Роддом, или Неотложное состояние. Кадры 48–61 Соломатина Татьяна
— Тебе стало мало практически монополии на УЗИ-исследования? Ты там навербовал себе этих несчастных лохушек, у детей которых в лучшем случае будет растяжение паравертебральных артерий — и соответствующих ситуаций, а в худшем — детский церебральный паралич во всём его многообразии? Что-то новое?.. А старое ты забыл? Работы Ратнера. И потом. Какого ты полез с этим мудацким «новым», не поставив в известность начмеда?!
И тут вдруг Скумбриевича прорвало. Он вскочил и, бегая по кабинету, стал вопить о том, что именно он сразу же заслуживал места заведующего патологией. Или хотя бы обсервацией. А полезли люди со стороны — непрозрачный намёк на Родина. И молодые любовницы людей со стороны, — ещё более непрозрачный намёк на Оксану Анатольевну.
Сергей Станиславович неожиданно успокоился. Всё как всегда. Всё по местам. Обиды и обидки. Желание просочиться наверх. Просочиться, проскочить, перепрыгнуть. Не работой. Не ежедневным тяжёлым трудом. Не заботой о… Но не по детским головам же! Ни в коем случае не по детским головам!
Если прежде он собирался всего лишь как следует вздрючить Анатолия Витальевича. Объявить ему выговор. Запретить любые эксперименты. То теперь, во время этой истеричной песни ущемлённого самолюбия, у него в голове образовалось совершенно холодное, абсолютно рассудочное решение: Виталий Анатольевич Андриевич попросту не имеет права заведовать отделением. Он не признаёт ошибок. Не учится на них. Он только ждёт следующей лазейки. Он в целом не в теме. Андриевич, с трудом выполнявший самое обыкновенное стандартное безопасное в целом кесарево — и вдруг экспериментатор!.. И Родин написал докладную на имя главного врача. Как раз во время концерта Анатолия Витальевича. Не особо прислушиваясь. С какого-то момента.
И сам отнёс эту бумагу в кабинет к Татьяне Георгиевне Мальцевой.
«Своих» было приказано… Пардон, испрошено. Разве можно было приказывать Людмиле Прокофьевне? Своих было испрошено пропускать в любое время. Так что Родин понуро миновал секретаря главврача, механически кивнув. Хотя она прожигала его взглядом поверх очков. У Мальцевой был посетитель. Впрочем, уговор дороже денег. Сказано: в любое время — отлично! Вот оно — любое время.
Родин толкнул тяжёлую дверь, зашёл… Татьяна Георгиевна пила кофе со смешливым посетителем, в мягком уголке у журнального столика. Они оба смеялись. Посетитель был в цивильном. Вроде как знакомое лицо. А, возможно, просто все казахи похожи друг на друга. Вроде как знакомый незнакомец даже приветливо кивнул. Может, просто воспитанный. Родин кивнул в ответ. Улыбка сегодня не очень получалась.
— Заходите! Заходите, Сергей Станиславович! Присаживайтесь к нам! — Радушно пригласила Мальцева. — Чай? Кофе?
— Татьяна Георгиевна, извините, что я вас отвлёк. Я не знал, что у вас… Я вот, собственно.
Родин протянул Мальцевой докладную. Она пробежала. Посмотрела на Сергея Станиславовича. И представила ему казаха.
— Знакомьтесь, Сергей Станиславович. Ерлан Даниярович Байжанов. Новый заведующий отделением патологии беременности. Ерлан Даниярович — Родин, Сергей Станиславович.
Мужчины пожали друг другу руки. Причём казах не переставал сиять, как пасхальное яйцо.
— Да мы, собственно, знакомы с Сергеем Станиславовичем.
Точно! Родин вспомнил! Они учились в одном медицинском вузе! Только казах на несколько курсов старше!
Ерлан всё не отпускал руку Родина.
— Я-то, понятно, ничем не примечательный казахский паренёк. А таких рыжих, как Сергей Станиславович — считанные единицы у нас. Разве, в Ирландии… Да первый актёр всея института!
— А вы были ленинским степендиатом! — Вдруг вспомнил Родин. — И всегда хотели стать акушером-гинекологом.
— И не только хотел. Но, как видите, стал. Долгое время работал на клинической базе Казанской академии последипломного образования. Хотя я казах, а не татарин, — рассмеялся Ерлан Даниярович.
— Вы лично знакомы с Александром Юрьевичем Ратнером?! — Воскликнул Сергей Станиславович.
— Был. Был знаком. Светлая ему память. Мало того — имею честь считать себя в некотором роде его учеником. Он был руководителем моей кандидатской и консультантом моей докторской. Мои работы были на стыке специальностей. Акушерство-гинекология и неонатология. Перинатология. Но такой науки официально ещё не было. Соответственно — у диссертаций два шифра…
Не дожидаясь окончания речи, Сергей Станиславович бросился на Ерлана Данияровича с объятиями. Да так, что тот несколько опешил.
— Вот видите, как горячо приветствует вас наш начмед по акушерству и гинекологии! — Рассмеялась Татьяна Георгиевна. — А вы боялись, что вас не примет коллектив, опасались сложностей ассимиляции… Ну всё, всё!
Мальцева мягко оторвала Родина от Байжанова. Усадила в кресло. Налила кофе. Подала, подмигнув:
— Неужели ты думал, что я не искала заведующего отделением патологии беременности?
Затем обратилась к казаху:
— А вам, боюсь, придётся приступить не через неделю, как планировалось. А завтра. Совместно с Ельским нужно будет осмотреть пятерых детей, выработать тактику лечения, прогноз… Ваш предшественник опрометчиво увлёкся новомодными веяниями и, не поставив в известность Сергея Станиславовича, сделал пять «естественных кесаревых».
У Ерлана Данияровича заходили желваки и взгляд запылал дьявольским огнём. Но он лишь сдержанно сказал:
— Осмотрим. Выработаем.
А Родину вдруг стало хорошо и легко.
— Тань. Мы в пятницу… Завтра уже, да. … Собираемся посидеть в нашем ресторане. Ты приходи, а? И вы, Ерлан Байжанович, приходите.
Новый, ещё не вступивший в должность заведующий, вежливо отказался. Мол, сперва надо толком в должность вступить. А потом уж по ресторанам. Может, неудобно было человеку перед главврачом. Родин, тоже ещё. Нашёл место, где в кабак звать. Да и Татьяна Георгиевна смутилась. Что-то пробормотала невнятное. В любом случае — Родину стало хорошо и легко. В конце концов, ляпнуть глупость и бестактность в кабинете пусть и главного врача — это не холера, не родовая травма, и не обезглавленное отделение.
И он с удовольствием выпил кофе.
* * *
В пятницу сидели в «нашем» ресторане[24]. Сиротливо как-то сидели. Был Ельский. Сам. Хмурый. Поглядывал на часы. Разумеется, был Святогорский. Бессменный председатель кабацких собраний. Была Тыдыбыр, рядом с которой сидел счастливый патанатом Василий Александрович Майков. (О, нет-нет! Ничего такого! Анастасия Евгеньевна позволила всего лишь несколько раз сводить себя в ресторан. И ещё несколько раз — в театр. И ещё они прогуливались по бульварам. Он задаривал Настеньку цветами, и это ей льстило. Как и внимание такого взрослого мужчины, но… Она не знала.) Был всё ещё хромающий, но уже куда как бодрый заведующий урологией. В компанию отлично влились старший сын Панина, женившийся на своей медсестре. Были Родин с Поцелуевой. И операционная Любовь. Было вроде и шумно, и весело… Но как-то сиротливо без Марго. И без Мальцевой. И без Панина. И даже без давно уже не интерна Денисова, которого все по привычке именовали интерном.
И даже Святогорский вещал как-то без былого огонька.
— Да! — Подыгрывая на стариковский лад, вздыхал он. — Утратили молодые чуйку! Не знают, не читают! Не думают!
— Зря вы так, Аркадий Петрович! — Надувалась Настенька Разова. — Всё совсем не так плохо…
— Не так плохо — это как? Как могло бы быть? — Тут же перехватывал Святогорский. — Вот скажи, ты в детстве крестиком вышивала?
— Зачем это?
— Затем! Затем, что Александр Юрьевич Ратнер, заслуженный деятель науки Российской Федерации и Республики Татарстан, профессор, детский невролог и просто умнейший человек и всё такое, уже давным-давно сказал, что большинство интранатальных травм происходит из-за так называемых деревянных рук акушера. И, увы, таковыми и являющихся. А откуда берутся деревянные руки?! А оттуда! Из детства. Из детства, в котором уже ты не вышивала крестиком, не лепила из пластилина, не играла на пианино…
— Я играла на пианино! Играла! — Возмутилась Настенька.
— Ой! И сколько ты на нём играла?
— Три года. Потом мне поменяли учительницу и я…
— Понятно, понятно! — Святогорский почему-то вместо обыкновенного своего лихого благодушия впал в раздражение. — Тыдыбыр по айфону пальцами свои извилины разглаживала куда как дольше!
Оксана Анатольевна незаметно под столом стукнула анестезиолога по ноге.
— Да. Ладно-с… Давайте выпьем за то!.. За чтобы такое выпить?
— За то, чтобы руки акушера не были деревянными! — Подхватил Родин, разливая водку по стопкам.
— Ни акушера, ни неонатолога! Ни медсестры. Ни массажистки. Ни домохозяйки! Чтобы ничьи руки не были деревянными. Хочешь сделать подарок своему ребёнку? — подари ему шесть кубов щебня. Заказал — привезли — высыпали! Пусть играется. Развивает тактильную чувствительность.
— И всё-таки, чтобы не были деревянными именно руки акушера-гинеколога. Он видит руками. Жизнь и здоровье матери и дитя — они на кончиках пальцев акушеров! Чтобы мы помнили старые добрые методики. Помнили — и учились. Чтобы извлекали дитя из матки ка-ак? — Начмед вопросительно посмотрел на ординатора обсервации Анастасию Евгеньевну Разову.
Настя почему-то поднялась, подняв стопку как для торжественного тоста:
— Бережно выводили головку рукой, затем нежно подтягивая ребёнка за подмышки!
— Именно! — Подтвердил Ельский. Почему-то тоже вставая.
Встали Родин и Святогорский. За ними встали все присутствующие.
— За умелые человеческие руки! — Подытожил Святогорский.
Все чокнулись и опрокинули.
— И ещё! Ещё! — Снова вскочила Оксана Анатольевна. — Вдогонку. За то, чтобы мозги не были куриными! Потому что мне ужасно, ужасно, ужасно стыдно за то, что я приняла индуцированную истерию за… вспышку холеры. Чтоб её!
Срочно налили вдогонку. Вечеринка начала оживляться. И не потому что выпили. На этих сборищах было принято не столько пить, сколько беседовать.[25] Делиться своими историями, страхами, ожиданиями. Работать над ошибками. Своего рода клинические разборы с научными экскурсами, без протокола.
— Холера! Постойте! Я должен вам рассказать про холеру! Мир пережил семь пандемий холеры! От холеры помер Александр Фёдорович Ланжерон. Боялся от неё помереть — и помер. От холеры помер Василий Григорьевич Костенецкий. Пушки вручную перетаскивал, тяжеловозов за хвост с рывка валил, пушечными ядрами жонглировал. А от холеры — помер! Во время второй пандемии холеры, которая очень сильно прошлась по Российской Империи, Николай Павлович Романов личным примером, чуть не погубив себя…
Святогорский вошёл в просветительский раж и даже не заметил, что в зал тихо вошла Татьяна Георгиевна. И прислонясь к стеночке, с любовью и нежностью глядела на старого друга. Другие заметили её, но она прижала палец к губам: «тсс! Слушайте!»
Но Аркадий Петрович, разумеется, заметил Татьяну Георгиевну. И был рад её появлению, как не был рад никто другой. Конечно, не по рангу главному врачу заседать с простыми смертными заведующими — что уж говорить об ординаторах и медсёстрах, — за одним столом. Не по рангу. Если нет у него тёплых человеческих рук и доброй ясной светлой головы.
Все были рады видеть её вот так, запросто. Притащили стул, усадили. И только налили неофициально «обмыть назначение», за которое она так и не удосужилась проставиться, — в зал вошёл ещё и Александр Вячеславович Денисов.
Анастасию Евгеньевну Разову бросило в краску. Как когда-то бросало в краску при виде Ельского.
Татьяна Георгиевна приветливо помахала ручкой, и крикнула — ну девчонка девчонкой!
— Сашка! Тащи стул! Садись рядом со мной!
Она сказала это так просто и естественно, что он побледнел. И еле-еле справился с собой. Так что никто ничего не успел заметить. Эта её простота и естественность были так хороши!.. И возродили, возбудили. Так естественно вытащили чувства из искусственно созданной им же самим комы. Забурлило всё, что может и должно бурлить в любящем мужчине.
Так ещё и не понявшим, что этот поезд ушёл навсегда.
— Саша, ты потрясающе выглядишь! — Шепнула Мальцева ему на ухо, когда вечеринка уже катилась на полных парах. — Заматерел.
— А ты — ничуть не изменилась!
— Это потому что ты не видел меня всего месяц назад. Я была похожа на огромный надувной матрас и весила семьдесят пять килограммов!
Если женщина говорит вам сколько она весила или весит — это всё, парни. Это всё. Но… Только сердцу не прикажешь, только сердцу не прикажешь. Человеческому сердцу не прикажешь разлюбить… Кажется, так пелось в одной старой доброй комедии о волшебстве и любви. И, кажется, Денисов во всё это ещё верил.
Чуть позже они ускользнули. И неспешно прогуливались пешком по очень морозной, признаться, ночной Москве. И Мальцева даже с удовольствием ответила на его поцелуй. И, пожалуй, даже хотела его. Ключи от её «холостяцкой берлоги» — вот они, всегда при ней.
Поймали такси. Еле дотерпели до прихожей. Заняться этим прямо под огромным портретом Матвея теперь ей казалось забавным. Остро-мстительным. Гадким, как всё воистину женское.
А потом ещё и в спальне.
И на кухне.
И ещё раз под портретом.
Чувственность вернулась к ней.
Уже под утро, когда такой красивый и так похожий на Матвея в молодости мужчина — она только сейчас это толком осознала, — варил ей кофе, она, сидя на табурете, закинув ногу на ногу, походя сказала ему в спину:
— Саша, это было прощание.
Он не обернулся, но мускулы моментально напряглись. Вздулись на шее, спине, ягодицах, бёдрах и голенях. … Он не был! Он стал похож на Матвея! Видимо, год с лишним, помимо работы только тем и занимался, что железо тягал. Но стал похож только потому, что был похож. Имел потенциал. Не важно… Теперь это всё уже не важно.
— Ни хрена себе качели, — всё ещё не поворачиваясь к ней, сдержанно сказал он.
Сдержанно и вроде даже чуть с иронией. Так пытается сохранить достоинство сильный мужчина на пороге… На пороге чего угодно.
— Это потому что ты замужем? И… Я готов быть рядом с тобой в любом качестве. Своего… законного мужа ты много лет держала при себе в любовниках.
— Фу! — Рассмеялась Мальцева. — Ты слишком хорош для таких ролей. Просто….
И сама удивилась тому, как натурально рассмеялась. Или даже не так. Не натурально рассмеялась, а натурально так себя и чувствовала. Как будто она снова дурноголовая юная страстная игривая Танька Мальцева, могущая как угодно поступать с мужиками. И ничего ей за это не будет. Ничего и никогда. Потому что…
— Просто мой единственный законный муж… жив.
Зашипел убегающий кофе.
Кадр пятьдесят семь
Другой человек
В отделение патологии беременности поступила беременная Костомарова Евгения Владимировна, двадцати трёх лет, с острым миелобластным лейкозом. Беременность первая, тридцать шесть недель, продольное положение головное предлежание. Ничего необычного. Кроме лейкоза, разумеется.
Родин перекрестился: вовремя Мальцева перетянула на заведование Ерлана Данияровича Байжанова из столицы Татарстана в столицу российскую. Казаху сперва дали не очень благозвучное прозвище. Бессовестные русские! Их чёртов слух ничего не мог поделать с созвучием, конкордантным имени Ерлан. Как только Родин представил нового заведующего на пятиминутке — так уже на последующем перекуре и… Но в первый же день работы Ерлан Даниярович так всех обаял, как профессионализмом, так и личными качествами, что… Но уже прилипло. Намертво. Так и звали. Но с большой нежностью. А между тем, значение славного казахского имени Ерлан (которое бы моментом вычислил старичок психиатр Пётр Валерианович) — храбрый, удалой, отважный, мужественный лев. Но роддомовская публика тонкостью не отличалась. Зато уж если любила — то любила крепко. А слова — дело такое… Ерлану Данияровичу было не страшно вручить столь ответственную женщину.
Хотя — нет. Страшно. Страшно стало всем. И Байжанову, и Родину. И Мальцевой. Особенно — Мальцевой. Как главному врачу больницы.
Пациентка была крайне тяжёлая.
Острый миелобластный лейкоз у неё диагностировали впервые во время беременности. Возможно, именно ею он и был спровоцирован. Человечество всё ещё почти ничего не знает о причинах новообразований. В данном случае «почти ничего» равно «ничего абсолютно».
Аборт Костомарова делать категорически отказалась. Да и неизвестно ещё, как бы сказалось искусственное прерывание беременности на течении опухолевого процесса. Ей предложили пройти курс полихимиотерапии. Во втором триместре это не слишком опасно. Цитостатические и тератогенные эффекты исключены — органы и системы плода ко второму триместру беременности уже сформированы.
Беременная Костомарова прошла курс полихимиотерапии. Во Франции. Если деньги есть — хозяин-барин. Лейкоз чуть угомонился, но как следствие полихимиотерапии у женщины развился тромбоцитопенический синдром. В сроке тридцать шесть недель пациентке была прямая дорога в отделение патологии беременности, потому ведущий её онкогематолог перекрестился. Трижды. И вот почему: в добавление к патологии физиологической у Костомаровой наблюдалась патология иного рода — она была свидетельницей Иеговы. В связи с чем от лечения тромбоцитопенического синдрома в виде: переливания тромбоцитарной массы, а ещё лучше: тёплой донорской крови, женщина, а равно и её муж — категорически отказывались.
В приёмный покой роддома её доставили на Скорой — ходить она уже не могла. Страшная слабость и всё, сопутствующее такой тяжёлой патологии. На беду в приёме торчал Святогорский, развлекая молоденькую акушерочку. Возглавлял процессию муж Костомаровой. Вместо «здравствуйте!», с порога заявивший:
— Мы — свидетели Иеговы!
— Со стороны защиты или со стороны обвинения? — моментально среагировал Аркадий Петрович, который никогда не лез за словом в карман.
Муж насупился и молча положил на стол красивую книжечку. На обложке реял алый флакон крови, обрамлённый перечёркнутым чёрным кружочком. Зловещее изображение было сопровождено текстом: «НИКАКОЙ КРОВИ. Волеизъявление и доверенность относительно медицинского вмешательства (подписанный документ внутри)».
— Ишь ты! Прям не просто отказ, а волеизъявление! Типа, мол, если что — так мы не отказывались, а всего лишь волю изъявляли, в этом смысле? Или здесь о смысле вообще речь не идёт?
Но на носилках внесли такую несчастную пациентку, слабую, измождённую, бледную, в кровоподтёках, петехиях и экхимозах разнообразной степени цветения, что у Святогорского пропало всякое желание язвить. Его затопила искренняя жалость. Сопровождающий Костомарову онкогематолог лишь пожал плечами, передавая Аркадию Петровичу пухлую историю болезни.
— Я не акушер-гинеколог. Теперь она — ваша.
Акушерочка уже вызывала по телефону в приём Ерлана Данияровича. Перевод был заранее согласован. Впрочем, Аркадий Петрович в стороне не остался — Костомарову сразу же госпитализировали в ОРИТ.
— Мы убеждали их, — онкогематолог кивнул в сторону мужа, — что без последующей трансфузионной терапии «химия» теряет смысл. Но они согласились только на профилактику инфекционных осложнений.
У постели Костомаровой собрался консилиум. Родин, Байжанов, Мальцева. И даже Панин приехал. Мальцева ему всю голову проела, что если он — заместитель министра по вопросам материнства и детства, — то и присутствовать и участвовать в консилиуме у постели такой больной — обязан! И окончательное слово — за ним.
Разумеется, у постели собрали заведующих, ординаторов и, конечно же, молодых врачей. И после всех положенных телодвижений переместились в конференц-зал, обсуждать. Панин и Мальцева привычно пошли за стоящий на подиуме стол. Туда же подтянулся и Родин. А стул-то за тем столом стоял как раз один-единственный. Профессор Денисенко уехала в долгосрочную заграничную командировку, так что утренние врачебные конференции и клинические разборы единовластно проводил начмед. Панин и Мальцева рассмеялись. Родин несколько смутился. Но кто-то из сообразительных молодых быстро притащил на подиум ещё два стула. Это всё не имело особого значения. На самом деле все тянули время. Не то, чтобы осознанно. Надо было принимать какое-то решение по беременной Костомаровой. А без крови такому решению не родиться.
Наконец устроились.
— Вы позволите, Сергей Станиславович? — обратился Панин к начмеду.
Родин так быстро закивал головой, что, казалось, она сейчас отвалится. Панин, в свою очередь, беспомощно посмотрел на Святогорского, сидевшего в первом ряду вместе с Байжановым. Аркадий Петрович без второго слова встал и повернулся к собравшимся в зале передом, к «президиуму» — задом.
— Коллеги!.. Особенно — молодые коллеги. Острый лейкоз при беременности — большая редкость. Хотя… Не такая уж и большая. Пять случаев на сто тысяч беременностей примерно. Имеет место быть. И нам рано или поздно должно было повезти. Стоит взять в кавычки… Иначе бы все сейчас здесь не сидели. Что есть острый лейкоз?
Разова подняла руку, как первоклассница.
— Только к доске не иди, — пошутил заведующий ОРИТ, — с места отвечай.
— Острый лейкоз — это первичное поражение костного мозга незрелыми кроветворными клетками, инфильтрация этими клетками всех органов и тканей.
— Молодец, Настенька. Не забыла общий школьный курс, что редко случается с профильными специалистами. Садись, пять!
По залу прошелестел лёгкий смешок. Панин нахмурился и откашлялся. Святогорский повернулся к нему и сделал глазками: «не мешай, раз вручил ведение клинразбора! Пущай расслабятся!». И продолжил, обратившись к залу.
— Популярно выражаясь: кровь стремительно молодеет, «впадает в детство». Вот только была «взрослая» кровь, управлявшая космическим храмом тела человеческого. И тут вдруг менеджером по доставке всего ко всему становится новорождённый карапуз. Понятно, что это грозит катастрофой. И вот тут беременные в более выгодном положении, нежели дети, мужчины и небеременные женщины. Почему?
Святогорский пристально осмотрел аудиторию. Аудитория как-то очень по-студенчески замолчала, часть даже уткнула взгляды в колени.
Панин прошептал Мальцевой в самое ухо:
— Любит Аркаша театральные эффекты!
От этого её чёртова уха его в пот бросило. Они давно не были вдвоём. Ему было очень плохо, когда она торчала в подвале. Он был счастлив, когда она согласилась стать главврачом. И вот теперь, когда она стала необыкновенно хороша, стала как раньше, стала той Танькой Мальцевой, от которой у него сносило крышу — они опять слишком редко бывают вдвоём.
— Может, уедем куда-то на выходные? — жарко зашептал он.
Отмахнулась, зараза! Вот прям как есть главный врач!
— Нет-нет, Оксана Анатольевна! Знаю, что вы знаете! — Продолжал тем временем лицедействовать Святогорский, окоротив открывшую рот Поцелуеву. — Я хочу, чтобы ответили молодые доктора! Даже если они не знали, не знали — да и забыли! — самое время включить логику. Потому что?..
— Потому что беременная женщина не одна. С ней — другой человек. — Отчеканил с галёрки Александр Вячеславович Денисов.
Всех молодых акушеров-гинекологов обязали быть на консилиуме с участием заместителя министра здравоохранения.
Аркадий Петрович заметил, кого сверлил глазами Александр Вячеславович. Так же, как он заметил, что тогда они вдвоём покинули ресторан по-английски. Но он был мудр, господин Святогорский.
— Совершенно верно, Александр Вячеславович! Браво! Я бы лучше не сформулировал! С ней, а точнее — в ней, — другой человек! В ней — и есть максимальное «с ней»! Таковая степень близости в некотором приближении возможна между мужчиной и женщиной. Но абсолютна она только между матерью и ребёнком!
Анестезиолог отвлёк нарочитой театральщиной всё внимание на себя. Причём ему это не стоило ни малейшего труда, потому что он искренне восхитился метафорой.
— Именно! Другой человек! Или, сказать точнее: проект человека. Пока. Другого человека. Человека, задуманного другим. И у этого другого человека — здоровый костный мозг. И он щедро вбрасывает его здоровые клетки в кровь больной острым миелобластным лейкозом беременной женщины. Не то чтобы это происходило по причине его героизма, особенного какого-то альтруизма или, скажем, неземной любви…
Бросив мимолётный скептический взгляд на Денисова, Аркадий Петрович снова обратился к аудитории, помахав ладошкой.
— Просто этому пока всего лишь «строящемуся» другому человеку без беременной женщины — никуда. Будет жадничать — она умрёт. А умрёт она — умрёт и он. Отсюда — взаимовыгодное сотрудничество.
Аркадий Петрович взял паузу, оглядел всех, воздел указательный палец.
— И ещё одно обстоятельство способствует относительно терпимому течению острого миелобластного лейкоза у беременной женщины.
Денисов мрачно откинулся в потёртом деревянном креслице. «Давно пора поменять мебель!» — автоматически отметила про себя Мальцева. (Для которой присутствие и мрачность Денисова не прошли, разумеется, незамеченными.) Эти старые сколоченные креслица были родом из той же древности, откуда родом она сама. Из времён комсомольских собраний в школьном актовом зале. Она немедленно написала записку Родину: «Напомни мне поменять мебель в вашем конференц-зале. В ТВОЁМ конференц-зале! Почему сам меня не дёргаешь?!» Панин мельком заглянул в записку. И тут же дописал ниже: «Выкручивайтесь сами, бюджета нет!» Тем временем Настя Разова, снова смешно тянувшая руку, уже тараторила:
— Во время беременности у женщины выраженная гиперфункция передней доли гипофиза и коркового вещества надпочечников!
— Да! — Одобрительно кивнул Святогорский. — Анастасия Евгеньевна права. Во время беременности и гипоталамус, и гипофиз, и надпочечники, равно как и все органы-мишени работают в стрессовом режиме. И работают, признаться, на отлично. И способны некоторое время устоять даже в таком штормовом аврале, как острый миелобластный лейкоз. Но эта спасительная палка, протянутая утопающей женщине, о двух концах — как и любая палка. Как только другой человек станет жизнеспособен и покинет женщину — вся её гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковая система некоторое время находится в состоянии усталости. Если женщина здорова. А если этот другой человек, который хоть и делился в авральном режиме с нею клетками своего костного мозга, покинет женщину, страдающую острым миелобластным лейкозом — её гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковая система обрушится. В буквальном смысле слова. Женщина, переставая быть беременной, никогда особо не нужна этому другому человеку! У другого человека найдутся другие, чтобы позаботиться о нём. Задача беременной — сохранить часть себя в генетической вечности. Как только эта задача выполнена — здоровый организм восстанавливается. А организм, измождённый острым миелобластным лейкозом вправе самоликвидироваться. Иными словами…
Панин, руку которого Мальцева раздражённо сбросила со своей коленки, не выдержал:
— Господин Святогорский хочет сказать, что при остром миелобластном лейкозе опасна не столько беременность, сколько роды и послеродовый период!
Семён Ильич никогда не питал такой страсти к педагогике, как Аркадий Петрович. Особенно сейчас. Когда его разрывало от совсем другой страсти.
— Именно для того, чтобы определиться с тактикой ведения родов мы здесь и собрались. Давайте внимательно выслушаем анамнез и результаты клинико-лабораторных исследований. При акушерском и физикальном вы все присутствовали.
Байжанов встал и зачитал пухлую историю болезни. В зале стояла тишина. С такими показателями, как у Костомаровой, в живых оставаться — чудо. Когда Ерлан Даниярович закончил, Аркадий Петрович поблагодарил его и продолжил:
— Все отметили из анамнеза, что кроме беременности на фоне острого миелобластного лейкоза у нашей дамы есть ещё один тягчайший сопутствующий диагноз? Она — свидетель Иеговы. И муж её свидетель Иеговы. Полихимиотерапия сделала своё дело — бластные клетки были подавлены. Но главное в лечение острого миелобластного лейкоза на следующем этапе является что?
Уже привычно выскочила Разова:
— Добиться гематологической ремиссии!
— Или, как вы должны объяснять пациентам, паче чаяния у вас такие приключатся, тьфу-тьфу-тьфу! — поднять клеточные показатели крови с пола. Хотя бы до уровня плинтуса. Иначе — смерть. А роды — это не просто гормональная буря. Это настоящий реальный тайфун для всех органов и систем. И кровь здесь и как орган, и как система — в первых рядах. На передовой. Без нормальных или хотя бы терпимых показателей крови не работают гемостатические системы, не работает система иммунная. И так далее, и так далее. Без трансфузионной терапии, — от которой наша пациентка Костомарова отказывается, — в крови больной острым лейкозом после химиотерапии царят холод, голод и нищета. Вы слушали показатели, любезно зачитанные нам Еб… — Святогорский чуть с размаху не наскочил на прозвище нового заведующего отделением патологии, но вовремя спохватился, так что заминка в долю секунды прошла почти незамеченной. (И в данном случае «почти незамеченной» означает «замеченной абсолютно всеми».) — Ерланом Данияровичем. У нас есть ну полная нейтропения. А значит — высочайший риск инфекций, причём при такой нейтропении как у нашей Костомаровой, самые обыкновенные сапрофитные микроорганизмы становятся агрессивными, вплоть до летального исхода. Фактически у Костомаровой СПИД, в том что касается лейкоцитов. При химиотерапии всегда возникает вторичный иммунодефицит. Что уж говорить о каком-нибудь респираторном вирусе, от которого мы всего лишь посопливим — а она… — Святогорский изобразил крестик.
— Хотя простите. Крест здесь неуместен. Свидетели Иеговы настаивают на том, что Иисуса распяли на бревне. Ну, не суть. Дальше: выраженная тромбоцитопения. И, значит, свёртывающие системы крови не работают. Тут и кровотечение из пореза на пальце может стать фатальным. Что уж говорить о родах. Или, тем более, кесаревом сечении. При той клинической картине, что мы сейчас имеем у нашей пациентки, это стопроцентный синдром диссеминированного внутрисосудистого свёртывания крови. Крови — громко сказано. Вся та слегка ржавая водица, что течёт у неё сейчас по жилам, — вся и изольётся быстро и свободно прямо в сток родзала или операционной. И, разумеется, мы имеем тяжелейшую эритропению. Органы и ткани Костомаровой не получают должного — и скоро перестанут получать хотя бы достаточный минимум, — кислорода и всю прочую остро необходимую таблицу Менделеева. Резюмирую. На мой взгляд пациентка Костомарова остаётся в живых исключительно древней подкорковой обязанностью: выносить плод, произвести на свет другого человека. Она уже сейчас не жилец, а биоробот с грубым, мощным, всепоглощающим вектором, на который нанизывается всё. Она — терминатор. Весь её инстинкт самосохранения переподчинён, перепрограммирован на инстинкт сохранения плода, как части себя. И уже очень скоро она бросит нам всем своё прощальное «Hasta la vista!». И нам, и своему бейби. Мой прогноз, как заведующего отделением реанимации и интенсивной терапии: роды — смерть в девяносто девяти запятая девяносто девяти процентов случаев; кесарево — сто процентов материнская смерть.
Святогорский замолчал и эффектно оглядев притихший зал, не менее эффектно обернулся к высокому начальству… Все молчали. Святогорский смотрел на Панина. Родин смотрел на Панина. Мальцева смотрела на Панина. Все знали, о чём идёт речь. Решение должен был принять он, Семён Ильич. Заместитель министра здравоохранения по вопросам материнства и детства. Для того его сюда Татьяна Георгиевна и притащила. Все знали, что делать. Но чтобы защитить себя от всех потенциально возможных и невозможных поползновений — нужен был Панин. Не было бы у Мальцевой Панина — приняла бы решение сама. Но он есть. Пока. Пока?..
Панин нахмурился и укоризненно посмотрел на старого друга:
— Аркадий Петрович, мы все понимаем, что вы говорите об исходах без трансфузионной терапии.
— Разумеется, Семён Ильич.
— Ну так лейте в эту… свидетельницу кровь! Цельную кровь. Эр-массу, тромбо-массу! Накачайте её, как…И аккуратно индуцируйте роды под прикрытием тёплой донорской. И через несколько дней — выписывайте к чертям в онкогематологию!
— Как только мы запишем протокол консилиума — мы немедленно принесём вам его на подпись! — Завершил Аркадий Петрович. — Все свободны!
Молодые и не очень врачи и заведующие, кроме Святогорского, вышли. Родин понуро сидел за столом.
— О чём задумался, детина? — приветливо спросил Святогорский.
— Никакой из меня начмед. Консилиум ты ведёшь. Решения — Семён Ильич принимает.
— Да ты не переживай! — Любезно хлопнул его по плечу Панин. — Если что случится — всех собак на тебя повесим!
Родин схватился за волосы. Он всё ещё сидел, хотя Мальцева и Панин давно встали, а Святогорский и вовсе не садился.
— Серёжа! — Вкрадчиво-иезуитски начал Панин. — Что надо делать, когда у тебя в родильном доме и главный врач и заместитель министра здравоохранения?
Родин немедленно вскочил, уронив стул:
— Прошу вас в кабинет, конечно же! Прошу, прошу! Кофе…
— И чего покрепче! — Весомо присовокупил Аркадий Петрович.
Куда же они все без Святогорского.
* * *
Костомарову вводили в лёгкую нейролептанальгезию, совершенно безвредную для плода — и она крепко-крепко и безмятежно-безмятежно засыпала. И лили в неё цельную кровь, препараты. Она, собственно, и так постоянно болталась в полузабытьи между небом и землёй (точнее — куда как ближе к земле), но после первых порций крови полузабытьё и туманность близкого забвения превратились в относительно нормальный сон. А когда уж стали индуцировать роды — налили и тёплой донорской. Так она себя так хорошо почувствовала, что родила без малейших осложнений. И даже разрывов не было. Чего очень все боялись, потому что разрывы — это кровотечение, ушивание разрывов — это дополнительный тромбопластин по руслу. Куда не кинь — всюду клин, если что. Но ни малейшей ссадины не было.
Новорождённый был не ахти. Несмотря на полные уже тридцать семь недель гестации. Гипотрофик. Кило пятьсот. Но учитывая, что он всю беременность поддерживал мать и пережил полихимиотерапию — держался молодцом. Первые сутки. А потом чуть не помер. Его костный мозг истощился, выбрасывая клетки в кровь вынашивающей женщины. В бою, в долгом бою за свою жизнь, этот другой человек держался молодцом. А как только бой закончился — упал. Так бывает. О донорстве и речи быть не могло. Свидетели Иеговы.
Ельский на свой страх и риск, не ставя в известность никого, сделал младенцу Костомарову обменное переливание крови и пересадку костного мозга. Благо совершенно чужой ему другой человек и Владимир Сергеевич максимально совпали по системам AB0 и HLA. В историю он ничего не записал. Такой люфт был приемлем. Дитя. Если умрёт новорождённый от матери с острым миелобластным лейкозом — никаких выволочек не будет, никто второго слова не скажет. Всё обойдётся внутренней патанатомической конференцией в, что называется, рабочем порядке.
А вот с беременной, роженицей и родильницей Костомаровой так поступить было нельзя. Документацию надо было вести так, чтобы комар носа не подточил в случае «если». Потому что красивой книжицей от свидетелей Иеговы, тоже вклеенной в историю родов, можно было в том самом случае только подтереться. Да и то — нельзя. Глянцевая бумажка, не слишком функциональна. Да и строгая отчётность всех перед всеми. Кровь на станции переливания заказывали? Заказывали. Препараты крови заказывали? Заказывали. Куда девали? Где протокол? А вот протокол. Это вы свою тёплую донорскую, из себя слитую, можете не протоколировать. А то, что взяли со станции — извольте. К вам по бумажкам ушло — у вас соответственно бумажки должны быть. Дата. Номер. Серия. Сам, собственно, протокол со всеми пробами.
Ну да ладно. История родов — документ ДСП. Для служебного пользования. Свидетели Иеговы были счастливы. Жена живая, пусть и не слишком здоровая. Младенец, хоть и маленький — но живой. Всё путём. Иегова слышит, Иегова знает…
И тут как-то новенькая молоденькая анестезистка, влюблённая в кого-то там, к этому кому-то там по звонку мобильного и понеслась. Возлюбленный её, вишь, в приёмный покой пришёл. Поцеловаться и за ручки подержаться. Он ей смс-ку скинул — она и поскакала вниз, оставив пост. А что хуже — оставив на посту историю родов. А тут как раз муж свидетельницы Иеговы в коридор вышел, рест-рум посетить. Видит — на посту история родов его жены лежит. А там сперва пухлая книжица с протоколами волеизъявлений — сто пятьдесят пунктов оговорено от чего конкретно отказываются, от каких сред и органов, как действовать, с кем связываться (с «медицинским представителем» секты в основном). А следом — куда более пухлый том тех протоколов переливания крови и препаратов крови. На сереньких неприглядных листах, убористо заполненных неразборчивыми врачебными почерками.
Что тут началось!
И главарь секты прискакал. И «медицинский представитель». Родин срочно вызвал адвоката. Адвокат посмеялся над угрозами подать в суд. Потому что у нас судам на свидетелей Иеговы плюнуть и растереть. Но свидетели Иеговы тоже оказались тёртыми калачами. Они в суд собирались подать не за переливание крови, а за оскорбление чувств и нанесение морального ущерба. Никакие аргументы про «жизнь спасли» не помогали. Вылезло и то, что Ельский новорождённому свою кровь перелил и свой костный мозг пересадил. Но это в любом бы случае вылезло. Не мог Владимир Сергеевич не сообщить об этом в детскую больницу, а врач детской больницы — на участок детской поликлиники. Есть особенности ведения больных от матерей с острым миелобластным лейкозом. А уж с пересаженным костным мозгом — и подавно.
Большой шухер вскипел. Да ничем не закончился. Адвокат Родина разбил юриста секты ещё в досудебном порядке.
А вот муж от Костомаровой ушёл. И от ребёнка. Даже увещевания такого опытного душеведа как Аркадий Петрович Святогорский не помогли.
Они сидели с Паниным в кабаке. Не в том, «их» кабаке. А в дорогой пафосной ресторации, которую нынче любил Панин. А ещё он очень любил своего старого друга Аркашу, как ныне, так и присно. И ему жизненно необходимо было хотя бы изредка изливать ему душу и жаловаться на обожаемую Таньку Мальцеву.
— Ты знаешь, что мне сказал муж этой нашей Костомаровой? — он посмотрел на друга через стакан, наполненный тёмно-янтарной жидкостью.
Панин ахнул ледяной водки из запотевшей стопки и вопросительно мотнул головой.
— Сказал: «она теперь другой человек»… Понимаешь, у этих стебанутых свидетелей своё толкование библейского правила «воздерживаться от крови». В Библии, де, явно утверждается, что кровь является священной в глазах бога, так как именно кровь и есть душа человека. Да, так и есть в Левит, глава семнадцать дробь четырнадцать гласит посреди прочего: «ибо душа всякого тела есть кровь его». Но боженька говорит: «не ешьте!», а не «не переливайте!». Та же глава Левит, но чуть раньше, двенадцать-тринадцать — это вообще о гигиене на пищеблоке в условиях очень жаркой страны с ограниченным количеством воды. И говорят о животных, а не о человеке. Где есть кровь — мёртвая кровь, там всё быстрее гниёт, разлагается, привлекает энтомофауну. В жаре мясо лучше вялить. А чтобы толково вялить — надо слить кровь. Но причём здесь?!. Вот эти свидетели так это трактуют. Не всякие свидетели суду полезны. Прочитали инструкцию к обработке убоины — и не льют живую кровь живым людям, и не пересаживают органы больным детям. Ну и заодно уж, ладно, так и быть — не едят мясо, кровь из которого не вытекла как следует. Всё смешалось в доме израилевом. Надеюсь, они там и тогда, — Святогорский скосил глаза куда-то в угол, видимо прозревая там зарю пустынной цивилизации, — не употребляли человечины? Иначе всё это приобретает совсем другой оттенок и библия нам о таком свидетельствует, что лучше и не трактовать. Даже и не пытаться. Перечитаю-ка я в отпуске азимовский путеводитель по библии. Он всё-таки учёный был, хотя и писатель.
— То есть никакой кровяной колбасы не поешь, если ты свидетель Иеговы? — глуповато невпопад хихикнул Панин.
Святогорский сохранял серьёзность. Если не сказать — печальную серьёзность.
— А может быть именно кровь — и есть душа человека? Но разве это плохо, если душа одного человека поможет душе другого человека? От помощи другого человека человек другим не становится. Наоборот — он сохраняет, а то и обретает себя!
— Аркаша, я никогда не разделял твоей склонности к риторике, софистике и прочим мудрствованиям лукавым. Давай выпьем. Хорош крутить стакан. Стареешь!
— И то правда! — Согласился Святогорский и щедро отхлебнул виски.
После чего продолжил:
— И вот этот мудак Костомаров так и сказал: «она теперь другой человек».
— Даже и другие люди! — Семён Ильич налил себе ещё из дымчатого графина тягучей водки. — Кровь-то в неё явно не от одного другого человека.
Аркадий Петрович как будто не слышал друга:
— И ушёл от свидетельницы Костомаровой свидетель Костомаров. Её увезли в онкогематологию, новорождённого — в детскую больницу. Неужто рад Иегова, что она там одна-одинёшенька и дитя её без матери и без отца? Если нельзя делиться собой с другим человеком — зачем вообще это всё?!
— Святогорский! — Панин пощёлкал пальцами. — Нет никакого Иеговы.
— Иль я — мой бог? Что вновь и вновь… Мда-с. — Аркадий Петрович тряхнул головой. — Сёма, ты бы ушёл от любимой женщины, если бы она стала другим человеком?
— А то ты не знаешь! — Панин чуть водкой не поперхнулся.
— Ну да, ну да… — пробормотал Святогорский, ещё отпив.
— Я эту суку всю жизнь ждал! — Капризно сказал Семён Ильич. — И ты как никто другой знаешь, что она не может стать другим человеком.
— А если она уйдёт от тебя к другому человеку?
— А то она не уходила! Не я её у Матвея увёл. Матвей её увёл у меня.[26]
— Вот неправда твоя! Ты психанул и отбежал куда-то вбок, на Варю быстренько прилёг… И потом, если говорить об одних человеках…
Друзья уже немало выпили, потому о людях, видимо, говорить не могли. Приходилось говорить о человеках.
— Говорить об одних человеках и говорить о других человеках, то вот, прости меня, Танька и Матвей — они были одним человеком. Для них все остальные — другие человеки.
— Что, и я для неё — другой человек?!
— Прости, брат. Но — да.
Они налили себе — каждый своего. Чокнулись без тоста. Опрокинули.
— В любом случае, Матвей умер — и не о чем говорить.
Святогорский пожал плечами, изобразив мимикой: ну, не о чем, так не о чем.
Читать бесплатно другие книги:
