Сад мертвых бабочек Леонтьев Антон

И наложил сверху пластырь.

– От этой? – спросила Анжела, поблагодарив старика, и указала на фотографию красивой женщины с давно не модной прической.

Демидыч вздохнул:

– Нет, не от Ниночки, а от Танечки. Впрочем, теперь они, не исключено, подружки – на том свете!

– А Ниночку, вашу первую… Ее ведь… Фашисты убили?

Анжела даже испугалась, задав этот вопрос, потому что желваки Демидыча заходили, а борода словно даже распушилась. Взгляд при этом сделался колючим и неприязненным.

Хорошо, что появился Валька, который отправился на поиски своей подруги и хозяина.

– Ого, вот это да! – произнес он, уважительно присвистнув, явно горя желанием поближе рассмотреть фотографии.

Однако этому помешала реплика Демидыча, служившая ответом на вопрос Анжелы.

– Ну да, фашисты. И Ниночку замучили, и нашего сыночка.

– Вот гады! Это здесь… произошло? – в один голос воскликнули ребята.

Старик кивнул.

Анжела попыталась припомнить, когда эти края были оккупированы немцами. В истории она была далеко не сильна, однако все равно выходило: кажется, сюда гитлеровцы во время войны не дошли.

– Но как… Как такое может быть? – спросил, поправляя очки всезнайка Валька, очевидно, пришедший к тому же выводу. – Фашистов тут не было!

– Были, – ответил упрямо Демидыч. – Еще как были!

Раззадорившись, Валька заявил:

– Ну нет, после того как Шестая армия фельдмаршала Паулюса капитулировала под Сталинградом, немцы были вынуждены…

– А кто о немцах-то речь ведет? – прервал его Демидыч, и воцарилось напряженное молчание.

Старик же продолжил:

– То были немецкие фашисты, или нацисты, или и те, и другие, черт их разберет, пусть все в аду горят со своим фюрером и его подельниками. А тут шуровали свои собственные фашисты – местные.

– Это как? – не поняла Анжела, а Валька, снова поправив очки, тихо сказал:

– Это вы о репрессиях речь ведете?

Демидыч кивнул.

– Тут вот пионерлагерь стоит, заброшенный уже, в котором раньше ребятишки вроде вас резвились и жизнью наслаждались. А мало кто помнит, что до того, как его в шестидесятые годы тут построили, стояли тут другие заброшенные здания. Этап здесь был – тюремная пересылка для тех, кто срок получил и в места заключения направлялся. Нет, своего местного ГУЛАГа у нас не было, а всего лишь распределитель для тех, кого из соседних областей сюда свозили, чтоб дальше или в Сибирь, или в Казахстан…

Валька в волнении сказал:

– Но у нас об этом в школе на уроках истории не говорили…

Старик недобро усмехнулся:

– Ну хоть о репрессиях говорить разрешили, и то спасибо. В больших и страшных местах типа Колымы или Соловков даже памятники установили, музеи основали, а тут, на месте не самой крупной и далеко не самой важной пересылочной тюрьмы, пионерлагерь возвели, в котором теперь неонацисты гнездо свили…

Анжела вспомнила свои прежние глупые, такие детские страхи: ну да, думала, что из подвалов заброшенного пионерлагеря вампиры и зомби полезут, а там нацисты обитали, очень даже тебе живые, из плоти и крови, и даже с пропиской в городе.

– И через этот этап практически только политические и проходили. Знаете, кто такие политические заключенные?

Ребята кивнули.

– Враги народа, – сказал Валька, а Анжела добавила:

– Иностранные агенты…

Демидыч даже ногой от возмущения топнул.

– Тьфу! Сами вы враги народа и агенты иностранные. Хотя не вы, ребятки, а те, кто эти ярлыки выдумал и на невинных людей нацепил, не только им жизни разрушая и судьбы коверкая, но и зачастую жизни лишая.

Осторожно подняв с пола фотографию и сдув с нее мелкие стеклянные осколки, Демидыч сказал:

– Это моя Ниночка фотографировала. Талант у нее был, и она фотографом в одном толстом географическом журнале работала. И уж какой коммунисткой была! А потом раз – и на тебе, враг народа. Ну да, были у нее дома иностранные журналы – тот же «Дискавери», старейший в мире, о животных, растениях, природных феноменах в фотографиях. Так ведь даже официально через главреда ее собственного журнала выписывался. Ну, тот враг народа, Ниночка тоже. И еще почти вся редколлегия, за исключением одного зама и уборщицы!

Валька, любитель детективных коллизий, спросил:

– Это зам на всех донос настрочил, и их взяли?

Демидыч отмахнулся:

– Его неделю спустя арестовали. А доносы на них уборщица написала. Так она там, когда полностью новую редколлегию прислали, и тех тоже заложила. А сама еще до пенсии там полы мыла, и все ее боялись – намного больше, чем местных чекистов!

Ну да, по законам жанра, убийца – уборщица!

Демидыч добавил:

– Прожила много, правда, умирала страшно – от рака. Долго, говорят, мучилась. Ну, моей Ниночке, как я разузнал, мучиться не пришлось. Она ведь тут, прямо в этой тюрьме, где ее, осужденной по политической статье, к этапу готовили, и умерла: сердце у нее было слабое. И где-то здесь и закопали ее, как и других покойников. А потом и пионерлагерь возвели…

Теперь Анжела поняла, отчего старик отшельником поселился около того места, где умерла его первая, судя по всему, горячо любимся жена – и где была похоронена в безымянной общей могиле.

– Я в командировке тогда был, вернулся нескоро. А к тому времени Ниночка уже умерла, а сынка нашего в детдом отдали. А там он тоже умер, как и еще несколько ребятишек, от эпидемии, которой, конечно же, для отчетности никогда не существовало.

Демидыч положил фотографию на подоконник.

– Ладно, все эти дела давно минувших дней. Пойдем чай допивать…

Анжела то и дело посматривала на часы, ужасно жалея, что больше никогда не сумеет навестить Демидыча.

Ей было уже пора.

Улучив момент, когда Валька отправился выбирать себе новые книги из домашней библиотеки, Анжела произнесла:

– Спасибо вам, но я вот уезжаю…

– Заходи, когда вернешься! С внучатами моими познакомишься.

Анжела ответила:

– Нет, я не вернусь… Я навсегда уезжаю. Так уж получилось.

Старик ничего выпытывать не стал, только спросил:

– А дружок твой знает?

Анжела только вздохнула, и старик протянул:

– Сложно ему без тебя будет. Любит он тебя. Ну, со всем можно справиться и любые чувства обуздать. Мне после смерти Ниночки и сынка нашего тоже плохо было, но ничего, вот, доскрипел до семидесяти с лишком. Но знаешь, какой вопрос главный?

Анжела пожала плечами.

– Почему надо с любыми невзгодами справляться и чувства любые обуздывать. Например, потерю любимой жены и единственного сына. И не надо говорить, что время было такое или зато стране угля давали. Смерть моей Ниночки никому угля не дала. Она могла бы стать известным фотографом, но ее лишили этой возможности – по совершенно ложному обвинению. А я вот все думаю – кем бы наш сыночек стать мог, который в шесть лет от холеры умер?

Анжела вздрогнула: получается, сыну Демидыча и его Ниночки на момент смерти было столько же, сколько ее брату Никитке сейчас.

– Так что плохо будет твоему дружку. Но ты умная, найдешь, как ему сказать. А не можешь сказать – напиши! Я ведь тоже Ниночке долгие годы письма писал. Даже когда уже второй раз женился. Танечку я тоже любил, но и Ниночку любить не переставал. Вот такой я многолюбец!

– Я уже написала, – пробормотала девочка, и Демидыч вдруг впервые за все это время улыбнулся: широко, добро и тепло.

– Ну, тогда тебе подарок на прощание полагается. Не убегай!

Анжела и не думала, хотя пора уже было возвращаться в город.

Старик, уйдя с кухни, вернулся с кожаным футляром. Раскрыв его, он продемонстрировал Анжеле старый фотоаппарат.

– Чудом от Ниночки уцелел. Вообще-то его добрые соседи к рукам прибрали, когда ее арестовали, сыночка в детдом отвезли, а нашу комнату в коммуналке другим жильцам отдали. Но я его нашел и у этих добрых людей… гм… забрал.

Анжела не стала спрашивать, как именно забрал.

– У Ниночки два было, но второй как в воду канул. Но этот был ее любимый. Таким тогда снимал Стивен МакКрой, ведущий фотограф «Дискавери». «Лейка» IIIc K в серо-стальном исполнении «гектор».

Он назвал прочие технические детали, а Анжела как завороженная смотрела на фотоаппарат.

Раньше ее не тянуло фотографировать, а вот после посещения частного музея Демидыча с работами его жены…

Первой, объявленной врагом народа.

– Он твой теперь! Моим внучкам он без интереса, а продавать на барахолке не хочу. Ну и не желаю, чтобы после моей смерти его там продали. Держи!

Он протянул «Лейку» Анжеле, та взяла – и ощутила приятную прохладу и солидный вес фотоаппарата.

Наверняка сейчас никто таким не пользуется, но он, как и фотографии на стенах в комнате наверху, артефакт давнишнего прошлого.

И ей сразу захотелось оставить его у себя.

– Ну нет же, я не могу…

– Можешь! – заявил назидательно Демидыч. – Более того, должна! – И, смягчившись, добавил: – Я буду рад, если примешь в качестве прощального подарка. Не свидимся ведь уже. А в тебе я чувствую родственную душу – нет, не мне, а Ниночке моей…

Вернувшись на кухню, нагруженный стопкой книг Валька ахнул:

– Вот это да! Модель «Лейка» IIIc K в серо-стальном исполнении «гектор»! Я такой в прошлом году на выставке старинных фотоаппаратов видел, да и то на фото, а не как экспонат! Говорят, раньше это самая крутизна была, да и сейчас коллекционеры бешеные деньжищи за нее отваливают.

И затараторил, потеряв к фотоаппарату, который так много значил для Демидыча, а теперь и для Анжелы:

– Вот, я тут Жюля Верна, и Агату Кристи, и еще Джон Диксон Карр у вас есть, у нас его романов днем с огнем не сыщешь…

Пока старик вытаскивал из чулана походный рюкзак, чтобы загрузить туда книги, отобранные Валькой, Анжела отнесла фотоаппарат в комнату и положила на стол около книжных полок.

Стол был накрыт длинной вязаной скатертью – интересно, это работа первой жены или второй?

Или вообще купленное.

– Он тебе показал? – спросил Валька, а Анжела кивнула. Не говорить же, что старик ей подарил.

Иначе придется объяснять, отчего она подарок не взяла, а врать («не нужен мне этот хлам!») ей не хотелось.

Обняв на прощание Демидыча, Анжела даже поцеловал его в щеку.

– Спасибо вам за все. Фотоаппарат я принять не могу, оставила его там, около книг…

– Я и сам вижу, что он не при тебе. Ну, как знаешь. Значит, бывай, девочка! Удачи тебе в жизни. И помни – это при помощи фотоаппарата прошлое можно зафиксировать на пленку и перенести в настоящее и будущее. В настоящей жизни так не бывает.

Анжела всю обратную поездку размышляла над этими словами старика – что именно он хотел сказать этим? Что надо ловить момент и наслаждаться каждой секундой? Что все неповторимо и уни- кально?

Что машины времени не существует?

Хотя отчего, существовала же: тот же фотоаппарат, даже самый плохенький, мог сделать так, чтобы прошлое перенеслось в настоящее и будущее.

Валька же болтал без умолку, и Анжела ощутила, что вот-вот расплачется.

Она уезжает и даже не нашла в себе мужества сказать об этом тому…

Тому, которого любит!

Валька же ничего не подозревал, исходил из того, что они завтра снова увидятся.

Нет, уже нет.

– И, думаю, тогда в воскресенье к нему можно снова заглянуть? Он же такой крутой старик! И жизнь у него какая! И отчего его все боятся?

Наверное, потому что зачастую боятся не того, кого нужно. Как она выдуманных пионеров-зомби в развалинах пионерлагеря.

А не тех, кто в этих развалинах обосновался на самом деле: юных безмозглых нацистов.

Самых что ни на есть подлинных, которые, не исключено, ехали в одном с ними рейсовом авто- бусе.

Хотя нет, скорее, они должны ехать в противоположном направлении: не из «Пионерлагеря», а в него.

Валька порывался проводить ее домой, но Анжела, которая едва и сама по старой привычке не отправилась по предыдущему адресу, вовремя вспомнила, что живут они теперь в ином месте.

Хотя что значит «живут»? Ночь и день перекантовались, перед тем, как на поезд сесть – она к Демидычу поехала, Никитка во дворе возился, мамочка, вероятно, чахла над златом.

Все как обычно.

Как в первый и сейчас в последний раз в этом городе, который, как вдруг поняла Анжела, несмотря на все, на Кирилла и его похотливых дружков, на Зойку и ее папашу-прокурора, на гопников, страшноватую историю пересылочной тюрьмы и вообще некую затхлость и провинциальность, стал для нее родным.

Ну или почти.

– Тебе вон сколько тяжестей тащить, – заявила она, похлопав по рюкзаку, набитому книгами. – Так что езжай домой, читай!

Он не только книги прочтет, но и ее «письмо Татьяны к Онегину».

Только ее к тому времени уже в городе не будет – если поезд, конечно, не опоздает безбожно, как частенько происходило.

Не хватало еще, чтобы Валька приперся на железнодорожный вокзал, где они с мамочкой и Никиткой будут ждать свой скорый, опаздывающий на восемь часов.

– Помнишь, я тебе письмо дала…

Во рту у Анжелы пересохло от волнения.

Валька с серьезным видом кивнул.

– Не понял, что это значит, но я его сразу и прочту, как вот домой вернусь…

– Нет! Не сразу! Давай… давай завтра!

– Но почему? – произнес явно ничего не понимающий и не подозревающий Валька.

– Потому что… – Анжела попыталась лихорадочно сообразить. – Ну, потому что я об этом прошу!

Так себе причина, но если ее любит, то сделает.

Валька хитро прищурился:

– А одна секунда после полуночи – тоже завтра!

Ну, если поезд опоздает больше чем на четыре часа, то у Вальки будет шанс застать их на железнодорожном вокзале в зале ожидания на своих сумках и чемоданах.

Набитых сокровищами.

Причем украденными сокровищами.

Но шанса приехать на вокзал ночью у него не было – жил он от центра далеко, автобусы уже ходить не будут.

Не на такси же!

Хотя с Вальки станется.

– Давай завтра после шести утра! – произнесла Анжела.

– Но почему? – продолжал упорствовать Валька, и Анжеле пришлось прибегнуть к запрещенному приему.

– Завтра объясню. Вот прочтешь, приедешь ко мне – и объясню.

Не только к запрещенному, но и к подловатому.

Но зато действенному: Валька тотчас от нее отлип, и не он ее, а она его проводила на автобус.

На прощание – на самом деле на прощание! – она обняла его, да так сильно, что Валька перепугался.

– Эй, да ты мне шею сломаешь! И чего это ты такая стала?

Хотела поцеловать, но это было бы чересчур, он бы тогда точно заподозрил неладное и, еще чего, вскрыл бы ее послание сразу же по возвращении.

– История Демидыча так подействовала, – ответила Анжела. – Ведь он когда с женой своей прощался, уезжая в командировку, не представлял, что больше ее не увидит.

Как и она Вальку. И соответственно, и он ее.

– Ну, это какие времена были! Теперь все иначе, никаких фашистов, ни немецких, ни своих, доморощенных, тут точно нет! Или ты думаешь, кто-то может просто так, безо всякой причины, объявить тебя или меня врагом народа, иностранным агентом или вообще в тюрьму по фантастическому обвинению запихнуть? У нас это невозможно!

Не выдержав, Анжела все же чмокнула Вальку – мимолетно, но зато в губы.

Он оцепенел, а Анжела пояснила:

– Давно хотела сделать это.

Валька же, сняв очки, вдруг сам поцеловал ее – тоже в губы, но совсем не мимолетно. Какие-то бабки на остановке зашикали.

Но на людей, как и на то, что они стоят прямо перед подъехавшим автобусом, мешая из него выйти и войти, подросткам было решительно наплевать.

Оторвавшись от губ Анжелы, Валька заявил:

– И я тоже! Знаешь, я ведь так тебя люблю! Мне точно ехать? Я могу и на следующем…

– На этом! – едва не рыдая, ответила Анжела, и Валька в самый последний момент сумел-таки впихнуться в переполненный автобус, к тому же с массивным, забитым книгами рюкзаком.

Анжела долго провожала автобус глазами, а потом отправилась домой.

Хотя что значит «домой» – на съемную квартиру, где ее наверняка ждала мама.

Было без десяти семь.

Анжела сначала зашла в чужой двор, так как с ужасом поняла, что номера дома, в котором они поселились, не помнит.

Нет, дверь в подъезде была другая.

Когда она наконец отыскала нужный подъезд, то едва не попала под колеса «Волги», которая на всех парах уносилась прочь.

Автомобиль показался ей смутно знакомым. Ах, ну да, кажется, на этом автомобиле парниша, умыкнувший сумку с частью их сокровищ, вчера их сюда и привез.

Поднимаясь по лестнице на пятый этаж, Анжела размышляла о том, что мама наверняка разыскала этого прыткого типка и потребовала вернуть…

Нажитое непосильным трудом, так сказать.

Вот именно – так сказать.

На звонки никто не отвечал, и Анжела решила сначала, что перепутала на этот раз не двор или дом, а этаж и квартиру.

Но нет, именно эта дверь, и коврик соседский тот же – она запомнила.

С бабочками.

Отчего-то именно от этой детали Анжеле стало не по себе – а также от вида не бабочки, а огромного мохнатого ночного мотылька, который вдруг пролетел у нее над головой.

Мама могла выйти в магазин – только зачем? А если вышла, то дома бы остался Никитка, который уже наверняка вернулся со двора.

Тем более что уже был восьмой час – и хоть до вокзала рукой подать, им следовало все же уже туда направиться.

Заслышав внизу голоса, Анжела ощутила, что у нее отлегло от сердца.

Ну да, вот именно – мама же должна сдать квартиру! Наверняка заболталась.

Хотя мама никогда в таких случаях не забалты- валась.

К квартире подошла женщина средних лет, сопровождаемая молодым мужчиной с барсеткой и подростком в яркой кепке.

Обозрев Анжелу, женщина сказала:

– Вы ведь дочка (она взглянула в тетрадку, которая была у нее в руке) Елены Александровны Ивановой?

Анжела кивнула, а женщина продолжила:

– Мы пришли, как и договаривались, в семь, чтобы ключи забрать. Вы ведь уезжаете.

Анжела подтвердила и заметила:

– Мама с минуты на минуту будет здесь, в магазин вышла…

Но минуты шли, а мамы все не было.

Хозяйка квартиры, постепенно теряя терпение, сказала:

– Не люблю непунктуальных. Хотя твоя мама произвела на меня хорошее впечатление: приятная в общении, с детьми, славянской внешности…

Сопровождавший хозяйку квартиры молодой мужчина с барсеткой, все время таращившийся на Анжелу, громко хмыкнул.

– …поэтому и сдала на одну ночь, хотя обычно такого не делаю. Хорошо, что плата заранее внесена! Ну так что, где мама?

Сказать этого Анжела не могла и спросила, который час.

Почти половина восьмого.

И хотя ее мечта о том, чтобы опоздать на поезд, начала исполняться, ей было не по себе.

Где же мама?

– Так, ладно, ждать более не имеет смысла, мы войдем в квартиру и так!

Женщины выудила из сумки, висевшей у нее на локте, большую связку ключей (объектов недвижимости у нее было явно немало), и, перебрав бирки, вставила один из ключей в замочную скважину.

Дверь распахнулась.

– Нет, что это за свинство! – стала она возмущаться, входя в коридор. – Теперь понимаю, что вы решили с мамашей твоей комедию ломать. Она, поди, уже съехала, а тебя оставила мне зубы заговаривать. Вы что тут разлили, краску?

Молодой мужчина с барсеткой шагнул вслед за хозяйкой, а подросток, чуть старше Анжелы, примерно такого же типажа, что и Кирилл (смазливый, наглый и испорченный), взялся за ширинку и показал неприличный жест.

При этом с ехидной ухмылкой взирая Анжеле прямо в глаза.

– Нет, они за уборку платить будут, причем за профессиональную! Вы девчонку-то попридержите, не дайте ей свалить…

Подросток уже заблокировал лестницу, что вела вниз. Анжела показала ему средний палец. Поступать так было вообще-то не ее в правилах, но этот юный хам заслужил.

– Тетя Вера, – раздался голос молодого мужчины, – ты не трогай это. Потому что это не краска.

– Сама вижу, хотя липкое и вонючее. Это что, компот какой-то или варенье?

И дрожащий голос молодого мужчины после долгой паузы добавил:

– Кажется, это кровь.

После этих слов Анжела, и не думая прорываться мимо юного хама вниз, кинулась в квартиру.

И заметила большую черную лужу в прихожей.

Не черную: темно-бордовую.

– Натекло вот отсюда, из-под двери…

Молодой мужчина, отцепив барсетку от руки и вручив ее «тете Вере», указал на дверь ванной.