Введите обвиняемых Мантел Хилари

– Не стоит. – Уайетт с неохотой отводит глаза. Чистое ребячество.

– Стоит, поверьте. Вы задолжали в Италии. Ваши кредиторы приходят ко мне.

– Я не ваш брат, а вы мне не опекун.

– Если вы дадите себе труд задуматься, то поймете, что ошибаетесь.

Уайетт говорит:

– Я слыхал, Генрих решил аннулировать брак. Убить ее и развестись с ней в один и тот же день. Это так похоже на Анну. Все или ничего. Ей мало было стать его любовницей, ей непременно нужна была корона. Попрать веру, переписать законы, ввергнуть страну в хаос. Если Генриху потребовалось столько усилий, чтобы заполучить Анну, то сколько же стоит от нее избавиться? Даже ее смерти ему будет мало.

– Вы совсем ее разлюбили? – любопытствует он.

– Она истощила мою любовь, – бросает Уайетт. – А возможно, и не было никакой любви, я сам в себе не уверен, вы меня знаете. Осмелюсь заметить, многие мужчины испытывали к Анне разные чувства, но любил ее только король. А теперь Генрих уверен, что она обвела его вокруг пальца.

Он встает:

– Я напишу вашему отцу. Объясню, что ради вашей безопасности вы пробудете здесь еще какое-то время. Но сначала я должен… нам казалось, Генрих оставил мысль об аннулировании брака, но король передумал, поэтому…

Разрешая его затруднения, Уайетт заканчивает за него:

– Придется вам идти на поклон к Гарри Перси.

Прошло почти четыре года с тех пор, как в грязном трактире «Марк и лев» ему удалось вбить в голову Гарри Перси одну, но поворотную истину: его светлость, каковы бы ни были его собственные измышления по этому поводу, никогда не был женат на Анне Болейн. Тогда он грохнул кулаком об стол и заявил юному графу, что если тот не уберется с пути короля, то будет уничтожен: он, Томас Кромвель, позволит кредиторам его разорить. Грохнул кулаком и пригрозил, что, если Гарри Норрис не забудет Анну Болейн и свои притязания, ее дядюшка Норфолк отыщет его в любой норе и откусит ему яйца.

За эти годы жизнь не раз сталкивала его с Гарри Перси. С тех пор молодой граф превратился в развалину, по уши увяз в долгах, и каждый день приближает его к разорению. Все вышло, как он предсказывал, за исключением того, что граф еще сохранил свои яйца.

После беседы в «Марке и льве» Гарри Перси, не просыхавший несколько дней кряду, велел слугам смыть с одежды рвоту и предстал перед королевским советом: небритый, дрожащий, зеленого цвета, воняя перегаром, доверив ему, Томасу Кромвелю, изложить правдивую повесть своей безрассудной страсти. В ней граф отрекся от любых притязаний на Анну Болейн, отрицал наличие между ними брачного договора, клялся честью, что никогда не состоял с ней в блудной связи, и она вольна претендовать на королевскую руку, сердце и брачное ложе. В чем и присягнул на Библии, которую держал перед ним престарелый Уорхем, бывший архиепископом до Томаса Кранмера, скрепляя клятву святым причастием под взглядом Генриха, буравящим его спину.

Теперь он, Кромвель, скачет к графу в родовое поместье Сток-Ньюингтон, к северо-востоку от кембриджской дороги. Слуги Перси уводят их коней, но, прежде чем зайти внутрь, он делает шаг назад и поднимает глаза на крышу и трубы.

– Материалу фунтов на пятьдесят, не меньше, иначе зимой потечет, – говорит он Томасу Ризли. – Не считая работы.

Он перебарывает искушение спросить лестницу и самому оценить состояние свинцовых полос, но это несовместимо с его высоким положением. Господин секретарь волен поступать, как ему вздумается, однако начальник судебных архивов должен помнить о своем освященном веками статусе и вести себя соответственно. Впрочем, возможно, ему не возбраняется влезть на крышу в качестве викария короля по делам англиканской церкви. Должность новая, традиции еще не сложилось.

Он усмехается. Должно быть, достоинство мастера Ризли будет оскорблено, если попросить того сбегать за лестницей.

– Я забочусь о своих вложениях, – объясняет он Зовите-меня. – Своих и королевских.

Граф должен ему немалую сумму, но куда больше – десять тысяч фунтов – королю. После смерти Гарри Перси его собственность достанется казне. Таким же хозяйским взглядом он оценивает состояние графа: цвет желтушный, щеки впали, выглядит старше своих тридцати четырех – тридцати пяти. Кислый запашок, висящий в воздухе, напоминает ему Кимболтон, покойную королеву: спертый тюремный воздух, рвотную вонь от таза, который торопливо унесла фрейлина.

– Не мой ли приезд стал причиной вашего нездоровья? – спрашивает он без особой надежды.

Граф смотрит печально:

– Нет. Говорят, печень. Должен признать, Кромвель, вы обошлись со мной не слишком сурово. Учитывая…

– Учитывая то, чем грозился. – Он с грустью качает головой. – О господи, а нынче я стою перед вами, смиренный проситель. И вам ни за что не угадать причину моего визита.

– Давайте попробую.

– Я приехал уведомить вас, милорд, что вы женаты на Анне Болейн.

– Нет.

– Примерно в тысяча пятьсот двадцать третьем вы заключили тайный союз, а стало быть, ее так называемый брак с королем недействителен.

– Нет.

Внезапно в графе вспыхивает гнев, отблеск славы древнего рода, тот пограничный огонь, что пылает на северных рубежах королевства, устрашая шотландцев.

– Вы заставили меня присягнуть, Кромвель. Пришли за мной в трактир «Марк и лев», угрожали. Силком притащили в совет, заставили клясться на Библии, подчиниться королевской воле, причаститься. Вы видели меня, вы меня слышали. Как я могу отступиться от своих слов? Вы же сами объявите меня клятвопреступником.

Граф вскакивает. Он остается сидеть. Не потому, что хочет унизить Гарри Перси, просто боится не сдержаться и отвесить тому оплеуху, а бить слабых и больных – не в его правилах.

– Не клятвопреступником, – мягко отвечает он. – Вас подвела память.

– Я женился на Анне, а потом забыл?

Он откидывается в кресле, изучая противника:

– Вы всегда были пьяницей, милорд, что и стало причиной вашего нынешнего плачевного состояния. Как вы справедливо заметили, я притащил вас в совет из таверны. Возможно, вы не успели протрезветь? К тому же были смущены, сбиты с толку.

– Я был трезв.

– У вас болела голова, вас мутило. Вы боялись сблевать на почтенные башмаки архиепископа Уорхема, и эта мысль настолько поглотила вас, что вы не могли думать ни о чем другом. Вы не прислушивались к вопросам, которые вам задавали. Это вполне простительно.

– Но я прислушивался, – возражает граф.

– Любой из членов совета вас поймет. Всем нам время от времени случается перебрать.

– Господь свидетель, я прислушивался!

– Хорошо, давайте зайдем с другого боку. Возможно, сама церемония совершалась с нарушениями. Старый архиепископ уже тогда был нездоров. Я помню, как тряслись его руки.

– Обычное дело в его годы. Но Уорхем знал, что делает.

– Если церемония прошла не по правилам, то ваша совесть чиста и вы вправе отказаться от клятвы. Возможно, это была и не Библия вовсе?

– Судя по переплету, Библия.

– У меня есть книга по бухгалтерскому делу, которую часто путают с Библией.

– А чаще других вы сами.

Он усмехается. Уж что-что, а мозги граф не пропил, еще нет.

– А как насчет таинства? – спрашивает Перси. – Я скрепил клятву святым причастием, а разве облатка не есть Тело Христово?

Он молчит. Мне есть что возразить, но я не хочу давать тебе повод назвать меня еретиком.

– Я не стану этого делать, – произносит Перси. – Не вижу смысла. Все говорят, Генрих задумал ее убить. Разве этого недостаточно? А после ее смерти не все ли будет равно, за кем она была замужем?

– Не совсем. Король сомневается в своем отцовстве. Однако не намерен дознаваться, кто настоящий отец ее ребенка.

– Елизаветы? Я видел ее, – говорит Перси. – Она – его дочь, не сомневайтесь.

– Но если… даже если вы правы, король все равно намерен лишить свою дочь права наследства, ибо никогда не был женат на ее матери… надеюсь, вам ясно. Открыть дорогу для детей от следующего брака.

– Понимаю, – кивает граф.

– Итак, если вы хотите помочь Анне, это ваша последняя надежда.

– Помочь? Тем, что ее брак расторгнут, а дочь признают незаконнорожденной?

– Вы можете спасти ей жизнь. Если король остынет.

– Вы позаботитесь, чтобы этого не случилось. Уж вы не откажетесь подкинуть дровишек и раздуть мехи.

Он пожимает плечами:

– Я не испытываю ненависти к королеве, пусть ее ненавидят другие. Итак, если вы сохранили к ней какую-то привязанность…

– Я больше не в силах ей помочь. Мне бы помочь себе. Господу ведома истина. Вы заставили меня лгать перед Ним. А теперь хотите выставить болваном перед людьми. Придется вам найти другой способ, господин секретарь.

– Не сомневайтесь, найду, – бросает он, вставая. – Жаль, что вы не захотели угодить королю. – У двери оборачивается. – Вы упрямы, потому что слабы.

Гарри Перси поднимает глаза:

– Хуже, Кромвель. Я умираю.

– До суда, надеюсь, дотянете. Ибо я намерен включить вас в состав судей. Вы ей не муж, теперь ничто не мешает вам стать ее судьей. Мы весьма ценим ваш богатый жизненный опыт и мудрость.

Гарри Перси что-то кричит вслед, но он размашисто пересекает комнату и уже за дверью качает головой в ответ на немой вопрос.

– Я был уверен, что вы достучитесь до его разума, – замечает мастер Ризли.

– Его разум упорхнул.

– Вы расстроены, сэр?

– Я, Зовите-меня? С чего бы?

– Мы все еще можем освободить короля. Милорд архиепископ что-нибудь придумает. Даже если придется вспомнить Марию Болейн. Сослаться на то, что Анна, по сути, была его свояченицей.

– Беда в том, что король знал. Он мог пребывать в неведении относительно тайного замужества Анны, но никогда не заблуждался насчет того, чья она сестра.

– А вам случалось иметь дело с двумя сестрами? – задумчиво спрашивает мастер Ризли.

– Вам что, больше не о чем думать?

– Мне интересно. Как это бывает? Говорят, Мария Болейн переспала со всем французским двором. Как думаете, король Франциск отымел их обеих?

Он с уважением смотрит на Ризли:

– Надо будет обдумать этот вариант… А теперь, раз уж вы были хорошим мальчиком, не подрались с Гарри Перси, не обзывали его, а спокойно ждали за дверью, как обещали, поведаю вам страшную тайну… Однажды, в поисках покровителя, Мария Болейн предлагала мне стать ее мужем.

Мастер Ризли смотрит на него, открыв рот, из которого вылетают бессвязные звуки. Что? Когда? Как? И, только забравшись в седло, его попутчик обретает способность к связной речи:

– Разрази меня гром! Вы могли породниться с королем!

– Правда, ненадолго.

День стоит ветреный и ясный. Бодрым галопом они возвращаются в Лондон. В другие времена, в другой компании путешествие могло бы быть в радость.

Уже в Уайтхолле, слезая с лошади, он спрашивает себя, кого бы он пожелал в попутчики. Бесс Сеймур?

– Мастер Ризли, вы в состоянии прочесть мои мысли? – спрашивает он.

– Нет.

Зовите-меня удивлен и немного обижен.

– А как вы думаете, может ли прочесть мои мысли архиепископ?

– Вряд ли, сэр.

Он кивает:

– Тем лучше.

Входит императорский посол, на голове – рождественская шляпа.

– Специально ради вас, Томас, – говорит Шапюи. – Хотелось вас осчастливить.

Он садится, велит принести вина. Прислуживает Кристоф.

– Этот головорез у вас на все руки мастер, – замечает посол. – Не он ли пытал мальчишку Марка?

– Прежде всего никакой Марк не мальчишка. А во-вторых, никто его не пытал. По крайней мере, – уточняет он, – не пытал в моем присутствии, по моему приказу, с моего согласия или разрешения, высказанного прямо или косвенно.

– Я гляжу, вы готовитесь к суду, – говорит Шапюи. – Веревка с узелками, угадал? Веревку затягивают на лбу. Грозились выдавить Марку глаза?

Его охватывает гнев.

– Возможно, там, где вы росли, так и делают. Что до меня, то я впервые слышу о таком способе.

– Значит, дыба?

– Будете в суде, сами решите. Мне приходилось видеть людей после дыбы. Не здесь, за границей. Их приносили на руках, а Марк подвижен и гибок, как в дни, когда плясал до упаду.

– Как скажете. – Шапюи доволен, что задел его. – А как поживает ваша королева-еретичка?

– Смела как львица, нравится вам это или нет.

– К тому же горда, но ничего, скоро ее гордость усмирят. И никакая она не львица, а одна из ваших лондонских кошек, что орут по ночам на крышах.

Он вспоминает о черном коте, жившем когда-то у него в доме. Кота звали Марлинспайк. Несколько лет кот рыскал по окрестным помойкам, дрался, отстаивая территорию, пока однажды не исчез, отправившись, как свойственно его племени, на поиски лучшей доли.

– Как вам известно, – говорит Шапюи, – многие придворные наносят визиты принцессе Марии, дабы предложить свои услуги, когда придут новые времена, а они не за горами. И только вы всё сидите сиднем.

Черт подери, думает он, когда мне ездить, я и так разрываюсь на части, сместить королеву Англии – это вам не шутка.

– Надеюсь, принцесса простит мое отсутствие. Я тружусь ради ее блага.

– Теперь вы без труда называете ее «принцессой», – замечает посол. – Разумеется, она будет восстановлена в правах наследования. – Шапюи ждет. – Принцесса Мария надеется, все ее сторонники надеются, император надеется…

– Надежда – великая добродетель, однако посоветуйте ей не принимать гостей без разрешения короля. Или моего.

– Она не может им запретить. Они все ее старые слуги. Посетители стекаются толпами. Грядут новые времена, Томас.

– Король – хороший отец и будет рад примириться с дочерью.

– Его величество мог бы почаще проявлять отцовские чувства.

– Эсташ… – Он замолкает, знаком отпускает Кристофа. – Я знаю, вы старый холостяк. А дети? У вас ведь есть дети? Да не пугайтесь вы так! Мне любопытно. Пора нам узнать друг друга ближе.

Посол рассержен сменой темы:

– В отличие от вас я не путаюсь с женщинами.

– А я бы с радостью принял ребенка в семью. Женщины никогда не пытались навязывать мне детей, а я бы не стал отказываться.

– Возможно, эти дамы хотели поскорее от вас отделаться? – предполагает Шапюи.

Ответ посла заставляет его расхохотаться.

– Что ж, вполне возможно! А теперь, дорогой друг, ужинать.

– Впереди у нас много пиров! – Шапюи сияет. – Как только конкубина умрет, Англия вздохнет спокойно.

Даже узникам Тауэра, как бы горько ни оплакивали они свою судьбу, не сравниться в глубине отчаяния с королем. Днем его величество в тоске бродит по дворцу, являя собой иллюстрацию к Книге Иова. Вечером в сопровождении музыкантов отправляется вниз по Темзе, в гости к Джейн.

У дома Николаса Кэрью, несмотря на все его красоты, есть один существенный недостаток: от реки до него восемь миль. Не слишком удобно для путешествий даже долгими июньскими вечерами, ибо король не желает расставаться с Джейн до самой темноты. Будущую королеву перевозят в Лондон. Толпы любопытных перемещаются вслед за ней в надежде разглядеть неясный силуэт: склоненная шейка, опущенные глаза. Зеваки штурмуют ворота, подсаживают друг друга.

Братья Джейн, желая купить любовь лондонцев, не скупятся на подарки. Пущен слух, что Джейн – истинная благородная англичанка, наша, не то что Анна Болейн, которую многие до сих пор считают француженкой. Однако толпа недоумевает и даже негодует: разве не следует королю жениться на знатной принцессе из дальних стран, вроде Екатерины?

– Джейн прячет деньги в сундук, на случай если король передумает, – рассказывает ему Бесс Сеймур.

– Так надлежит поступать нам всем. Надежно запертый сундук еще никому не помешал.

– А ключ прячет на груди.

– Умно! Кому придет в голову туда сунуться?

Бесс лукаво улыбается.

Тем временем весть об аресте Анны распространяется по Европе, и – хотя Бесс невдомек – каждый час Генриху приходят новые предложения. Император надеется, что королю придется по душе его племянница, португальская инфанта, за которой обещают четыреста тысяч дукатов, а принц дом Луиш мог бы составить партию принцессе Марии. А если королю не понравится инфанта, в запасе есть герцогиня Миланская, хорошенькая юная вдовушка с немалым приданым.

Для тех, кто верит в предзнаменования, настало занимательное время. Страшные истории из книг вершатся наяву. Королева в тюрьме, ее обвиняют в прелюбодеянии. Потрясены основы государственности, самой природы. Духи мертвых маячат в дверных проемах, стоят у окон, подпирают стены, стремясь выведать тайны живых. Колокол звонит сам по себе, не потревоженный человеческой рукой. В пустых комнатах кто-то яростно спорит, шипение висит в воздухе, словно горячий утюг опустили в воду. Доселе благоразумные прихожане испытывают непреодолимое желание кричать во весь голос в церквях. Женщина протискивается сквозь толпу и хватает его лошадь за уздечку. Прежде чем стражник оттаскивает ее, она успевает крикнуть:

– Храни нас Господь, Кромвель, что о себе думает король? Сколько жен ему потребно?

В кои-то веки щечки Джейн окрашивает румянец. Или это лишь отсвет ее платья нежного оттенка желе из айвы.

Показания, обвинительные акты, петиции перемещаются между судьями, обвинителями, генеральным прокурором, лорд-канцлером. Каждая стадия процесса вытекает одна из другой и призвана породить мертвые тела в строгом соответствии с законом.

Джорджа Болейна ввиду его знатности будут судить отдельно. В Тауэр приходит судебный приказ: доставьте обвиняемых, а именно: Уэстона, Брертона, Смитона и Норриса – в Вестминстер, на суд. Кингстон отправляет их на барке. Двенадцатое мая, пятница.

Вооруженные стражники ведут их сквозь толпу беснующихся зевак, делающих ставки. Игроки верят, что Уэстон выйдет сухим из воды: его семейство не дремлет. Что до прочих, тут шансы равны: половина – за то, что казнят, половина – за то, что помилуют. На Марка Смитона, который во всем сознался, никто не ставит, гадают лишь, повесят ли его, обезглавят, сварят живьем в кипятке или сожгут, если только король не придумает для него что-нибудь особенное.

– Для них законы – пустой звук, – говорит он Ричу, наблюдая за сценками, которые разыгрываются внизу.

Им невдомек, что за государственную измену мужчину должно повесить до полусмерти, четвертовать живьем и выпотрошить, а женщину – сжечь, и никак иначе. Король может лишь заменить повешение обезглавливанием, а варят в кипятке только отравителей. Суд может вынести лишь одно решение, которое будет передано толпе, истолковано превратно, так что выигравшие будут скрежетать зубами, а проигравшие – требовать свои денежки. Не обойдется без драк, порванных рубах, разбитых голов и крови на мостовой, между тем обвиняемых от смерти будут отделять еще несколько дней.

Они не услышат обвинения до суда, и, как принято в процессах об измене, у них не будет защитников. Впрочем, их не лишают права самим себя защищать и вызывать свидетелей, если найдутся охотники свидетельствовать в их пользу. Случаи, когда обвиняемые в измене выходили из зала суда оправданными, у всех на слуху, но нынешним подсудимым рассчитывать не на что. Сейчас им следует думать о семьях, о том, чтобы задобрить короля, – это соображение способно усмирить самых буйных. Негоже препятствовать осуществлению правосудия. Предполагается, что в награду король дарует обвиняемым смерть от топора, менее унизительную для их чести. Впрочем, присяжные шепчутся, что Смитона, скорее всего, повесят, ибо какая у простолюдина честь?..

Председательствует Норфолк. Когда обвиняемых вводят в зал суда, они разделяются: трое джентльменов не желают стоять рядом с Марком, считая это ниже своего достоинства. Им приходится сбиться в кучу, но это устраивает их и того меньше. Он замечает, как старательно джентльмены отводят глаза, как ежатся, опасаясь случайно задеть локтем соседа, подергиваясь внутри дублетов и рукавов.

Только Марк признает вину. Юношу из милосердия держали в кандалах, чтобы не навредил себе ненароком. Целый и невредимый Марк предстает перед судом, на нем ни царапины, как и было обещано, но юношу душат рыдания. Марк умоляет о милости. Остальные обвиняемые скупы на слова, однако из уважения к суду держат себя в руках: трое героев турнирного поля, которые видят, как на них надвигается неприкасаемый соперник, король Англии собственной персоной. Они могли бы принять вызов, да только пункты обвинения, места, подробности мелькают слишком быстро. При желании они могли бы отыграть очко-другое, но к чему оттягивать неизбежное?..

Когда они входят в зал суда, лезвия алебард смотрят в противоположную сторону, когда выходят – повернуты к ним остриями. Они протискиваются сквозь толпу, живые мертвецы, вдоль узкого коридора из алебардщиков, к реке, возвращаются в свое временное пристанище, прихожую, где им надлежит ждать своего часа, писать прощальные письма и исповедоваться.

Все обвиняемые раскаялись, но только Марк признался, в чем именно.

Прохладный вечер: толпа угомонилась, судебное заседание завершено. Он сидит у открытого окна, клерки суетятся вокруг, бумаги увязаны, он говорит: пора домой. Я буду ночевать в городском доме, в Остин-фрайарз, отошлите документы на Ченсери-лейн. Он – господин того, что изложено на бумаге, и того, о чем бумаги умалчивают, повелитель лакун, ложных толкований и неточных переводов. Новости из Англии просочатся с английского на французский, затем (вероятно, через латынь) на кастильский и итальянский, через Фландрию к восточным владениям императора, через границы германских княжеств в Богемию, Венгрию и к далеким снежным просторам; торговыми судами в Грецию и Левант; в Индию, где слыхом не слыхивали об Анне Болейн, не говоря уже о ее любовниках и брате; по Шелковому пути в Китай, где знать не знают никаких Генрихов, а само существование Англии представляется сомнительной легендой о месте, где рты у мужчин расположены на животе, а женщины умеют летать; это страна, где правят кошки, а люди ловят для них мышей, притаившись на корточках у мышиных нор. В Остин-фрайарз он некоторое время рассматривает Соломона и царицу Савскую. Когда-то шпалера принадлежала кардиналу, затем король забрал ее себе, а когда Вулси умер и Кромвель пошел в гору, преподнес ему в дар, словно извиняясь, словно возвращая истинному владельцу то, что всегда ему принадлежало. Генрих подметил, каким взглядом всматривается он в лицо царицы, вожделея не ее, но Ансельму, антверпенскую вдовушку, на которой непременно женился бы, если бы внезапно не сорвался с места и не вернулся в Англию разделить жизнь со своим народом. В те дни он не раздумывал долго, всегда все просчитывал, а решившись, действовал без промедления. Таков он и сейчас. В чем еще предстоит убедиться его врагам.

– Грегори?

Он прижимает сына к груди. Тот весь в дорожной пыли.

– Дай посмотрю на тебя. Почему ты здесь?

– Вы не сказали, что возвращаться нельзя, – объясняет Грегори. – Не запрещали категорически. А еще я изучаю искусство публичных выступлений. Хотите послушать, как я говорю речи?

– Хочу, но не сейчас. Тебе не следует скакать через полстраны с одним или двумя сопровождающими. Найдутся люди, которые, зная, чей ты сын, захотят тебе навредить.

– А откуда они узнают? – удивляется Грегори.

Двери распахнуты, на лестницах шорох шагов, на лицах любопытство: вести из суда опередили его. Да, подтверждает он, признаны виновными и приговорены к казни. Нет, мне неведомо, когда они отправятся на Тайберн, но я буду просить короля даровать им быструю смерть. Да, и Марку тоже. Здесь, под этой крышей, я обещал проявить милосердие, и это единственная милость, которую я могу ему предложить.

– Мы слыхали, осужденные в долгах как в шелках, сэр, – замечает Томас Авери, его счетовод.

– Слыхали, толпа собралась преогромная, сэр, – подхватывает один из его телохранителей.

Появляется Терстон, присыпанный мукой.

– А Терстон слыхал, что продавались пирожки, – говорит шут Антони. – А что слыхал я? А я слыхал, сэр, вашу новую комедию приняли хорошо. Смеялись все, кроме тех, кому умирать.

– Но приговор еще можно смягчить? – спрашивает Грегори.

– Несомненно.

Он не в силах продолжать. Кто-то подает ему эль, он вытирает губы.

– Помню, в Вулфхолле, когда Уэстон вам нагрубил, – говорит Грегори, – мы с Рейфом накинули на него волшебную сеть и сбросили с высоты. Но мы бы не стали убивать его по-настоящему.

– Король волен осуществить то, что задумал, и многие знатные юноши поплатятся жизнью.

Он призывает домочадцев выслушать его со всевозможным вниманием.

– Когда соседи начнут говорить – а они непременно начнут, – что это я осудил джентльменов на смерть, скажите им, что это не я, а король, суд и что все формальности были соблюдены. Что в процессе раскрытия истины никого не подвергли пыткам. Не верьте, когда вам скажут, будто они умрут из-за того, что я затаил на них обиду. Обида тут ни при чем, это дело государственное. Я все равно не уберег бы их от королевского гнева.

– Но мастер Уайетт не умрет? – спрашивает Томас Авери.

Слышен ропот. Уайетт – местный любимчик, домочадцы души в нем не чают за щедрость и обходительность.

– Пойду к себе. Скопилось много писем из-за границы. А Томас Уайетт… скажем так, послушался моего совета. Думаю, скоро мы увидим его здесь, но нельзя сказать наверняка, король волен… Впрочем, довольно.

Он обрывает себя на полуслове, Грегори идет за ним.

– Они и вправду виноваты? – спрашивает сын, когда они остаются одни. – Почему любовников столько? Будь он один, королевская честь была бы меньше задета.

– Это выделило бы его среди прочих джентльменов, – криво усмехается он.

– И люди сказали бы, что прибор у Гарри Норриса побольше королевского, да и пользоваться им он мастак?

– Только послушай, что ты говоришь. Королю приходится терпеть, что его личная жизнь, в отличие от жизни обычного человека, выставлена напоказ. Король считает, по крайней мере хочет показать, что королева распутна, испорчена и не способна обуздать свои страсти. Если у нее были связи с таким количеством мужчин, какие могут быть оправдания? Поэтому они и предстали перед судом до нее. Если они виновны, то она и подавно.

Грегори кивает. Кажется, понимает до известной степени. Когда Грегори спрашивает, виноваты ли они, сына волнует, совершали ли они то, в чем их обвиняют, или нет. Когда о виновности спрашивает он, его интересует, признал ли их виновными суд. Мир судейских погружен в себя, люди не в счет. Попробовали бы вы распутать сплетение бедер и языков, распластать содрогающиеся тела на белом листе: так пресытившийся любовник, достигнув пика наслаждения, откидывается на белую простыню. Ему приходилось видеть идеальные обвинительные акты, ни слова лишнего. Нынешний вердикт не таков: фразы сталкиваются, трутся и рассыпаются, уродливые по форме, уродливые по смыслу. Обвинение против Анны зачато в нечистоте, рождено до срока, бесформенная кипа бумаги. Его еще доводить до ума, вылизывать, как медведица вылизывает только что родившегося детеныша. Ты вскармливаешь его, не зная, что вырастет: кто мог подумать, что Марк признается, кто ожидал, что Анна поведет себя так, словно кругом виновата?

Как сказали сегодня в суде: мы виновны во всем, в чем нас обвиняют, и нет такого греха, которого бы мы не совершили, мы – средоточие пороков, но мы пребываем в неведении, каких именно, и даже церковь и Писание не способны нам это прояснить.

Из Ватикана – кому и разбираться в грехах, как не им? – приходят вести, что в это трудное время любой знак примирения со стороны короля будет встречен с пониманием. Ибо если кого-то события последнего времени и удивляют, то только не Рим. Еще бы, Рим не удивишь ни супружеской неверностью, ни кровосмешением. В Ватикане времен кардинала Бейнбриджа он быстро понял: никто при папском дворе – включая самого папу – не управляет событиями. Интриги плетутся сами по себе, заговоры безымянны, что не мешает им цвести пышным цветом, и точно известно одно: никто ничего не знает.

Впрочем, закон в Риме никогда не был в чести. В римских тюрьмах, когда забытый арестант умирает с голоду или когда тюремщики забивают несчастного до смерти, тело просто запихивают в мешок и сбрасывают в Тибр, гнить на дне.

Он поднимает глаза. Грегори сидит смирно, не желая нарушать его задумчивость.

– Когда их казнят? – спрашивает сын.

– Не завтра. Чтобы все устроить, нужно время. В понедельник в Тауэре судят королеву, и Кингстон не сможет… суд заседает публично, в Тауэре будет не протолкнуться.

Перед глазами мелькает непристойная картина: осужденные на казнь протискиваются к эшафоту сквозь толпу желающих посмотреть на королеву под судом.

– А вы придете? – настаивает Грегори. – Придете на казнь? Я хотел бы поддержать их в последний час и помолиться за них, но без вас я не справлюсь. Еще упаду без чувств.

Он кивает. Нужно трезво смотреть на вещи. В юности он знавал хвастунов, бахвалившихся храбростью и белевших как полотно от пореза на пальце, но, как бы то ни было, казнь – не поле боя. Страх заразителен. В драке не успеваешь испугаться, и только когда все позади, колени начинают трястись.

– Не приду я, придет Ричард. Твое желание заслуживает уважения, хотя это зрелище причинит тебе боль. – Знать бы, думает он, что принесет следующая неделя. – А приду ли я… впереди расторжение брака, все будет зависеть от того, согласится ли королева нам помочь. – Он думает вслух: – Возможно, я буду в Ламбете с Кранмером. И прошу тебя, сынок, не спрашивай, для чего нам понадобилось расторгать брак. Таково желание короля.

Он совершенно не способен думать о тех, кому вскоре предстоит умереть. Вместо этого перед глазами стоит картина: Мор на эшафоте сквозь пелену дождя, его тело, уже мертвое, откидывается навзничь от удара. У опального кардинала не было гонителя более непримиримого, чем Мор. И все же я не испытывал к нему ненависти. Напротив, из кожи вон лез, чтобы помирить его с королем. И я верил, что мне удастся его убедить, я и вправду в это верил: он так упрямо цеплялся за жизнь и ему было ради чего жить! Под конец Мор стал собственным палачом. Все писал и писал, говорил и говорил – и внезапно, одним росчерком пера, прервал свою жизнь. Если на свете существовал человек, который сам себя обезглавил, этот человек – Томас Мор.

Королева в пурпурном и черном, вместо скромного чепца изящная шляпка, над полями колышутся черные и белые перья. Запомни перья, говорит он себе, скорее всего, ты видишь ее в последний раз. Как она выглядела, спросят его женщины. Бледная, но бесстрашная. Каково ей было войти в этот огромный зал и встать перед пэрами Англии, мужчинами, ни один из которых не испытывает к ней вожделения. На ней порча, теперь она труп, и, вместо того чтобы домогаться этой груди, волос и глаз, мужчины отводят взгляд. Лишь Норфолк смотрит со злобой, не страшась мести горгоны.

Посередине громадного зала соорудили помост со скамьями для судей и пэров, скамьи поставили также в боковых галереях, но большинству зрителей придется стоять, пихаясь локтями, пока стражники не скажут: «Хватит» – и не запрут двери на засовы. Но счастливчики не перестанут толкаться, а те, кто застрял во дворе, поднимут шум, и тогда Норфолк, с белым жезлом в руках, призовет публику к молчанию, а свирепая гримаса на его лице убедит самых отчаянных, что шутки кончились.

Рядом с герцогом сидит лорд-канцлер, готовый дать самый компетентный юридический совет в королевстве. А вот и лорд Вустер, с чьей жены, можно сказать, все началось. Граф смотрит на него волком, с чего бы? Рядом Чарльз Брэндон, герцог Суффолкский, с первого взгляда возненавидевший Анну и не скрывавший своих чувств от короля. Граф Арундел, граф Оксфордский, граф Рэтленд, граф Вестморленд – и между ними простолюдин Томас Кромвель. Тут слово, там – полслова, он движется мягко, расточая улыбки, подбадривая приунывших: все идет своим чередом, интересы короны не пострадают, народных волнений не ожидается, к ужину все разойдутся по домам и улягутся в собственные постели. Лорд Сандис, лорд Одли, лорд Клинтон согласно списку занимают места на помосте. Лорд Морли, тесть Джорджа Болейна, хватает его за руку: Томас Кромвель, прошу вас, если вы меня любите, не допустите, чтобы мою бедную маленькую дочурку Джейн втянули в этот омерзительный процесс.

Она больше не ваша маленькая дочурка, думает он, после того как вы выдали ее замуж против воли. Впрочем, лорд Морли не виноват, обычное дело. Как однажды в сердцах сказал ему король, только бедняки могут выбирать, кого им любить. В ответ он сжимает руку лорда Морли, советует запастись мужеством и просит занять свое место: обвиняемая в зале, суд вот-вот начнется.

Он кланяется послам, но где Шапюи? Сообщают, что у посла квартана, в ответ он печалится: весьма сожалею, не послать ли ко мне, на случай если больному что-нибудь нужно? Передайте послу, что назавтра жар спадет, к среде больной встанет с постели, но в ночь на четверг лихорадка вернется.

Генеральный прокурор зачитывает обвинение, что занимает немало времени: преступления против закона, преступления против Бога. Вставая с места, он думает: а ведь король ждет вердикт к обеду. Окинув взглядом зал, замечает Фрэнсиса Брайана, закутанного в плащ, готового сорваться с места и отнести весть за реку Болейнам. Умерь свой пыл, Фрэнсис, процесс займет некоторое время, и, возможно, скоро здесь станет жарко.

Они управились бы за час или два, если бы не надобность подтвердить присутствие девяноста пяти судей и пэров, если бы не шарканье, кряхтенье, сморканье, одергивание мантий, ощупывание поясов и прочие ритуалы, не совершив которые многие не могут и слова сказать публично, – тут и целого дня не хватит. Королева сидит молча, напряженно внимая списку преступлений, сводящему с ума перечислению дат, мест, мужчин, их детородных органов, их языков: в рот, изо рта, в иные отверстия; в Хэмптон-корте и в Ричмондском дворце, в Гринвиче и Вестминстере, в Мидлсексе и Кенте; опрометчивые слова и грязные намеки, ревнивые перепалки и извращенные намерения. Если король умрет, королева, как утверждает обвинение, обещала выбрать одного из любовников в мужья, непонятно только, кого именно.

– Это ваши слова?

Она мотает головой.

– Вы должны отвечать вслух.

Безучастный тихий голос:

– Нет.

Ничего другого Анна-королева не скажет: нет, нет и еще раз нет, и лишь однажды, отвечая на вопрос, давала ли она деньги Уэстону, подумав немного, – да. В толпе раздается возглас, Норфолк грозится взять под стражу того, кто нарушает тишину. В любой уважающей себя стране, как заметил вчера герцог Суффолкский, суд над знатной женщиной проходил бы приватно – в ответ он, Кромвель, закатил глаза и воскликнул: милорд, бога ради, мы в Англии!

Добившись тишины, изредка прерываемой кашлем или шепотом, Норфолк готов выслушать выводы обвинения:

– Продолжайте… вы…

Норфолк не в первый раз испытывает неловкость, обращаясь к простолюдину, который не конюх и не ломовой извозчик, а королевский министр. Лорд-канцлер наклоняется, вероятно, хочет напомнить, что обвинитель на процессе – начальник судебных архивов.

– Продолжайте, мастер, – говорит Норфолк чуть любезнее. – Прошу вас.

Она отрицает измену, вот в чем суть. Она ни разу не повысила голос, но считает ниже своего достоинства объясняться, оправдываться, извиняться: смягчать. И никто не способен сделать это за нее. Отец Уайетта уверял, что умирающая львица способна серьезно поранить, если забыть об осторожности, однако он не чувствует ни угрозы, ни напряжения, ничего. Как оратор, Кромвель славится красноречием, хорошим слогом, внятностью изложения, но сегодня его не заботит, какое впечатление произведет речь на судей и подсудимую, все равно всё истолкуют превратно. Его голос почти сливается с усыпляющим бормотанием толпы, монотонный голос сельского священника, бубнящего проповедь, не громче, чем жужжание мухи, бьющейся в стекло. Боковым зрением он видит, как генеральный прокурор подавляет зевок, и отмечает про себя: никогда бы не подумал, что сумею превратить блуд, кровосмешение, заговор и измену в рутину. Незачем возбуждать толпу. Это суд, а не римский цирк.