Но не обращать внимания Анечка не могла. Если раньше её сознание задвигало эту мысль куда подальше, то теперь, после «бабьих разговоров», она впервые всерьёз задумалась: а что, если бы она в ту роковую ночь перед тем, как лечь спать в гостиной, пошла бы к Жене в спальню, узнала бы, почему он так сильно кашляет, спросила бы, всё ли с ним в порядке… Может, он был бы ещё жив?
* * *
— Я отдал Анне Стеценко протокол вскрытия. — Отрапортовал по телефону Василий Александрович. — И я подозреваю, что судебные медики, приятели Анны, вовсе не идиоты. Им сразу было достаточно диагноза, чтобы сказать ей, что мужа можно было спасти, если бы она подошла к нему, когда он начал кашлять.
— Да, — согласилась Татьяна Георгиевна. — Повторный острый инфаркт миокарда передней стенки… Время от начала процесса до смерти — около четырёх часов. При отсутствии помощи. Тех самых четырёх часов, которые она безмятежно проспала.
— Ага. Вот они и тянули время, требуя протокол. Мол, так сказать не можем, надо… Дули щёки, короче. Теперь обдурят не просто так, а, «основательно изучив протокол вскрытия». Ха-ха! — Совсем невесело сказал новый заведующий отделения патанатомии.
— Зачем девчонке жизнь портить? Она явно обожала своего дедугана. И у неё двое малых детей. Жить ей надо. Жить. А не пилить опилки. Узнает, что не подсуетилась — сопьётся или ещё что с собой сотворит. Может, его и можно было спасти, но её спасти мы обязаны.
— В незнании сила! А вообще — что за мода такая! Старик женился на девчонке! Я, вот, давно в разводе. Но если я когда-нибудь женюсь ещё раз — я женюсь на ровеснице. Или на женщине, моложе меня лет на пять. Ну, пусть на десять! Не больше! Ни в коем случае — не больше! Кому нужны эти молоденькие глупые девчонки, которые…
В дверь кабинета заведующего отделением патанатомии после короткого стука зашла — а точнее ворвалась, Анастасия Евгеньевна Разова, и без паузы, без здравствуйте-пожалуйста, выпалила:
— Когда ваши доктора, в конце-то концов, пришлют в обсервацию результаты гистологии плацент и плодов?! Мы истории в архив сдать не можем!
— Татьяна Георгиевна, извините, дела! — Скороговоркой выпалил Василий Александрович Майков, крепкий пятидесятилетний мужчина.
Положил трубку и уставился на Тыдыбыра взглядом, исполненным страстного юношеского восхищения. Дева была невероятно хороша. Тонкая. Безупречно правильные черты лица… А ореол льняных спиральных локонов!..
«Господи, если они настоящие — женюсь! Ей богу, женюсь!»
Кадр пятьдесят четвёртый
Овощной концентрат из крестоцветных
В роддоме, входящим в состав крупной многопрофильной больницы, произошло чрезвычайное происшествие. По Скорой была доставлена женщина со свершившимся разрывом матки. Доктор Скорой оказался неожиданно грамотным в акушерстве — или, скорее, в медицине в целом. И ещё в карете поставил диагноз на основании совокупности таких симптомов, как выпячивание головки под лобковой костью, дефанс — как стигма геморрагического перитонита, шоковое состояние.
— Жмите на ургентный звонок, — устало сказала пожилая женщина, врач Скорой, молоденькой акушерке приёмного покоя. — Головка ребёнка уже вылезла за пределы разорванного рубца.
Хорошо — дежурила Оксана Анатольевна. Операционная была развёрнута молниеносно. Вхождение в брюшную полость было одномоментное. Надвлагалищная ампутация матки — в спринтерские сроки. Интенсивная инфузионно-трансфузионная терапия (включая тёплую донорскую — как единственную возможность вытащить с того света) была проведена в полном объёме. И хотя клиническая картина включала все возможности отчалить в мир без печалей — шоки геморрагический и болевой, гиповолемия, гипоксия, гипокоагуляция, ДВС (слава богу, той самой тёплой донорской кровью тормознутый уже на самом пороге вторичного фибринолиза), — врачи спасли женщину.
Дитя спасти не удалось. Плод доношенный и уже совсем неживой, фактически плавал в крови, плескавшейся в брюшной полости матери. Он в самом прямом смысле захлебнулся кровью матери. Утонул в материнскойкрови.
После операции женщину перевели в палату ОРИТ и Святогорский сидел при ней, как родной. Больше было некому. В первые сутки родственники так и не появились. Оксана Анатольевна провела расследование — выяснилось, что Скорая забрала женщину со скамейки автобусной остановки. При ней не было ни документов, ни сопровождения. Скорую вызвали сердобольные свидетели. Сперва решившие, что женщина пьяная. Но под скамейкой была лужа. Не обыкновенная лужа, которые частенько случаются на автобусных остановках, а лужа крови.
На вторые сутки в роддоме появился взволнованный мужчина с двумя не менее взволнованными детьми-подростками семнадцати и пятнадцати лет. Выяснилось, что это первый муж пациентки Знаменской Светланы Тимофеевны, сорока двух лет. И двое её детей от первого брака. Оба появившиеся на свет путём кесарева сечения. Старший ребёнок (сын) по совокупным показаниями со стороны матери и плода. Младший (девочка) — по показаниям со стороны матери, а именно: анатомо-функциональная несостоятельность рубца на матке.
* * *
Несколько лет назад Светлана ушла от первого мужа. И не только от первого мужа — но и с работы. Полностью, так сказать, изменила жизнь. Начала с чистого листа. Много лет она жила с одним и тем же человеком, родила ему двоих детей. Много лет трудилась врачом-терапевтом в районной поликлинике. Всё у неё было хорошо. Очень правильно. И очень скучно. Ни вверх, ни вниз. Всё ровно. Никаких всплесков. Всё по расписанию.
И вот однажды в её кабинет зашёл мужчина очень интересной наружности. Было в нём что-то демоническое, восточное что-то. Выгодно отличавшееся от приевшегося бесцветного мужа-блондина. Мужчина не пришёл на приём к терапевту, а именно что зашёл. И предложил Светлане Тимофеевне чудодейственный противоопухолевый препарат. Для распространения в среде профильных пациентов. Участковый терапевт — первый рубеж, на который выходят эти несчастные, покинутые заботой государства и общества, страдальцы. А препарат, который изобрела, запатентовала и распространяет его фирма — действительно чудодейственный! Сорок пять капсул стоят всего две тысячи рублей. И спасают от любых новообразований на любой стадии процесса. Нет-нет, он не против направления к онкологу и методов традиционной терапии. Но препарат его фирмы — действительно чудодейственный. К сожалению, науке сейчас перекрывают кислород. И у его фирмы нет возможности проводить до— и клинические испытания. Но в эксперименте…
В каком-таком эксперименте — Светлана Тимофеевна даже не удосужилась выяснить. Очевидное противоречие с невозможностью провести хотя бы доклинические испытания (запатентованного препарата!) — её не насторожило. Она не стала изучать те бумажки, которые ей мельком продемонстрировал красавец. Потому что они сразу понравились друг другу. Вот вспыхнула страсть — и всё тут! И роковой брюнет с тонкими чертами лица пригласил Светлану на ужин. В веганский ресторан. Куда они и отправились сразу после окончания её часов приёма.
Уже через неделю она ушла от мужа. Оставив ему детей. По их, справедливости ради, желанию. А ещё через месяц — с работы. По собственному желанию. Потому что руководство было недовольно тем, что Светлана Тимофеевна предлагает всем пациентам какие-то невнятные чудо-капсулы. Пенсионеры жаловались часто. Две тысячи рублей! Где это видано! Если ещё по льготному бесплатному рецепту — это ладно!
И началась у Светланы Тимофеевны новая жизнь. Красивый муж — вылитый Пирс Броснан! Не слишком понятные для неё таинственно-наукообразные беседы о том, что индол-3-карбинол блокирует канцерогенное действие 16-С эстриола (в конце концов, она не была биохимиком, а всего лишь рядовым врачом-терапевтом), бесконечные семинары на эти темы в не слишком уютных помещениях (фирма только развивалась, едва поднимала голову, но уже скоро должны были обрушиться миллионы от исцелённых и инвесторов), полный отказ от мяса (мясо приводит к раку всего), полный отказ от животного белка в принципе (от него и болеем всем). Рай в съёмном шалаше и беременность.
Светлана Тимофеевна была счастлива. Да она помолодела лет на десять! И не только судя по отражению в зеркале, но и по внутренним ощущениям. В теле образовалась приятная лёгкость. Помыслы были чисты… Точнее сказать — их не было вовсе. Йога и всё такое. И капсулы. В баночках. По сорок пять штук. Для неё, разумеется, бесплатно.
Рожать решили дома. Некоторые сомнения в Светлане Тимофеевне ещё шевелились. Но новый муж (с которым она, кстати, не была в официально зарегистрированном браке, ибо брак с предыдущим ещё не был официально же расторгнут) успокоил её. Шевелятся не сомнения! Шевелится плод! И поскольку Светлана целиком и полностью здорова и просветлена, и даже сбросила двадцать килограммов веса прям во время беременности в результате правильного образа жизни — то и всё будет в порядке. А с рубцами на матке рожают через естественные родовые пути. Она же врач, знает и понимает. Вот и литература имеется — новый муж снабдил Светлану Тимофеевну необходимыми брошюрами и даже записал на семинар «Предназначение быть мамой». А потом — на семинар «волшебство маминого молочка», где все «семинаристы» дружно рисовали «картины счастья». Вот мама и папа голые лежат в кровати, у мамы на соске спит новорождённый младенец, а с папой обнимается голый малыш лет семи-восьми. Атмосфера была самая радушная, хотя картины иных художниц и художников были корявые. Но результат — не главное! Главное — процесс! Затем Светлана вместе с Пирсом посетили суфийский ретрит «Рухианит» (в живописном месте под Санкт-Петербугром, с известными и любимыми мастерами Абрахамом и Халимой из США и Парижу, непосредственные ученики основателя международного суфийского ордена «Рухианит» и создателя Танцев Всеобщего Мира). Там они действительно танцевали. Кто во что горазд. Под барабаны, или, может, тамтамы. Светлана не очень понимала. Но ей всё очень и очень нравилось. Потому что под все эти прыжки и ритмы помыслы совсем очищались. Их не оставалось вовсе.
Правда, когда Светлана Тимофеевна вернулась с рухианита (чтобы это ни значило), кое-какие помыслы в ней шевельнулись. Сперва шевельнулся плод. Затем — нехило так — шевельнулась резкая кинжальная боль внизу живота. Вслед за этим зашевелились и помыслы. Напрочь, казалось бы, изгнанные. Какие-то смутные воспоминания о дипломе медицинского вуза посетили её. И она втихаря сходила в ближайшую клинику, на приём к врачу УЗИ. Раньше такой специализации не было. Как не было сферических управленцев всего. Врач должен был прежде всего иметь подтверждённую сертификатом специализацию, а уж потом, в процессе работы по специальности, осваивать методы дополнительных исследований. А не сразу после школы садится за УЗИ-аппарат. С таким же… нет, с куда большим успехом! — таким «врачом УЗИ» мог бы стать сервисный инженер ультразвуковой техники. Но Светлана Тимофеевна обо всём этом не подумала и не вспомнила. Терапевтом она была довольно посредственным — могла выписать сопроводиловку на анализы в лабораторию и направить к нужному специалисту (иногда даже попадала в цель), а так же годами обслуживала многочисленных пенсионеров. Потому она и доверилась юному «врачу УЗИ», которая с очень важным видом поводив по животу датчиком, вынесла вердикт:
— Рубец на матке в норме!
Пирс узнал, что Светлана ходила на УЗИ. Очень рассердился. Потому что, как известно, ультразвук нервирует детей. Он не безграмотный, он знает, что ультразвук не вредит. Но он — НЕРВИРУЕТ! А к родам должно быть готово и дитя, а не только мать! Нечего нервировать его ребёнка! Он немножко покричал Светлане в ухо, чтобы продемонстрировать, насколько это раздражает. И отправил на Танцы Всеобщего Мира с Алиэлой. Где обязал продать возможно большее количество чудодейственного средства от рака всего (всего-то две тысячи рублей за сорок пять капсул). Затем ещё на курс «Борщ по-буддийски» (капсулы являлись его непременным компонентом). На «Бохо — одежда свободных духом» (все свободные духом обязаны употреблять чудодейственные капсулы, всего две тысячи рублей за сорок пять штук). На хороводную Танц-формацию славянского светлого воинства. В семейный центр «Большие-маленькие». Записал в клуб «Зелёный родитель». В ведический дискуссионный клуб «Мистическая сила речи. Женщина побеждает без войны». Приобрёл для неё абонемент в живое кафе «Сырой Обед». И под самый занавес беременности — на семинар-вдохновение Гиты Фисташко «Вольные Роды». Гита призывала «вольно оргазмически родить на съёмной квартире, уехав из своих мегаполисов специально для этого». Предлагала экстремальные русские роды в лесу в палатке или в типи. (Тут Светлана Тимофеевна по неосторожности поинтересовалась, что за типи такие. За что была удостоена множества презрительных взглядов просветлённых и просвещённых. Впрочем, они снизошли до объяснений. Типи — традиционное переносное жилище кочевых индейцев Великих равнин. Остатки помыслов Светланы Тимофеевны хотели поинтересоваться, почему именно в типи, а не в землянке, раз уж экстремальные роды всё-таки русские? Но помыслы бывшего терапевта давно онемели. Им даже язык прикусывать не пришлось. А только замычать и слиться. Вероятно — туда, где со Всем Сущим, а равно и Создателем, сливалась аккурат в то же время Регина Абуярова — и никакие карты Таро не предупредили её о скором увольнении.) После семинара у Гиты Фисташко Светлана Тимофеевна окончательно отупела… Пардон, просветлилась. Она исполнилась волей, как намерением максимально подготовиться к ребёнку! Прониклась свободой от напряжения, страхов! Отпраздновала отпускание себя на волю, на волю Господа!.. Короче, кора головного мозга Светланы Тимофеевны сильно подъехала от всей той чуши, что паковалась в неё хороводами, тамтамами, сырыми обедами, чудодейственными капсулами и лично Гитой Фисташко — неопрятной женщиной в грязной юбке до полу. (Трусы Гита носить запретила. Трусы прерывают связь женщины с землёй-матушкой.)
Со съёмными квартирами проблем не было. Вот уже почти год Светлана и её Пирс мотались исключительно по съёмным квартирам. То есть в принципе — непонятно каким квартирам. Сперва Светлана с любимым Пирсом жили в центре. В мастерской. Там не было ванной комнаты. Был умывальник. И унитаз был. Как-то справлялась Светлана. С милым рай и в шалаше. Временные финансовые трудности. Весь текущий счёт любимого ушёл на разработку чудо-препарата. В мастерскую пустил пожить приятель. Член Союза художников. Временно проживающий в Италии. Потом пришла какая-то женщина, что-то невнятное кричала. Пирс не хотел нервировать Светлану и отправил её в магазин «Органические Продукты». Логично. Неорганику достаточно сложно пережёвывать и переваривать. В «Органических Продуктах» страшненькие умопомрачительно кислые яблочки с червячками стоили от пятисот рублей килограмм — но любимый не экономил на здоровье. Тем более, прямо сейчас хозяин лавки денег не требовал, он записывал в долг. А на следующий день Светлана с любимым съехали из мастерской. Он уж там сам потом рассчитывался, у кого что набрал по окрестностям. Её Пирс был человеком честным. Они переселялись всё дальше и дальше от центра. Оказываясь в таких местах, в какие прежде Светлана Тимофеевна если попадала на вызовы — так зажимала носик и писала гневные посты в фейсбук, совершенно справедливо возмущаясь обстановкой, грязным полотенцем и всем таким прочим. Арендодателей Светлана ни разу в глаза не видела. Её Пирс был настоящим мужчиной и все дела решал сам.
Вещей со временем у них стало совсем мало. Собственно, у него их и не было особо. А дорогие и не очень тряпки и украшения Светланы — как-то разошлись сами собой. Накладные расходы всё поглотили. Население упорно не желало исцеляться от рака чудодейственным средством, сорок пять капсул всего за две тысячи рублей.
К предполагаемому сроку родов Светлана Тимофеевна, бывший врач-терапевт и её возлюбленный, учёный без определённого рода занятий, оказались на такой далёкой окраине столицы, что завет Гиты Фисташко «родить на съёмной квартире» можно было считать исполненным. Осталось только соблюсти «свободно и вольно». И, разумеется, оргазмически.
И вот как-то утром, чуть раньше предполагаемого времени «ч», у Светланы Тимофеевны начались схватки. Вначале вполне терпимые. Любимый заварил ей ромашковый чай. Спустя час не слишком частых и интенсивных схваток Светлану стали мучить страшные боли внизу живота. Мучить между схватками. Проходило схваточное тягомотное нытьё — и в низ живота её резко ударяли кинжалом. Стали подтекать околоплодные воды. Светлана Тимофеевна побледнела и покрылась липким потом.
— Может, в больницу? — робко прошептала Светлана любимому.
— Позвони Гите! — Порекомендовал он и пошёл заваривать ей ромашковый чай.
Светлана набрала Гиту Фисташко, доулу и гуру, несущую свет и свободу.
Гита заверила по телефону, что всё идёт хорошо. Светлана должна всего лишь полностью погрузиться в Божественный Процесс Рождения. Чтобы после подняться со своей родильной кровати с обновлённым чувством Силы и Власти! Ей только кажется, что ей больно. На самом деле — это преддверие оргазма.
Светлана дотронулась до своего живота — и потеряла сознание. Настолько сильной оказалась боль. Когда она пришла в себя — на окраинах её сознания всплыло что-то давно забытое, что-то из подготовки к госу шестого курса по акушерству: «резкая болезненность при попытке прикоснуться к матке, регресс продвижения головки и дефанс». Кажется, из главы «Неотложные состояния в акушерстве», параграфа о разрывах матки. Если она ещё в сознании — разрыв пока только угрожающий или начавшийся. Давно казалось бы забытое стало ясным и чётким. «Надпочечники выбросили адреналин! Но долго на нём не продержаться!» — стучал в виски пепел диплома об окончании медицинского вуза.
Светлана позвала любимого. Он не отозвался. Она поползла на кухню, испытывая чудовищные боли. Любимого не было. Она вернулась в комнату, взяла мобильный. Мобильный сел. Она не помнила, где подзарядка. Дальше всё ушло в туман. Она кое-как выбралась из дому. Невдалеке была автобусная остановка. Боли затихли. Схватки почти прекратились.
«В какой-то момент схватки ослабляются, интенсивность болей снижается. Больная теряет сознание. Всё это свидетельствует о свершившемся разрыве матки» — из глубин Светланы Тимофеевны ещё раз выскочила зубрила-хорошистка Светочка Знаменская — и женщина вырубилась на скамейке автобусной остановки.
* * *
Выяснилось, что госпожа Знаменская знать не знала фамилию своего сожителя. Пирса звали Александром Григорьевичем. Зачем она была ему нужна — бог знает! Искать и выяснять — задача соответствующих органов. Хотя что вменять неизвестному Александру Григорьевичу? Ушла к нему от мужа Светлана совершенно добровольно. А что ребёнок её умер, и она сама матки лишилась — это не его вина. Равно как и не вина Гиты Фисташко, коей полным-полон Интернет. Гита Фисташко проводила и проводит — по всем городам и весям Российской Федерации, — всего лишь семинар-вдохновение! Понимаете? Да, она сама мать пятерых детей. И называет себя доулой и повитухой. Но доула — это всего лишь помощница в родах, а такой услуги она Светлане Тимофеевне не обещала. Такую услугу ей Светлана Тимофеевна не заказывала и не оплачивала. А заказала бы и оплатила бы — доула всего лишь помощница в родах. А повитуха — это просто красивое слово. Гита Фисташко никогда не называла себя акушеркой. А повитухи в законодательном перечне специальностей нет. У Гиты официально зарегистрированная творческая деятельность. Она журналист. Пишет для Интернет-порталов. Да, у неё есть Театр Родов. И что? Это тоже всего лишь название. Беременные собираются и играют в театр теней. И в кукольный ещё театр. И стихи читают. Или мантры гудят. В каких документах запрещено свободно собираться и в длинных юбках мантры гудеть? Или где законодательно запрещено без трусов ходить?!
Супруг — всё ещё официальный супруг. Он и двое детей Светланы от законного супруга отнеслись к своей жене и матери с сочувствием и пониманием. Вызванный к постели родильницы следователь долго вертел в руках пузырёк с чудодейственным средством от всех видов рака, сорок пять капсул, всего за две тысячи рублей. Затем попросил у Святогорского очки, потому что свои забыл в конторе.
— Овощной концентрат из крестоцветных. — Прочитал он самый мелкий шрифт и, сняв очки и возвратив владельцу, сказал: — Умно! Сушёной брокколи торговал. А кто покупал — так не под дулом пистолета. Сушённая брокколи не нуждается в клинических испытаниях и даже в лицензировании как пищевая добавка. А то, что онкопротектором — очень избирательным онкопротектором, — является тот индол-три-карбинол, который искусственно синтезирован в экспериментальных условиях на специально лабораторно выращенной клетке под клетку конкретного пациента — то далеко не каждому известно, и совсем уж не всякому объяснишь!
Святогорский смотрел на следователя уважительно. Тот лишь ладошкой махнул.
— Дня не проходило, чтобы кто-то не приносился с заявой на мошенников. Мол, покупали лекарство от рака! А у мошенников всё чисто. Брокколи действительно содержит индол-три-карбинол. Федот, да не тот!.. Так что я поднаторел в этих вопросах.
Следователь глубоко вздохнул и с искренним сожалением посмотрел на пациентку.
— Вот о чём я у вас, Светлана Тимофеевна, заявление должен принять? Даже если мы найдём вашего Александра Григорьевича без фамилии и прописки, м? — Он по-бабьи всплеснул руками. — Разве статься сто двадцать пять. Оставление в опасности. Заведомое оставление без помощи лица, находящегося в опасном для жизни и здоровья состоянии и лишённого возможности принять меры к самосохранению по малолетству, старости, болезни или вследствие своей беспомощности, в случаях, если виновный имел возможность оказать помощь этому лицу и был обязан иметь о нём заботу, либо сам поставил его в опасное для жизни или здоровья состояние.
Следователь цитировал свой «требник» ничуть не хуже, чем Святогорский наизусть шпарил долгие и нудные протоколы медицинских алгоритмов. Оксана Анатольевна, Сергей Станиславович и присутствующая здесь же Татьяна Георгиевна смотрели на следователя с безнадёгой понимания. Он же продолжал с сочувствием смотреть на несчастную бедовую жену и брошенного мужа-рогоносца, пришедшего, тем не менее, на помощь к неразумной матери своих детей.
— Допустим, нашли. Бросили силы и время, нужные на поиски убийц и… — Следователь ручкой мягко окоротил явно готового возмутиться мужа. Так мягко, что тот почему-то сразу поник. — Нашли. И что? Даже если докажем, что оставил, заведомо зная об опасности… Понимаете, за-ве-до-мо! — Со значением и по слогам повторил он. — А он будет отказываться от пресловутой заведомости. Как он мог знать, что оставляет в опасности? Баба рожает — и баста! Какая тут опасность? Мужик о ней знать не обязан. Он не акушер-гинеколог. Обязан ли был неведомый нам Александр Григорьевич иметь заботу о гражданке Знаменской Светлане Тимофеевне? С какой такой радости? У Знаменской Светланы Тимофеевны имеется законный муж — вот пусть он о ней и заботится!
Следователь обвёл всех присутствующих со значением, явно подготавливая последний акт. И воздел указательный палец.
— Нашли! Доказали вину! И что? Наказывается такое деяние штрафом в размере до восьмидесяти тысяч рублей. ДО! Или в размере заработной платы или иного дохода осуждённого за период до шести месяцев, либо обязательными работами на срок до трёхсот шестидесяти часов, либо исправительными работами на срок до одного года, либо принудительными работами на срок до одного года, либо арестом на срок до трёх месяцев, либо лишением свободы на срок до одного года.
Речь следователя действовала почти гипнотически. Когда он завершил, то ещё раз обвёл всех выразительным взглядом, мол, стоит ли овчинка выделки?
— Потраченное впустую время органов. Потраченное впустую ваше время. Дитя и матку всё это вам не вернёт. Живы — и скажите спасибо врачам.
— Но как-то же надо наказывать мошенников! — Первым отмер Святогорский.
— Да. Надо не попадаться к ним на удочку. Но если вы захотите написать заявление…
— Мне так стыдно! Стыдно и больно, — тоненько заплакала безалаберная Светлана Тимофеевна.
Дети и муж бросились её обнимать. Она несколько поморщилась, но, кажется, сейчас она была готова терпеть всё, что угодно. Лишь бы они не размыкали объятий.
— Родин! Когда у меня начнётся кризис среднего возраста — срочно купи мне красный кабриолет! — Прошипела в ухо начмеду заведующая отделением обсервации.
— Так! Я здесь больше не нужна…
— Ну что вы, Татьяна Георгиевна! Вы здесь всегда нужны!
— Аркадий Петрович, прекрати балаган! Всем спасибо за отменную слаженную работу и спасённую жизнь.
Святогорский поплевал через левое плечо и мелко перекрестился.
В отделение патанатомии с макропрепаратом удалённой матки и мёртвым младенцем отправили Анастасию Евгеньевну Разову. По личному распоряжению Оксаны Анатольевны. Хотя отнести могла и санитарка. Но молодому доктору не помешает вспомнить курс патоморфологии. Да и вся больница уже знала, что новый заведующий патанатомии влюбился в Тыдыбыра, как малолетка! Вся, кроме неё.
— Вот смотрите, Настенька… Можно вас так называть? Смотрите, Настенька. — Ласково прикасался Василий Александрович к руке Анастасии Евгеньевны. Точнее — латексной перчаткой к латексной перчатке. — Рубец макропрепарата толстый, неэластичный, преимущественно соединительно-тканный! — И он взял руку Тыдыбыра в свою и как учитель музыки ставит детские пальчики на клавиши, опустил Настины пальцы на рубец. Щека его коснулась Настиных волос — и он зарделся маковым цветом. Хорошо, она была увлечена пальпацией, не то бог знает, что подумала бы.
— Надо измерить рубец! — Назидательно сказал доктор наук Майков, взяв себя в руки.
Настя послушно взяла линейку.
— Семь миллиметров, Василий Александрович! — Бодро отрапортовала Тыдыбыр.
— Очевидная анатомическая несостоятельность рубца. Функциональной она становится только…
— В родах! Василий Александрович, вы у нас читали лекции на судебной медицине. Я вас очень хорошо запомнила.
— Как же я вас не запомнил, прекрасное дитя?! Как же я вас мог не запомнить?! — Он снова смущённо откашлялся и продолжил: — Мда-с! Очевидная анатомическая несостоятельность рубца. Но на макропрепарате мы уже не сможем определить, какова была васкуляризация рубца…
— …был ли рубец равномерен! Каков был уровень стероидных гормонов накануне родов! — С энтузиазмом подхватила Анастасия Евгеньевна, демонстрируя, что была очень хорошей ученицей.
— Совершенно верно, Настенька. Совершенно верно. Так что в протоколе морфологического исследования макропрепарата мы имеем право со всей уверенностью написать: «анатомическая несостоятельность рубца на матке». Что в сочетании с клинической ситуацией…
— Делает нашу оперативную и лечебную тактику вполне оправданными!
— Совершенно верно, совершенно верно, — бормотал Василий Александрович, размышляя о том, как бы…
Как бы пригласить на свидание молодую девушку? До вскрытия младенца, захлебнувшегося в крови собственной матери? Или после? И что, чёрт возьми, за карма такая?! Почему нельзя по-человечески?! Как другие?! Случайно познакомиться в метро, в ресторане. Или где там?.. В Интернете! Нет, ну конечно же только у цинкового стола, прости господи! Очень романтично! Ничего не скажешь!
— Ну-с, Настенька! — Василий Александрович и сам не заметил, как перешёл к пошловатым «мда-с!» и «мну-с!» — Ну-с, Настенька! Первым делом надо вскрыть, как вы помните, черепную коробку, извлечь головной мозг. Кости черепа у доношенного плода мягкие и… Что вы делаете сегодня вечером?!
Кадр пятьдесят пятый
Фатальная путаница
Рабочая рутина спасала. Не так ли говорил покойный Матвей? «Работа спасает от всего. Почти от всего…». Да, это так. Но пора было спуститься в подвал и прочесть все письма и ответить… Расставить точки над «i».
Татьяне Георгиевне начинало казаться, что всё это было не с ней. Или с ней — но не было. Мозг временно вышел из строя. Всё, что случилось в США — было галлюцинацией. Последующее с попыткой суицида — и вовсе острым помешательством. А теперь работа вернула её в норму. В физическую и психическую.
И всё-таки он был на самом деле. Шон. Shaun[17]. А точнее сказать — Sen. Брат-близнец её покойного Матвея. В семье по традиции называли детей ирландскими и русскими именами. Чтобы дети помнили своих предков. Маленькая Муся подросла — и вышла замуж за ирландца. Лихого парня, хулигана, авантюриста. Екатерина Даниловна, обожаемая тёща, сделала из него настоящего джентльмена. Так и повелось: не забывать корни.
Но это тоже было полным бредом! Невозможно было во всё это поверить! Если бы Шон не был похож на Матвея, как две капли воды. Единственное, что их различало — язык. Слишком допотопный русский Шона не был похож на безупречный современный русский покойного Матвея.
Татьяна Георгиевна впервые в жизни задумалась: а что она знала о своём обожаемом первом муже?
Матвей Драгомиров.
Фамилию его она всегда находила несколько тяжеловесной, потому оставила свою девичью. Он не возражал. Он всегда смеялся над условностями. Отца и матери у него не было — умерли. Отец и мать Шона тоже умерли, оставив ему бизнес, который он развил. Родители Шона (и Матвея) держали в Сан-Франциско антикварную лавку. Шон сделал из лавки салон. Или даже так: международный салон с поиском, заказами, участием в аукционах. С деятельностью скорее искусствоведческой, нежели коммерческой. В первую очередь — искусствоведческой и исторической. Впрочем, весьма доходной. Основные сферы интересов — быт. Русский быт. Ирландский быт.
Полный бред. От начала и до конца. От самого начала, когда они с Шоном оставили маленькую Мусю у Марго, и понеслись в Сан-Франциско — до этого самого момента. Как Матвей, родившийся и выросший в США, оказался в России?! Он был женат?! У него были дети?!
Все эти вопросы она задавала Шону. Он почти не отвечал. Улыбаясь так, что сводило душу. Это была улыбка Матвея.
Так-так-так… Однажды страстная молодая шалава Танька Мальцева врезалась в красивого могучего дяденьку — и пропала. В буквальном смысле — врезалась. На пешеходном переходе. Врезалась — и пропала. Они немедленно стали жить вместе и поженились через положенные загсом три месяца после подачи заявления. Но что она знала о нём?! С ним было безупречно в постели и в быту. (Господи, в быту!) Он был надёжен, заботлив… Небеден. И однажды разбился на машине.
Всё, что рассказал Шон: Матвей очень хотел на историческую родину. В соответствии с «жеребьёвкой имени» — в Россию.
Но Мальцева видела паспорт Матвея! Он родился в Одессе!
«При современном развитии печатного дела на Западе напечатать советский паспорт — это такой пустяк, что об этом смешно даже говорить…» — вертелось в голове ильфо-петровское.
Самое удивительное! — пока она была с Шоном, ни о чём таком она не думала. Задавала вопросы — но не осмысливала. Татьяна Георгиевна вообще ни о чём не думала! Она была той самой Танькой Мальцевой, которая когда-то бродила с Матвеем по его родному (родному ли?!) городу. В Сан-Франциско так хороши одесские платаны!..
Бред, бред, бред!
Шон знал о ней всё. Что она ест. Что пьёт. Как стоит. Как сидит. Как поворачивает голову. Как она плохо ориентируется на местности и как внезапно застывает в пространстве. Так её знал только Матвей. Но Матвей не мог быть Шоном. Она видела тело… Видела ли? Покорёженная машина. Номера. Опознание — всё как в тумане. Сразу было в тумане, а уж со временем… Опознание — крайне неприятная штука. Память такое стирает. Мельком глянув, узнаёшь родное. Родинки. Абрис скул. Пристально смотреть — боишься. Авария уже всё сказала сама за себя. Авария на машине с известными номерами.
Ей было очень хорошо с Шоном. Как когда-то было хорошо с Матвеем. За исключением койки. Это было бы кощунством. Потому койки попросту не было.
Под занавес, проводив Татьяну Георгиевну на гостеприимные просторы Колорадо, Шон сделал предложение руки и сердца. Без единого поцелуя.
Всё это чуть не свело её с ума, отправив замуж за Панина.
И этого всего не могло быть. И она бы поверила в собственную галлюцинирующую невменяемость, если бы Шона не видели воочию Марго и её чудесный муж. И даже Муся охотно сидела у него на коленях. Слава богу, по малолетству она ничего не могла рассказать и вряд ли что-то могла надолго запомнить.
Татьяна Георгиевна встряхнулась. Самое время пойти в ставшую уже ненужной берлогу в подвале и…
Она открыла последнее письмо:
Татьяна, ты не отвечаешь на письма, игнорируешь звонки… Моё предложение не было глупой шуткой, минутным порывом и проч… Через полгода я буду в Москве. Ты сможешь сказать мне «да» или «нет» лично. Я знаю, что ты вышла замуж. Но это ничего не значит. Только любовь имеет значение. Я хотел бы оказаться рядом с тобой как можно скорее. Но для того, чтобы остаться с тобой навсегда, мне необходимо решить кое-какие немаловажные дела. Рассказать больше пока не могу. Если некоторое время от меня не будет писем и звонков — я знаю, ты читаешь и ждёшь возможности воспользоваться опцией «не ответить» и слушаешь голосовую почту, — не волнуйся. Я здесь. Рядом. Верь мне, как верила Матвею.
Ты заметила, что я сейчас легко обхожусь современным русским? И что я никогда не подписываю писем именем? Хотя моё имя Шон. Ты видела мой паспорт.
У Мальцевой затряслись руки, резко ослабели ноги. И она покрылась липким потом.
«Перед ней стоял улыбающийся, поседевший, заматеревший, живой и невредимый Матвей.
Её Матвей!»
Мир схватился в смертельной схватке сам с собой, безумно пульсируя, давя, изгоняя… И только пронзительный звонок мобильного…
— Да! — выдохнула Мальцева.
— Приезжайте, Татьяна Георгиевна! — Приказал голос Людмилы Прокофьевны. — Пустовойтова привезли, в критическом состоянии, в операционной две бригады.
Близость смерти вернула к жизни. Татьяа Георгиевна не помнила, как доехала до больницы.
Иван Петрович Пустовойтов[18], врач-уролог высшей квалификационной категории, кандидат медицинских наук, заведующий урологическим отделением был прекрасным доктором, добрым человеком, преданным мужем и отличным отцом двоих чудесных дочек. Никто на этом свете не мог желать ему смерти. Никто на этом свете не мог быть способен на такое зверство… Не мог бы быть. Потому что кто-то оказался способен.
Сегодня вечером Иван Петрович собирался на встречу с архитектором. Он купил участок земли в не столь отдалённом Подмосковье и намеревался строить дом. Старшая дочка уже студентка — а ну как замуж скоро выйдет? А и не выйдет — молодая красивая девушка должна иметь возможность жить самостоятельно. Да и двухлетней крохе, желанной и долгожданной второй дочурке, куда как лучше будет на свежем воздухе. Да и жене тоже. В любом случае, никто не молодеет, дети растут быстро. Свой дом — это прекрасно.
Иван Петрович взял круглую сумму — проект был уже готов, а хороший проект совсем не дёшев, — и, преспокойно насвистывая какую-то дурацкую мелодию, — отправился к гаражам. На работу он ходил пешком — благо жил в десяти минутах ходьбы от больницы.
Открыл гараж, вывел машину. Вышел, чтобы закрыть гараж… И тут на него набросились четверо, с бейсбольными битами. И жестоко избивали в течение четверти часа. Он пытался сопротивляться, но что может один, пусть даже сильный и молодой мужчина, против четырёх отморозков с бейсбольными битами. Денег не взяли. Оставили на умирающем теле, истекающем кровью.
Первой забеспокоилась жена. Иван Петрович обещал ей позвонить, как доберётся до участка. Обычно на это уходило минут сорок. Ну, час… Ну полтора со всеми пробками. Он не звонил. Она набрала номер — абонент временно недоступен. Она взяла маленькую дочурку и направилась к гаражам. Про себя размышляя, что если Ванька опять с кем-то зацепился языком почесать (был за ним такой грех), а то и водки с пивом в гараже с кем-то выпить — то она его убьёт.
Двигатель работал. Муж лежал в луже собственной крови. Как она не потеряла сознания? Как умудрилась схватить дочь, закрыв ей глаза, как добежала до больницы — вместо того, чтобы звонить в полицию и Скорую — она не помнила. Как смогла оставить мужа там, одного, — тоже не понимала. Наверное, мозг выдал не самый плохой алгоритм действия в подобной ситуации. Уже через полчаса Иван Петрович был в операционной. Кто-то сунул ей его барсетку с круглой суммой денег.
Пустовойтов был изломан весь. Ни единой целой кости не осталось. Ни единого органа без ушиба. Открытая черепно-мозговая травма. Отбитые почки. Селезёнку удалили. Печень и кишечник — полная ревизия с эвисцерацией. Частичная резекция. Удалённый жёлчный. Ушибы и компрессионные переломы позвоночника. Хорошо, без истинной спинальной травмы.
Мобилизовали всех и вся. Татьяна Георгиевна лично привлекла лучших нейрохирургов и офтальмологов.
Жена и сестра его почернели. Матери — не сообщили. Мать Ивана Петровича выкарабкивалась из тяжёлого инсульта и вряд ли известие о том, что случилось с сыном, поспособствовало бы дальнейшей реабилитации. Отец — постарел лет на двадцать. Его отец, любимец дам, студенток и пациенток — резко сдал. Обрушился. Сдулся. Его не пускали в операционную к сыну — и он так и сидел в предбаннике, уставившись в одну точку.
Отец Ивана Петровича был бессменным заведующим отделением гастрохирургии и чуть не пожизненным областным хирургом. Это был моложавый, яркий, бодрый, красивый мужчина. Совсем не похожий на кучу тряпья, сидящую сейчас в предбаннике операционной. Безмолвно и не шевелясь вот уже восьмой час. Столько оперировали сына. И это была только первая серия оперативных вмешательств. Возникший затем ряд осложнений ещё не раз уложил Ивана Петровича под нож. Что пережила его семья — не описать. Может быть им «повезло» — у них на руках была ещё и тяжело больная мать, перед которой они вынуждены были ломать комедию о том, что Ваня уехал в далёкую и долгую служебную командировку.
Однажды ночью, в реанимации — эту ночь с ним сидела сестра, — было очередное критическое… к чёрту корректность! — терминальное состояние, с подозрением на панкреонекроз, — она схватила его за загипсованные плечи и сквозь все интубационные трубки, сквозь все неотложные реанимационные мероприятия, яростно кричала:
— Только сдохни! Только посмей сдохнуть! Ты только сдохни, падла! Ты попробуй, сдохни! Я тебе устрою!
И, наверное, докричалась. Так по крайней мере считал заведующий реанимацией и интенсивной терапии главного корпуса, старый Ванин друг. Потому что после этого концерта Иван Петрович пошёл на поправку. Правда, как-то ночью, видимо находясь под действием не самых лёгких анестетиков, он пытался её придушить, шипя:
— Думала, я сдохну?! Хрен тебе!
Собственно, мир вряд ли знал более любящих друг друга брата и сестру. Иногда любовь и нежность становятся ненавистью и яростью. Когда опасаются утраты себя.
Тем временем, разумеется, шло следствие. Не шатко и не валко. Автомобиль работал — соответственно работал и видеорегистратор. Но ничего особенного он не зарегистрировал. Люди в балаклавах избивали битами беззащитного. Интеллигентный следователь въедливо собирал информацию. В первую очередь — о недоброжелателях Ивана Петровича Пустовойтова. Таковых очевидно не было. Ванька был всеобщим любимцем. Он никогда никому не отказывал. Был одинаково хорош как с богатыми так и с бедными. Он любил людей и люди отвечали ему взаимностью. Вроде бы, показался один момент — следовательвыяснил много чего такого, о чём бы сам Ванька никогда не рассказал жене. Про медсестёр. И даже про интерниц. Зацепка? Как посмотреть. Неотъемлемая вредность тяжёлой хирургической работы. Стресс — адреналин — разрядка. Иван Петрович и сам никогда не придавал никакого значения этим пересыпам. В одном ряду с рыбалкой и мужскими базарами у костра. В нём удивительным — для иных, — образом уживались любовь к жене и прыжки в капусту. Есть такой фасон мужиков — для них налево скакнуть, что на охоте в кусты помочиться. Домой они это не тащат. Но могли быть ревнивые мужья. Но — нет. Все «корреспондентки» были незамужние. А женщина не способна на такую ненависть. Жене сообщить — это да. Но чтобы так, заказать убиение битами?! Не женский почерк. Да и все опрошенные одноразовые пассии относились к подобному сексу примерно так же, как и сам Иван Петрович. Хирургическая работа откладывает свой воистину мужской отпечаток и на трепетных — как задумано изначально, — фемин. Хотя, кто там знает, как оно изначально. Взять хотя бы Лилит[19] — неудавшуюся Еву. У боженьки тоже иногда не получается. Если судить, глядя на то, что повсеместно происходит на Планете — не получается достаточно часто.
«Бабская ревнивая» версия отпала.
Тогда следователь обратил своё пристальное внимание на доцента кафедры урологии Игоря Васильевича Рачковского. Ведь именно его Иван Петрович Пустовойтов обошёл, когда заведующего отделением урологии выбирали голосованием[20]. Этот вполне мог затаить, ибо был жаден и подл. Но… трусоват. И потом, исходя из психологического портрета Игоря Васильевича, вряд ли бы барсетка с деньгами осталась валяться на полубездыханном теле Ивана Петровича.
Читать бесплатно другие книги:
