Сад мертвых бабочек Леонтьев Антон

Пожилой толстый милиционер, сдвинув фуражку на лысый затылок, что-то быстро записывал.

От сердца отлегло, и Анжела, заметив зареванную внучку соседки, весьма противную и, по информации от ее же бабки, нерадивую второклассницу, которая показывала ей язык и как-то назвала, когда они столкнулись в подъезде, «черной обезьяной» (за что Анжела, которая в таких случаях в карман за словом не лезла, обозвала ее «белой обезьяной, к тому же с лишаистой головой» – у внучки лицо в нескольких местах тогда было смазано зеленкой, после чего безобразница начала с ней крайне вежливо и почтительно здороваться), спросила у другой соседки, которая с сочувственным, но крайне заинтересованным видом наблюдала за всем происходящим:

– А что, собственно, происходит?

Та немедленно вывалила на нее ворох инфор- мации:

– Да на внучку Федоровны напали! Какой-то мужик вон там, в парке, за руку схватил и в кусты потащил. Мол, я тебе сейчас котят покажу. Хорошо, что это другие люди видели и его спугнули!

Анжела поджала плечами – конечно, малоприятно, но, судя по хитрому взгляду на замызганном личике внучки соседки, ничего ужасного с ней не произо- шло.

Хотя, вероятно, вполне могло бы: этот мужик в кустах показал бы ей точно не котят.

И не кутят. И даже не крольчат.

А, думается, нечто совершенно иное.

– Что делается, что делается, – причитал кто-то рядом. – Вот раньше такого не было! А как Союз развалился, так все эти маньяки откуда-то и взялись!

– Да бросьте вы! – заявил кто-то из мужчин. – Чикатило, что ли, не при Советском Союзе детей кромсал? А о дяде Крюке слышали, он что, в царские времена жуть в соседней области наводил?[1]

Кто-то третий гаркнул:

– Все от культуры чужой, американской. Они нам эти ценности завезли!

– Точно, Чикатило ужас как любил читать Марка Твена, Теннесси Уильямса и Фолкнера, об этом он сам на суде заявил, как я мог забыть. Это его и испортило. Это ведь тоже американская культура.

Кажется, едкого сарказма соседка, так сожалевшая о распаде Союза, не понимала и так и усвоила сенсационную информацию о том, что маньяк Чикатило любил читать Марка Твена и даже какого-то Фолкнера. И, окромя всего, играл в теннис с каким-то Уильямсом – вот ведь нехристь!

Присутствие в их дворе милиции, причем, вероятно, долгое и спугнуло гопников, которые не решились сунуть сюда нос, как и прочие части своих гопнических организмов.

Проскользнув мимо встревоженных соседей, Анжела поднялась на третий этаж. В квартире она застала кавардак – сумки были уже собраны.

Главное, те самые сумки, в которых хранились их капиталы и которые в любой квартире были завалены барахлом, чтобы в случае проникновения воров те не нашли капиталов, уведенных у Артура.

– Мы что, сегодня уезжаем? – ужаснулась Анжела, а мама, завершавшая упаковывать зимние вещи, ответила:

– Нет, мы переезжаем. Хоть и на несколько дней, но прямо сейчас. Эта твоя глупая история из-за ухажера совсем некстати, дочка! Только навела на нас этих хулиганов, которые у нас во дворе ошиваются. Того и гляди, в квартиру залезут.

Ну да, и сумки с капиталами найдут.

– Мамочка, не из-за ухажера, а из-за субъекта, который хотел, чтобы я устроила в спортивном зале ему и его похотливым дружкам «черный стриптиз». Причем голый «черный стриптиз».

Мама, которая уже была явно в несколько взвинченном состоянии духа, в которое она всегда впадала незадолго до очередного переезда, заявила:

– Да, но все равно не следовало привлекать к нам внимание! Ты же знаешь.

Видимо, три пули в грудную клетку Артура – это не означало привлечь внимание.

Но этого говорить маме Анжела не стала, так как сочла, при всем при том, ее идею здравой: оставаться на старом месте сделалось опасно.

Милиция еще не покинула их двор, когда подрулил на «Волге» разбитной молодой парень из частного агентства по извозу, которого мама вызвала по телефону. Так как все кучковались около милицейского «уазика», то их отбытие практически никто не заметил.

– Что у вас тут менты, грабанули кого, что ли? – спросил парниша, попыхивая сигареткой в углу рта.

– Девочку пытались в парке изнасиловать, – произнесла Анжела.

О да, за прошедшие полтора года она уже отлично поняла, что означает это странное слово.

Подхватывая сумки, парниша с видом знатока заявил:

– Ну да, я о подобном случае на Заводской уже слышал. Значит, свой педофил в городе завелся! Вот бы поймать и в речке утопить!

Анжела при его словах подумала о гопнике, который сегодня едва не утоп.

– Нет, нет! Эти сумки я сама возьму! – заявила мама, вырывая сумки с их капиталами из рук парниши. – Это…

Воцарилась неловкая пауза.

– Это мои лекарства. Вы возьмите вот эти, с детской одеждой…

Парниша, пожав плечами, исполнил, как ему и было сказано.

Новая квартира, располагавшаяся – причем отнюдь не случайно – около железнодорожного вокзала, – была из разряда халуп: двухкомнатная, грязноватая, с желто-черной ванной и неисправным унитазным бачком.

– Ничего, шиковать нам не надо! – заявила мама, а Анжела вздохнула. Не так давно она прочитала «12 стульев» и «Золотого теленка». Ну, вот точно о них: подпольные миллионеры, которые ужасно боятся, чтобы никто не прознал об их богатстве.

Но зачем тогда оно, это богатство в дорожных сумках, если получать удовольствия от него нельзя?

Ну, не совсем так: были они и в Питере, и в Сочи, причем даже два раза, и жизнь вели там отнюдь не нищенскую. На курортах мало кто интересуется, откуда у матери-одиночки столько денег.

Но любой отпуск рано или поздно заканчивается, хотя Никитка и выпытывал у мамы, отчего они не могут остаться жить у моря навсегда.

В самом деле, отчего?

Ну да, сумки с капиталами.

– Сумки! – завопила мама, когда они, уже давно расплатившись с парнишей, поднявшим весь их скарб на пятый этаж и отпустив его с небольшими чаевыми, выпили сначала чаю, а потом принялись распаковываться.

– Что сумки? – не поняла Анжела: сумки с капиталами стояли в кладовке, куда она сама их и отнесла.

– Их должно быть четыре, а их только три!

Анжела, и сама прекрасно зная, что сумок должно быть четыре (вернее, три сумки и один чемоданчик на колесах), подошла к маме, которая держалась за край косяка кладовки.

В самом деле, было две сумки и чемоданчик. Одна сумка исчезла.

Та самая, в которой, по словам мамы, были ее лекарства.

– Их было четыре, мамочка! Я два раза пересчитывала! – заявила убежденно Анжела, которая всегда так делала.

Мама судорожно всхлипнула.

– И я тоже видела, что их было четыре! Значит…

Они переглянулись. Никитка, хлебавший чай на кухне, явно исключался.

– Значит, этот прохиндей из автоизвоза незаметно прихватил. И я маху дала, раскудахталась, привлекла к сумке ненужное внимание и дала ему понять, что там что-то ценное. А так снес бы в машину, ничего бы и не произошло.

Анжела, чувствуя, что у нее холодеют конечности, спросила:

– А что было в сумке?

Мама, мотая головой, произнесла:

– Золотые монеты, украшения и фунты!

Что же, похоже, ушлый парниша-таксист тоже стал миллионером.

Ну или почти.

Мама долго звонила по телефону из квартиры в автоизвоз, объясняя, что у нее пропала сумка и что ее прихватил один из шоферов.

Что было в корне неверно: диспетчерша сразу ей заявила, что их водители ничего не крадут и просто бросила трубку.

– И вообще, подавайте заявление в милицию! – гавкнула трубка после очередной попытки и запищала мерзким зуммером, словно отрывисто подхихикивая.

Анжела отлично знала, что обратиться в милицию они не смогут. Потому что как им описать содержимое сумки?

«Золото, драгоценности, бриллианты»?

Ну, в их случае – почти сто тысяч фунтов стерлингов (их менять мама еще не начала), куча дорогих украшений, в том числе бриллиантовое колье в виде бабочки с центральным красным камнем в виде сердца, и золотые монеты, в том числе антикварные?

– И что нам делать, мамочка? – спросила Анжела, и мама, оторвавшись от косяка, сказала:

– Уезжать, причем немедленно!

Анжела заявила:

– Ну, это все равно ворованное, значит, туда ему и дорога. У нас все равно денег еще куча. О чем тут горевать?

Мама, собираясь, сказала:

– Этот тип мне сразу не понравился, знаю я таких: весельчак, балагур, а сам норовит тебя облапошить. Ты не понимаешь, дочка: заполучив такое, он может сделать вывод, что у нас водится еще, что правда, и вернуться обратно!

Анжела с сомнением качнула головой. Да шофер от радости кипятком будет писать и, опасаясь того, что его самого привлекут к ответственности, даст деру.

С такими деньгами можно хоть куда дернуть.

– Значит, я на вокзал, благо недалеко! – заявила мама. – Покупаю билеты!

Они что, уедут в самое ближайшее время?

Планировалось же на следующей неделе, а выходило: уже на этой?

– Завтра! – отчеканила мама. – Или даже лучше сегодня!

Время было уже позднее, хотя и летнее, и солнце еще не село. Никитка, услышав, что они уезжают прямо сейчас, раскапризничался, как с ним бывает.

– Я ненадолго, ты за старшую. Никому не открывать. Поняла – никому!

Мама вернулась на удивление быстро, держа в руках четыре билета.

– Завтра в двадцать ноль шесть с третьего пути, – сказала она радостно. – Скорый поезд, у нас свое купе, причем удалось и четвертое место выкупить. Красота!

Узнав, что отъезд переносится на завтра, Никита моментально перестал хныкать и заявил:

– Мамочка, чур, я на верхней полке. Я уже взрослый, мне можно!

Анжела с мамой спорить не стала, однако ночью, ворочаясь на чужой, такой неудобной и ужасно скрипучей, кровати, даже заплакала.

Выходит, лучшее лето ее жизни вот так заканчивается – меньше, чем через сутки?

Получается, что да.

А как же Валька?

Поднявшись, Анжела отправилась на кухню и, не без труда разыскав свои тетрадки и ручку, принялась сочинять послание Вальке.

«Привет, поклонник Жюля Верна! А также Агаты Кристи и энциклопедии!»

Анжела начала с нового листа – энциклопедия была «Большая советская».

«Привет, поклонник Жюля Верна, а также…»

– Что ты в такой час делаешь? – спросила мама, забредая в ночной рубашке на кухню и щурясь на свет.

Быстро прикрыв послание Вальке, Анжела ответила:

– Из-за всей этой катавасии с сумкой заснуть не могу. И ты тоже, мамочка?

– Я так и знала, что рано или поздно нечто подобное случится! – заявила мама. – Надо было в большом городе, Питере, например, ячейку в банке снять и хотя бы эти злосчастные побрякушки, а также монеты там разместить.

Ну да, надо было, но что теперь об этом причитать? Тем более мама раньше сама отказалась от этой идеи, заявив, что ей придется регулярно ездить в один и тот же город и это может вызвать подозрения.

У кого?

Уж точно не у проводника скорого поезда до Питера.

– Мамочка, ну, давай за него порадуемся, парниша получил то, на что и не рассчитывал.

Мама взяла чайник и стала пить из носика – привычка, которую она не могла искоренить.

Занятно, что и Никитка поступал так же. А вот Анжела себе всегда брала чашку или стакан.

– Дочка, не к добру все это!

– Ну, мамочка, это как сказать: в определенной мере все же к добру. У парнишки теперь столько добра, что ни в сказке сказать, ни вслух произнести…

– Где ты таких выражений только набралась, дочка?

Анжела еле сдержала вздох.

У Вальки. Да, у того самого Вальки, которому она писала письмо – примерно, как пушкинская Татьяна Онегину.

«Я к вам пишу – чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать…»

Нет уж, презреньем ее Валька наказывать явно не станет.

Ей без него будет так плохо!

И почему только они снова, как перекати-поле, отправляются в путь? Миллионеры (теперь, с учетом исчезновения части богатства, уже, так и быть, не), они постоянно в бегах.

Когда же все это закончится?

– Мамочка, все будет хорошо! Может, парниша завтра сумку принесет, которую мы у него в багажнике забыли!

Анжела прекрасно знала, что не забыли и что сумка была, но затем исчезла из кладовки.

И забрать ее мог только парниша из автоизвоза.

Как ни странно, но слова Анжелы маму успокоили.

Та, поцеловав дочь в лоб, зевнула.

– Ты такая рассудительная, такая спокойная, не то что я, дочка. Видимо, в своего отца…

Ну да, то ли доблестно погибшего от трех вражеских пуль в грудь майора ГАИ, то ли сына ближайшего соратника Фиделя Кастро.

То есть ни в того, ни в другого.

– А кто он, мама? – спросила Анжела, и мама быстро произнесла:

– Ну ты же в курсе…

– Мамочка, может, расскажешь мне правду? Я большая и умная, ты это сама знаешь. Вы шумно разошлись?

Явно не собираясь открывать дочери тайну ее появления на свет, мама заявила:

– Вот приедем на новое место, обоснуемся, дочка, и я все скажу.

Так точно – не скажет. Этот тон и эти обещания мамы Анжеле были уже отлично знакомы.

– А что ты тут пишешь?

Нет уж, если у мамы были свои тайны от нее, то и у Анжелы могли быть свои от мамы.

– Да так, для школы…

– Июль же, дочка!

– Я обещала сдать и не сделала. Теперь хоть перед отъездом сдам.

– Ну ладно, отличница ты моя! Пиши свое сочинение! Только не засиживайся допоздна.

И, снова зевнув, мама удалилась.

Анжела бросила взгляд на пустой лист бумаги и почувствовала, что уже сформулированные фразы всплывают у нее в памяти.

«…Агаты Кристи и…»

Утром Анжела заявила:

– Это мой последний день в городе – значит, я имею полное право провести его как хочу.

Мама заворчала:

– К шести чтобы была дома!

– К семи, мамочка. Поезд в двадцать ноль шесть и наверняка безбожно еще опоздает. Тут до вокзала пять минут идти, а вещи у нас собраны. Так что к семи.

Мама добавила:

– И вообще – тут о каком-то педофиле толкуют, который девочек в кусты затаскивает. Будь предельно осторожна!

Анжела отмахнулась:

– Меня вот группка похотливых старшеклассников «черный стриптиз», причем голый, танцевать заставить хотела, а ты о каком-то педофиле из-под куста толкуешь, мамочка. И вообще, он только плохих и глупых девочек в кусты тащит, которые других «черными обезьянами» называют!

– А меня тоже называли черной обезьяной! – оживился Никитка, и пока мама стала выпытывать, кто и когда (оказалась, что все та же соседская внучка, несостоявшаяся жертва педофила из парка), Анжела ретировалась.

Валька открыл, когда первый звонок в дверь еще даже не смолк, а разносился эхом по длинной прихожей.

Он явно ее ждал, не исключено, даже побывал у нее на старой квартире – чтобы узнать, что «Ивановы – так они вчера вечером еще съехали. И даже ни с кем не попрощались».

– Ты! – В его голосе было столько облегчения, что Анжела поняла: ну да, он ее любит.

Как, выходит, и она его?

– Привет, – сказала она, вручая ему запечатанное послание, над которым работала до самого утра, от чего, однако, не почувствовала себя уставшей, наоборот, как на крыльях неслась к квартире Вальки.

Вальки, с которым она виделась сегодня в последний раз.

– Завтра прочитаешь, – сказала она с улыбкой на лице, чувствуя, что на душе кошки скребут.

Ну да, «в ночь ее поезд унес». Вот так и с ней будет, поезд их с мамой и Никиткой в ночь унесет, причем в ночь уже завтрашнюю, да что там, сегодняшнюю – только без миллиона алых роз, но с почти миллионом долларов в трех сумках.

Точнее, в двух сумках и одном чемоданчике на колесиках.

Хотя какая теперь, в сущности, разница: они должны были расстаться, и Валька об этом понятия не имел.

Как и обо всех перипетиях ее жизни.

Ну ничего, она недаром ему накатала целую поэму, перед которой меркнет письмо Татьяны Онегину.

Классика жанра – вероятно, бандитского.

Проследив, как Валька относит письмо к себе в комнату, Анжела, когда он вернулся, произнесла:

– А теперь айда к Демидычу! Я ему должна журнал вернуть!

Ну да, журнал «Дискавери», которой она даже толком просмотреть не сумела – но не уезжать же, прихватив чужую собственность.

А если Вальке вручить и попросить отдать, это моментально вызовет ненужные расспросы.

Автобус, который шел из города в Бабочки, высадил их на совершенно пустой остановке «Пионерлагерь».

Старик, явно не ожидавший их увидеть, был крайне рад.

– А, вот и мои внучата приехали – ну, не те, из Москвы, а другие, из центра! Ну что же, проходите, проходите…

Украдкой положив «Дискавери» на место (вручи она журнал деду, это вызвало бы все те же ненужные расспросы), Анжела вернулась на кухню, где Демидыч и Валька вели разговор о том, что из технических новшеств смог предвидеть Жюль Верн, а что оказалось фантастикой.

Заметив порхавшую в коридоре бабочку, Анжела встала и покинула мужскую компанию, намереваясь выпроводить незваную пеструю гостью наружу.

Неужели бабочки живут только один день? Валька точно знает, надо бы у него спросить…

Ну да, у бабочки хоть день имелся, а у нее считаные часы. Был же почти полдень, к семи ей требовалось быть дома.

Она и будет.

Бабочка, явно не желавшая выпроваживаться, не полетела на улицу, запорхала по лестнице на второй этаж. Отправившись за ней по скрипучим ступенькам, Анжела вдруг потеряла ее из виду.

Где же она?

Ах, вот она, присела, сомкнув крылышки, на ручке двери.

Анжела приблизилась к бабочке, желая ее схватить, и та вдруг снова взмыла под потолок.

Рука Анжелы по инерции опустилась на ручку, и дверь вдруг распахнулась.

Анжела тотчас забыла об этой бабочке, потому что заметила другую – огромную, черно-белую, смотревшую на нее с большой фотографии под стеклом на стене комнаты.

Помимо этого снимка на четырех стенах небольшой комнаты были десятки, нет, даже сотни других.

Животные и растения, здания и люди (причем одетые по давней моде), пейзажи и натюрморты.

И всего несколько фотографий крупным планом – молодого мужчины с усами, а также красивой женщины со смешной прической, лицо которое Анжеле показалось знакомым.

Ах да, именно ее фотографию, хоть и в уменьшенном размере, она видела тогда в фотоальбоме Демидыча. Он что-то сказал о своей первой жене…

Которая в войну погибла или что-то в этом роде.

Словно зачарованная, Анжела переходила от одной фотографии к другой и рассматривала каждую: от них всех исходила небывалая аура.

И пусть черно-белые, и пусть явно старые, и пусть даже отчасти пожелтевшие: они словно законсервировали кусочек прошлого, причем давно минувшего, и теперь, как куски янтаря, презентовали ей артефакты давно прошедшей эпохи.

Сердце Анжелы билось быстро-быстро: и отчего эти старые, простые, по сути, фотографии произвели на нее такое впечатление?

Ответа на этот вопрос она и сама не знала. Вот произвели – и все тут.

Или, быть может, дело не только и не столько в мотивах, многие из которых были весьма занятны, но и в том, что фотографии спустя много лет, вернее даже десятилетий, после того как были сделаны, все еще существуют, словно телепортируя часть прошлого и в настоящее, и в будущее, в котором они тоже продолжат существовать, когда ее самой, не исключено, уже давно не будет на свете.

Но о чем она только думает!

Вот, к примеру, эта красивая дама, фотографию которой она видела в альбоме Демидыча, его первая жена.

Она ведь умерла – в войну? Ну да, фашисты, будь они неладны, убили. А теперь сам Демидыч живет около заброшенного пионерлагеря, в котором бесчинствуют их современные, по большей части малолетние и все поголовно тупоголовые последователи.

Понятно теперь, отчего он туда с ружьем, заряженным солью, шастает и там этих бестолочей пугает.

Сняв одну из фотографий со стены, Анжела ойкнула – гвоздь, на котором она висела, выпал из стены, и пришлось лазить по полу, чтобы найти его и снова приладить.

Но держаться гвоздь в стене упорно не хотел, и фотография с шелестом полетела на пол, ударившись о который, жалобно хрустнула: стеклянная поверхность разлетелась на мелкие части.

Испугавшись, Анжела попыталась достать фотографию, к счастью, оставшуюся неповрежденной, однако порезала себе палец, в который вонзился длинный противный стеклянный осколок.

Именно в этот момент ее и застал Демидыч, который, вероятно, заметив долгое отсутствие юной гости, принялся искать ее по дому и обнаружил в своем личном фотографическом музее.

– Ой, извините, я не хотела, это случайно… – произнесла, чуть не плача, Анжела, ужасно боясь, что Демидыч рассердится и, чего доброго, выгонит их с Валькой взашей.

Ей-то все равно, она через несколько часов навсегда покинет этого город, но подводить Вальку, который о ее отъезде еще не знал, она не хотела: на Демидыча и в особенности на его домашнюю библиотеку парнишка явно имел большие планы.

А вдруг старик их не только выгонит, но и еще из ружья солью им в спины пальнет?

– Не шевелись! – приказал Демидыч и, выйдя, вернулся через минутку-другую с пинцетом, при помощи которого в одно мгновение вынул стеклянную занозу.

– Вот, от жены осталось.