Другая школа 2. Образование – не система, а люди Мурашев Александр

12:30

Литература на улице Русский поэт Оксимирон и Лермонтов как Гарри Поттер

Мимо меня по коридору проходит преподаватель литературы Виктор Симаков, ведя за собой на улицу кавалькаду детей. Идею сменить школьный кабинет на открытую площадку предложили ученики, и Симаков ее поддержал. Урок не получится, но не только потому, что пространство оказалось слишком легкомысленным для серьезного семинара по Солженицыну. «Я понял, что на улице КПД учеников падает примерно на 40 процентов, – скажет мне позже Симаков. – Да, выходить за пределы класса время от времени нужно. Но, как подсказали мне коллеги, на открытом воздухе дети лучше всего читают стихи».

На самом деле Симаков столкнулся с неизбежной дилеммой учителя литературы: как преподавать детям произведение из школьной программы, которое не нравится тебе самому? Анастасия Серазетдинова в таких случаях предлагает детям прочитать книгу дома и при появлении вопросов обсудить их в школе. «Матренин двор» Солженицына (вместе с автором произведения) вызывал у Виктора Симакова «неоднозначные чувства». «Целых два урока мы с учениками разговаривали о Солженицыне через время, – говорит Симаков. – Я попросил их вспомнить, что случилось за годы жизни писателя в мире, выстроив цепочку важнейших исторических событий. Кто-то назвал основание Apple, для кого-то самым важным событием стало появление интернета, а для кого-то – полет Гагарина в космос. И получилось, что Солженицын застал весь XX и начало XXI века. Как отражается на человеке то, что он стал свидетелем целого столетия? Пока дети выстраивали события, я им рассказывал, как сам вижу писателя на этом фоне. С одной стороны – как человека, пережившего репрессии. С другой – идейного вдохновителя президента Путина, фаната его творчества. И на обсуждении влияния Солженицына на события в нашей стране старшеклассники, как политизированная группа, сразу включились в разговор. Да, семинар на улице вышел не самым удачным. Но мы задали вектор неоднозначного, сложного человека и его роли в истории».

Попытаться понять личность через окружающие его события? У меня в голове снова возникает финская модель обучения, в которой ты проходишь одну тему с помощью разных дисциплин. Минуту спустя я понимаю, что общего здесь гораздо больше. Как и создатели скандинавского подхода phenomenon based learning, Симаков плетет настоящую литературную паутину, связывая нитками самых разных авторов, даже если они находятся на расстоянии нескольких веков друг от друга. «Я пытаюсь работать с контекстами, – объясняет Симаков. – Например, изучив программу восьмого класса, я понял, что в ней есть самые разные жанры: от романа до комедии. И я выстроил произведения вокруг темы войны: «Илиада», «Капитанская дочка», «Макбет», книги Амброза Бирса. Когда берешь произведения разных эпох и разных стран, переплетения возникают сами собой. Проходишь «Ревизора» и предлагаешь детям посмотреть где еще в литературе есть чиновники? А где абсурд? И так появляется мостик от Гоголя к Эжену Ионеско. Но есть одна опасность: традиционные курсы строятся от старых авторов к новым. Поэтому, «прыгая» от одного автора к другому, важно вписывать пройденное в хронологическую таблицу».

Разговор с Виктором Симаковым

На мой любимый вопрос, что такое сейчас «хороший учитель», Виктор отвечает сразу, что это человек, который организовывает воедино культурное и научное пространство. Который думает о том, что его предмет – часть системы. «Мне в школе не нравилась биология, но я понимал, что организм – это часть животного мира. И биолог может очень классно объяснить, что все в мире зависит друг от друга, – говорит Симаков. – Точно так же из любого предмета можно выйти на важные темы, связанные в том числе с жизнью твоих учеников. И тогда можно не только повести школьников за собой, но и дать им какие-то ориентиры».

Осознание своей преподавательской свободы Виктор Симаков пережил, еще работая в государственных школах и меняя отношение детей к литературной классике. «Я всегда добавлял книги от себя. Например, в пятом классе мы больше месяца «путешествовали» с Гекльберри Финном по Миссисипи, – рассказывает Виктор. – Каждую главу мы разбирали как отдельный рассказ, и к ней подтягивались многие другие книги. Или я всегда читал им «Белый клык» Джека Лондона – идеальную книгу для 5-го класса, которой нет в школьной программе». Сейчас Симаков поступает еще смелее: выбирает 6–8 обязательных книг, а остальное добавляет от себя.

В посвященной войне литературной сети финальной точкой стал графический комикс про Холокост Арта Шпигельмана «Маус». «Я устроил сдвоенный урок, обсудив жанр графического романа. Мы говорили о том, почему «Маус» стал единственным комиксом, получившим Пулитцеровскую премию. После этого дети всем классом попросили их отвезти в Освенцим, – говорит Симаков. – Мы сидели с ними в библиотеке и планировали поездку. В следующем году постараемся ее совершить». Я спрашиваю у Виктора, понимают ли школьники, что их ждет. Или это обернется путешествием двух девочек, когда-то думавших, что Холокост – это клей для обоев? «Уже пошла рефлексия, которая мне очень нравится. Один ученик пришел ко мне и сказал: «Виктор Сергеевич, я не поеду. Просто не представляю, как мы после целого дня в Освенциме пойдем, например, заказывать мясную рульку в кафе», – рассказывает Симаков. – И мне понятен уровень этих размышлений. Я рассказал ему, что из пройденной нами темы тоже нужно будет «выходить». С помощью поездки в Прагу, посещения синагог, да хотя бы той же мясной рульки. Потому что иначе можно будет сойти с ума. Через три дня тот ученик подошел ко мне и сказал: «Знаете, я решил, что все-таки поеду».

И вот прямо в этой точке мы сталкиваемся с одним из самых интересных конфликтов школьной программы. Где эти критерии, по которым определяется идеальный возраст ребенка для книги или выставки? И не повторится ли ситуация с законом гравитации – когда мы в детстве спрашиваем, почему если разжать ладонь, то вещь всегда приземлится на пол, но ответ получаем только в седьмом классе на уроке физики. «Разве не странно? Все дети смотрели «Игру престолов». Но при этом учителя боятся взять в программу «Затворника и Шестипалого» Пелевина, потому что родители будут против, – говорит Симаков. – А одну учительницу в свое время уволили за то, что она прошла с восьмиклассниками роман Эмиля Ажара, где у героя мать была проституткой. Волна оскорбленных ведет к бесконечным перестраховкам в школе. Выставка Мунка? «Восемнадцать плюс». Фрида Кало? Лондонская школа художников и Бэкон? Только для совершеннолетних. Каждый раз, когда мне хочется показать детям что-то важное из мира искусства, мне нужно просить их родителей написать для музейных работников письмо, что взрослые не против».

Ближе к концу нашего разговора Симаков скажет, что первые три месяца был для своего нового класса «абсолютно чужим». Чтобы найти контакт со школьниками, он сделал то, чего избегает большинство учителей: показал ученикам свою уязвимость. «Поначалу у меня было чувство, что я бессилен. Кульминацией стал урок, на который наблюдателем пришел психолог, – рассказывает Симаков. – Увидев его, дети начали просто ходить на голове, и я ничего не мог с этим сделать. После урока психолог Мария подошла ко мне, чтобы дать обратную связь. А я повернулся к ней, и у меня из глаз полились слезы. «Маша, почему они так себя ведут? – спрашивал я. – У меня ведь был интересный урок. Я им хорошие стихи читал». Мы с ней говорили полчаса – даже не о них, а о моем состоянии. На следующем уроке я детям честно рассказал о своих ощущениях и внезапном сеансе психотерапии. А потом спросил: «Ребят, что это вчера было?» После этого я почувствовал: что-то сдвинулось. Вдруг возник контакт. Недели через две я услышал от них об уроках, на которых у них ничего не получается, и учителях, которые их совсем не понимают. Мы стали говорить про родителей. И в какой-то момент я понял, что уже 15 минут они мне друг за другом исповедуются. Все это стало гораздо важнее того, что я подготовил для занятия. Потому что в тот момент, когда их «прорвало», я понял, что они меня признали. Дети могли расценить мой рассказ о своих переживаниях как слабость, а могли как искренность. Но я думаю, что они открылись именно потому, что я первым сделал шаг навстречу».

За полчаса до нашего разговора я увидел пост одного из преподавателей МГУ, в котором педагог высказал идею: уроки литературы в школах нужно отменить. Потому что на основе личного опыта автору текста стало понятно: дети не понимают того, что читают. Лучшие из прочитанных учителем сочинений были посвящены не болезненному желтому Петербургу Достоевского или нигилизму Базарова, а книгам Терри Пратчетта, Толкина, «Игре престолов» и мультику «Аватар». Под постом было пятьсот комментариев, и многие из читателей вместе с автором размышляли, можно ли заинтересовать подростков русской классикой.

Во время написания книги я провел две недели в Японии – и с удивлением обнаружил, что абсолютно любая продаваемая в стране вещь филигранно упакована. Чуть позже я узнал, что в местной культуре существует специальный термин: tsutsumi, буквально означающий «искусство упаковки». Не для того, чтобы повысить цену, а для того, чтобы таким образом показать уважение к содержимому упаковки и тому, кому ты даришь подарок. Я думаю о том, что преподавателям совершенно точно предстоит сделать то же, что с приходом социальных сетей пришлось сделать журналистам. Овладеть искусством «цуцуми», найдя привлекательную упаковку для важного содержания. Достаточно посмотреть на самые обсуждаемые фильмы и книги, ставшие бестселлерами за прошедшие годы. После сериала «Чернобыль» поток туристов в Припять увеличился в десять раз, а «Джокер» заставил весь мир говорить о проблеме ментальных заболеваний. И стоило приматологу Роберту Сапольски выпустить «Биологию добра и зла», как оказалось, что при нетривиальном подходе самые сложные научные темы могут быть интересными массовому читателю.

В моем подростковом возрасте журналисты находились в привилегированном положении. За информацией охотились, выхватывая ее крупицы из самых разных источников. Читатели от первой до последней буквы «съедали» то, что готовили им авторы. Сегодня у каждого из нас меню бесконечно, мы смешиваем ингредиенты ежесекундно и в любой момент можем отставить тарелку в сторону. Так что если мы хотим, чтобы дети не питались чипсами, нужно приготовить овсяную кашу так, чтобы каждому из них захотелось ее съесть.

Ухватывать их внимание в первые секунды. Провоцировать на свои собственные суждения. Плести сеть из разных авторов, связывая время и людей воедино. Примерять случившееся давным-давно на себя. Показывать комиксы о Холокосте. И разбираться в том, что интересует самих детей. «Я недавно ехал вместе с учениками на спектакль и невольно подслушал их разговоры, – рассказывает Симаков. – Они обсуждали какие-то факты из жизни футболистов. И я подумал: вот я лезу к подросткам со своим «Ревизором». Как мне сделать так, чтобы из своей точки «А» они пришли в мою точку «Б», да еще и не пролетели мимо, а задержались? И тогда я понял, что для меня учитель – это тот, кто аккуратно разгребает чужое болотце, но при этом все-таки в него немного погружается. Например, чтобы понимать культурный код, я смотрел батл Оксимирона с Гнойным и концерты Данилы Поперечного. Потому что когда мы проходим Маяковского или «Исповедь хулигана» Есенина, очень важно сказать: ребята, посмотрите – тут есть рэп. Текст строится по тем же законам. И сразу добавить: «Конечно, вы в рэпе понимаете в сто раз больше, чем я. Но ведь он тут есть?» И в этот момент произведение становится ближе и понятнее. А еще важно всегда добавлять фразу «Вы мне скажите, если я не прав» и не залезать в эту тему глубоко, иначе я как преподаватель буду выглядеть глупо. Мне рассказывали про одну пожилую учительницу литературы, которая очень хотела казаться современной. Поправляя очки, она говорила старшеклассникам: «Как сказал современный русский поэт Оксимирон…» И ученики на задних партах делали фейспалм. Фальшь сразу чувствуется. В ответ сразу возникает желание сказать: «Чего ты лезешь в наше болото? Ты в нем все равно ничего не поймешь. Давай-ка ты будешь говорить о своем Пушкине, а мы будем говорить о своем».

Напоследок я получаю самый оригинальный инструмент возвращения интереса к литературе. «У меня появилась мысль прочитать роман «Дни Савелия», а потом пригласить автора. Потому что я и сам понял и не раз слышал от других учителей: для сегодняшних школьников вся литература – это кладбище, – говорит Симаков. – По их мнению, живыми могут быть журналисты или телезвезды, а писатели – только мертвые и с бородой. Моих учеников шокировала новость, что в класс придет живой писатель».

В каждом из учителей, которых я встречал, было немного от Джона Китинга из «Общества мертвых поэтов». Человека, который просит тебя встать на парту, чтобы посмотреть на мир с непривычной точки зрения. Когда дети никак на тебя не реагируют, ты можешь не делать им замечаний, а моментально придумать, как вовлечь их в происходящее в классе. «У меня иногда бывает, что три ученика готовы поговорить, а остальные сидят в телефонах, – рассказывает Симаков. – И в таких случаях я сразу делаю какой-нибудь «финт ушами». Какой? Например, могу сесть на парту и начать болтать ногами. Коллеги меня за это ругают, но атмосфера в классе сразу становится неформальной. Еще я приносил в класс пуфики. Просил встать из-за парт и рассесться вместе со мной кругом – после этого обсуждение становилось совсем другим. И еще у меня есть формат «высказывается каждый». Вот сейчас мы с пятиклассниками закончили читать «Три толстяка», и каждый школьник в классе рассказал, что он считает для себя самым запомнившимся, самым задевшим, самым значимым в книге лично для него. И в итоге от каждого второго высказывания распускалась новая ветка естественного, спонтанного обсуждения. Я запланировал этот разговор на два урока, но даже за это время мы не успели послушать все 16 человек».

За восемь дней, что я прожил с Шалвой Амонашвили в Грузии, меня больше всего впечатлил рассказ про «тихое чтение». Так сын Шалвы Паата называл те моменты, когда мама в детстве читала ему книги – по ролям и с чувством. Эта театральность происходящего и любовь к погружению в литературу передалась Паате. И сработала она куда сильнее, чем родительские понукания «почитал бы книгу». Если мы заражаемся друг от друга энтузиазмом, как микробами, то и любовь к литературе – это то, что может передать учитель. И эту его компетенцию никогда не отнимет Google. «Часто преподаватели заблуждаются насчет самих себя, – говорит мне Симаков. – На учителя ведь сыпятся все шишки: он всегда виноват и с точки зрения министерства, и с точки зрения родителей. Но самая большая проблема, что школа как организация преподавателя не поддерживает, а никакого профсоюза у нас нет. Педагога, как винтик, всегда можно заменить. При этом учитель неизменно должен быть идеальным: он не может пить и курить, не может фотографироваться в купальнике и затем выкладывать снимки в социальные сети. Он должен быть безупречным мальчиком для битья. В результате многие преподаватели работают по принципу «Я здесь потому, что кто-то выше меня по должности решил, что так надо, а я просто выполняю приказ». Но так тебе не захочется ничего придумывать, а передать детям ты сможешь только свое несчастье и опустошение. В профессиональном сообществе я раз за разом слышал фразу: «Вы же понимаете, что 90 % учителей могут только работать по программе, и больше ничего». Так вот, надо всеми силами стараться не принадлежать к этим 90 процентам».

«Учитель – это тот, кто аккуратно разгребает чужое болотце, но при этом все-таки в него немного погружается».

Виктор Симаков

Иногда так бывает: эпизод твоей жизни выглядит настолько кинематографичным, что в пересказе кажется выдуманным. Стоило мне зайти в столовую, чтобы как-то уложить в голове интервью с Виктором Симаковым, как я стал свидетелем случайного разговора двух преподавателей английского. «Ей предстояло как-то пройти с пятым классом биографию Лермонтова, – рассказывает за столом одна учительница историю о коллеге, учителе литературы. – Но разве им будут интересны все эти даты?» Я напрягаюсь в ожидании. «И тогда она изучила, какие книги дети любят читать в пятом классе. Оказалось, что популярнее всего среди школьников «Гарри Поттер». Посидев с книгой несколько вечеров, она выписала сквозные темы: неспособность выразить свои чувства, трудности в отношениях с родителями, «полукровки» и «грязнокровки». Затем вернулась к биографии Лермонтова и шаг за шагом находила схожие моменты. Следующий урок начался с фразы: «Ребята, жизнь Лермонтова – это же Гарри Поттер». И все прошло на ура». «Как зовут преподавателя?» – вскрикиваю я, опрокидывая за собой стул. «Евгения Рябова», – говорят мне в ответ. Минуту спустя я ищу в школьном телефонном справочнике контакты на букву «Р».

Мне представлялось, что это будет умудренная опытом женщина, которая прошла через огонь, воду и медные трубы на пути к пониманию детей. Но я встретил 30-летнюю девушку, которая прервала мой вопрос, как она придумывает такие вещи, фразой: «Я по-другому не умею. Иначе зачем вообще преподавать? Мне интересно найти способ передать детям то, что я считаю важным. Вот все учителя говорят, что Пушкин великий. А что именно в нем великого? Всех детей от русской классики тошнит. Поэтому мне очень хочется, чтобы дети посмотрели на Пушкина моими глазами, а я – их. Еще во время учебы в пединституте мне казалось, что самая важная цель учителя – заразить: знанием, энтузиазмом, любовью».

Эпизод про Гарри Поттера – не единственная иллюстрация филигранной упаковки содержания. Евгения говорит мне, что, выстраивая урок, всегда следит за реакцией детей. «Я преподаю еще и русский язык, и когда я просто рассказываю детям о правилах написания, они смотрят в окно или пытаются украдкой достать телефон. В такие моменты я что-то придумываю, чтобы они были вовлечены, – рассказывает Рябова. – Это гениально делает Сергей Волков, например, переводя биографию Пушкина в плоскость их личного взаимодействия. «Представьте: 19 октября, молодые ребята – как вы. Двадцатилетний Пушкин думает: кто из нас, выпускников, умрет последним? А мы сейчас, сидя в этом классе, можем так подумать? Кем мы станем в будущем?»

Последний урок русского Рябова начала с фразы: «Мы больше не будем ездить на экскурсии всем классом». «Как это? Почему?» – поразились внезапно свалившемуся на них знанию дети. «А теперь сравните, – продолжила Евгения. – «Мне сказали, что мы больше не будем ездить на экскурсии всем классом», «Мне кажется, что мы больше не будем ездить на экскурсии всем классом», «К сожалению, мы больше не будем ездить на экскурсии всем классом». Сегодня мы с вами проходим вводные слова». «Это был крючок, – объясняет Рябова. – Такой же я использовала сегодня, когда рассказывала детям о повелительном наклонении. Ни слова не говоря, я просто закричала на девочку: «Аглая, выйдите из кабинета!» Весь класс замолчал в ужасе. «Видите? Когда вы только могли бы что-то сделать, но не сделали – это становится условным, а не повелительным наклонением». Ты «хватаешь» детей фразой, которая сразу привлечет их внимание, и произносишь ее максимально серьезно. А потом объясняешь, как твои слова относятся к уроку».

Урок Евгении Рябовой

«Современный русский в школах – это моя боль, – продолжает Евгения. – Он максимально оторван от реального использования языка. Школьная система образования как будто делает все для того, чтобы человек считал скучным умение писать тексты и письма. Ощущение, что мы разговариваем в жизни на одном языке, а пишем на другом, и только канцеляризмами. «Госы» прописаны замечательно, но на выходе происходит расхождение идеала и экзамена. И мне очень хочется это изменить. Потому что современная норма русского зародилась в середине XX века, а язык – это постоянно меняющаяся живая структура. Это как язык программирования: ты не поставил пробел, и компьютер посчитал это ошибкой. Точно так же при общении с человеком: ты высказал мысль, а собеседник тебя не понял. Но ты этого не узнаешь, потому что человек – в отличие от компьютера – не даст тебе немедленной обратной связи. Мне хочется, чтобы дети могли грамотно написать поздравление или открытку. Потому что все успешные люди умеют пользоваться языком».

«Идеальный Лотман» – так Рябова описывает свой образ хорошего преподавателя. Университетский профессор, с которым можно отправиться в поход и петь с ним вместе под гитару песни, но при этом ни у кого не возникнет мысли обратиться к нему на «ты». Этот преподаватель не говорит, как себя вести, не запрещает, не одергивает тебя, если ты делаешь что-то не так. Он сам ведет себя так, что тебе хочется его копировать. «В конфликтных ситуациях важно, как сами взрослые соблюдают правила, – говорит Рябова. – Если дети видят, что один учитель пожурил их за телефон, а другой прошел мимо и не заметил – они понимают, что им все можно. И здесь наш, учительский прокол в том, что мы не едины в желании быть строгими там, где это действительно нужно. За 40 минут урока преподавателю тяжело раскрыться как человеку. Вот почему сильно помогают походы, выезды, любые совместные мероприятия. Дети видят, что ты – взрослый товарищ, который решает настоящие жизненные проблемы. И, узнавая тебя с другой стороны, они начинают тебя больше уважать. Когда ты на глазах учеников смог организовать сложную поездку и за всем уследить, то даже двоечники думают: «Раз он такой хороший, чего я так плохо учусь?» После этого Рябова со смехом добавляет: «Пусть и хватает их ненадолго».

В этот день я попаду на встречу родителей десятиклассников с преподавателем английского, где одна мама будет возмущаться, что в школе стало «слишком много свободы». Чуть позже несколько преподавателей мне признаются: выработанная годами привычка ждать, что тебе скажут «как правильно», настолько сильна, что многие дети уже не могут учиться иначе. «На последнем Хэллоуине случилось кое-что удивительное, – рассказывает мне Рябова. – Дети очень долго просили меня «показать злую учительницу». Они так умоляли, что я в конце концов закричала: «Ну-ка сели все!!!» Из-за этого одна девочка чуть не упала со стула. Но остальные были… в блаженстве. Зажались, молчали, но – ликовали. Улыбаясь, они зашептали друг другу: «Наконец-то все нормально!» У нас даже были потом споры, когда я говорила детям: «Ну не надо же так строго с вами разговаривать». «Надо!» – отвечали они мне. Некоторые специально просили быть с ними жесткими. Один мальчик в классе так и сказал: «В школе должны разговаривать так, и со мной нужно именно так». Он просит быть с ним строгим, потому что так лучше понимает материал». И как, получается? «Нет, конечно, – звучит от моей собеседницы в ответ. – Я не верю в свою «Марьиванну». Поэтому, наверное, тот мальчик думает, что я слабая».

Мой младший брат доводил маму до истерики своим нежеланием брать книги в руки. Стоило ему пройти обязательный для подростка этап увлечения фильмами ужасов, как он выяснил, что мистика есть и в литературе. В 14 его первым открытием стал Эдгар Аллан По, чуть позже – Говард Лавкрафт и Алистер Кроули. Сейчас брату 19, и он пришел к совсем другой литературе. Когда мы виделись в последний раз, он перечитывал «Мы» Евгения Замятина и закончил за полгода 30 книг. В его личном списке литературы сейчас числится еще 57. На журналистских планерках мы с коллегами часто проговаривали как мантру: важно не что, важно как. И глядя на то, как преподается сегодня литература, я убеждаюсь – сделать что-то с извечной проблемой «они ничего не читают» в наших собственных силах. Все, что для этого нужно? – подобрать недостающий ключ… и читать запоем самим.

«Преподаватель не говорит тебе, как себя вести. Он сам ведет себя так, что его хочется копировать».

Евгения Рябова

То, что даже самый скучный предмет можно сделать интересным, я убеждаюсь на следующем уроке. Где прямо на моих глазах разгорится нешуточная историческая драма.

13:20

«Не дайте невнимательности убить свои знания»

Щелкает секундомер. На доске висят плакаты с надписями «социализм», «либерализм» и «консерватизм». «Учитывайте, что у вас всего шесть минут на обсуждение и мы в это время будем ненавидеть друг друга», – сообщает ученикам 24-летний учитель истории Тимур Малкаров. Посетить урок самого молодого преподавателя школы мне посоветовали сами ученики. Я попадаю сразу же на дебаты по теме «Политические движения», в которых распалившиеся старшеклассники делятся на противоборствующие лагеря по пять человек.

Мерный гул прерывает выкрик социалистов: «Упраздняя классы, мы уменьшаем возможность ошибок человеческого фактора. Какие у вас предложения, либералы?» Нависая над столом, либералы предлагают обеспечить равные права и освободить человеческий дух. Последнее звучит так витиевато, что даже преподаватель уточняет: «Как вы собираетесь это сделать?» «Победим на выборах, объявим конституцию!» – объясняют либералы. 

 Шесть минут стремительно подходят к концу. Краем глаза я замечаю, что преподаватель смеется и явно получает огромное наслаждение от того, что ученики спорят друг с другом, окончательно войдя в образы правящей элиты. Одна группа не выдерживает и уходит обсуждать политические вопросы в коридор. Причем, как я слышу, школьники действительно продумывают аргументы.

Все происходящее становится похоже на предвыборные дебаты. «Разве человек с другим чином может управлять людьми? – спрашивает один из социалистов. – Мы говорим про равные возможности для всех!» «И возможности других людей!» – тут же вскакивает сидящая рядом с оратором девочка. «Войны, кровопролития… Страна устала! Разве вам самим это не надоело? Мы только что проиграли в Крымской войне. Будущие поколения скажут нам спасибо за наши решения!»

Урок окончен. Приз – высший балл – достанется только одной из групп, и Тимур пока еще не решил какой. «Главное – не дайте невнимательности убить свои знания», – сообщает Тимур всем напоследок. Позже я узнаю, что раззадоренные ученики продолжили дебаты даже на следующем уроке географии.

«По задумке дети должны были понять, в чем заключается повестка, цели, сильные и слабые места разных политических движений, – говорит мне после урока Малкаров. – Я мог бы просто выйти к доске, все им рассказать и дать список вопросов, на которые они должны ответить. Но так у них появилась цель. Как хищники, они будто почуяли кровь оттого, что им самим важно найти информацию. Одно дело, когда ты просто услышал и запомнил, и другое – когда эта информация нужна тебе прямо сейчас. По моему опыту, так школьники находят намного больше, чем я дал бы им на уроке».

Ученик Андрей настолько вошел в образ, что вышел к доске рассуждать о феномене свободности. «Сколько бы вы ни играли в свой либерализм, а у вас на Западе все равно существует чудовищный антагонизм классов, – сходу заявил он группе одноклассников-либералов. – У нас в России существует феномен свободности: вне зависимости от социального положения все стоят в одной церкви и слушают проповедь». Как вам? Запалом старшеклассников был впечатлен даже их преподаватель. «Такие вещи обычно обсуждают в университете», – сказал мне Тимур.

«Формат дебатов идеален для обсуждения вопросов, где есть несколько точек зрения, – объясняет Малкаров. – Дети всегда выступят за любой интересный формат». От самих школьников я знал, что Малкаров может накричать, выставить за дверь или поспорить – то есть сделать все, что и любой другой учитель в школе. Откуда же берется такое особенное доверие? «Все просто: в границах с учеником важно, чтобы не чувствовалась тирания сильного над слабым, – говорит мне Тимур. – Я никогда не выставлял никого за дверь, потому что у меня плохое настроение или я злюсь. У меня всегда было осознание, что я все делаю правильно. И если ученику кажется, что я поступил несправедливо, мы всегда могли это обсудить. Например, если ученик категорически не хочет участвовать в происходящем на уроке. Есть одна установка, которую мне привили в боксерской секции: не страшно, если кто-то что-то делает неправильно. Страшно, если халявят и не делают ничего».

«Любые трения в классе можно решить разговором по душам, – продолжает Малкаров. – Просто важно, чтобы это была искренняя беседа, а не подделка. Настоящая любовь к детям – это не сюсюканье. Если ты придешь к ребенку и скажешь: «Дружище, я тебя очень люблю, но ты мне сегодня надоел», он воспримет это адекватно. Никто не будет обижаться, если почувствует, что ты делаешь что-то для него. Именно поэтому у меня сложные отношения с книгами по методикам преподавания: мне кажется, в них слишком много лишнего. Все они как будто написаны пожилым человеком, который в своей жизни общался с детьми в последний раз 20 лет назад. Этот старик рассказывает, как воспитать ребенка, который существует только в его голове. Ну зачем писать огромные статьи по медиации и урегулированию конфликтов? Просто поговори с ребенком без ограничивающих тебя шор. Забудь про фразу «Методологически так общаться неправильно». Поговори с ним как с человеком, и никаких проблем не будет. Я признаю, что книги по детской психологии нужны. Но мне кажется, что душевный разговор с человеком даст в тысячу раз больше, чем любая методика».

Во время написания книги я не раз становился свидетелем, как преподаватели ради эксперимента заменяли воспитание душевным разговором, и каждый раз это давало удивительные результаты. Причем такие истории возникали и за пределами школы: оказалось, что у абсолютно каждого моего собеседника есть свое, личное воспоминание. «У меня есть для вас одна история, – сказала мне однажды во время разговора девушка. – В 15 лет я ненавидела уборку. Возвращаясь домой после школы, я раздвигала локтями горы мусора и между ними комфортно сидела с тетрадкой. Из-за этого мы постоянно ссорились с мамой, которая требовала, чтобы я убирала свою комнату. И однажды мама встретила в вагоне метро мою учительницу из начальных классов. «Как ваша дочка? – спросила учительница и, вспомнив про мой возраст, уточнила наперед: – Ссоритесь?» «Ссоримся, – признала моя мама. – Она вообще не хочет убирать комнату. Живет в полном бардаке». – «А вам не кажется, что это вы хотите, чтобы она жила в порядке, а ее прямо сейчас все устраивает?» – спросила учительница. И рассказывая мне эту историю, мама призналась, что потом всю дорогу от метро до дома размышляла: а ведь действительно, это она хотела, чтобы ее дочь занималась за чистым столом, складывала вещи стопкой в шкаф и аккуратно раскладывала на полке своих кукол – на случай прихода гостей. С этого дня мама перестала мне что-либо говорить по поводу уборки. Постепенно у нас наладились отношения. Но самое главное, что в какой-то момент я поняла, что теперь сама по себе, никто больше не несет за меня ответственность. И мне вдруг перестало нравиться, что у меня не хватает места на столе и ничего никогда не найти». Рассказавшей мне эту историю девушке сейчас 25 лет. И в своем доме она проводит уборку дважды в неделю. 

«Одно дело, когда ты просто услышал и запомнил, и другое – когда эта информация нужна тебе прямо сейчас».

Тимур Малкаров

«Столько революций произошло в истории педагогики, и каждый раз говорят: «Вот эта методика точно сработает», – возвращает меня к школьным будням Тимур. – И что в итоге каждый раз остается? Только увлеченный своим делом преподаватель и его ученики. Все. Остальное – лишь декорация».

Чтобы проверить эту теорию, я отправляюсь на свой следующий урок истории – и снова у молодого преподавателя.

14:10

Урок истории Разночинцы выходят к доске

Дети заходят в кабинет, учительница тут же вручает им мяч и делит всех на четыре группы. «Первая команда придумывает правила и никому их не сообщает. Ваша цель – победить всех, – говорит классу преподаватель истории Ксения Баранова. – Вторая команда играет против первой, но берет в свой состав участников из третьей и четвертой, причем может ими управлять. Половина третьей команды присоединяется к первой или второй. Вы, как и остальные, узнаете правила только при их нарушении. Вы не можете забивать мяч, но можете помогать другим. Наконец, четвертая команда: вы можете делать что-то, только если вас об этом попросят».

Игра начинается не на жизнь, а на смерть. Спустя три минуты учительница сорванным голосом спрашивает, как дети себя ощущают. Справедливо все устроено или нет? Лучше, когда правила знает один человек (например, учитель) или целая группа? Дети жалуются на дискомфорт и дружно соглашаются, что лучше, когда все в равных условиях – если уж не знать правила, то сразу всем. «А теперь представьте, что когда-то была страна с такими же правилами игры и вы в ней живете. Она называлась Древний Рим», – сообщает детям Баранова. 

  Патриции, которые придумывают законы. Плебеи, которые не знают законов, по которым их судят. Женщины, которые не могли голосовать или влиять на политику. И рабы, которые могут сделать что-то, только если им прикажут. Теперь детям нужно сделать главное: придумать лозунг, с которым они выйдут от своего сословия на митинг.

Это не обычное начало урока, потому что обычно занятие у Ксении стартует с картинки и вопроса. В первые секунды внимание школьников удерживается нагромождением странных, на первый взгляд не связанных друг с другом символов. И только в процессе дискуссии и догадок они вместе с преподавателем раскрывают настоящий смысл изображений.

Уже на следующем уроке истории на доске появится архивная черно-белая фотография полуразрушенного памятника, изображение календаря с датой «1 марта 1959 года» и обложка сочинений Чернышевского «Что делать?». Сразу при входе в кабинет школьники обнаружат на своих партах таинственные символы: «1Б», «М6», «Р3»… «В расположении этих символов нет никакой логики, так что об этом пока не думайте, – сообщает Баранова сбитым с толку, но явно увлеченным квестом школьникам. – Кто скажет мне, что означает «Р»?» «Рэперы?» – неуверенно уточняет один из учеников. «Есть еще версии?» – спрашивает Ксения, и в ответ звучит «Разночинцы». «Напомните, кто это? Люди из разных сословий, хорошо. Кто-нибудь что-то добавит?» Пару догадок спустя выяснится, что школьники за столами – это крестьяне, дворяне, духовенство и разночинцы.

«Какая теперь задача? Все очень просто, – говорит Баранова. – У вас есть сословие. Вы знакомы с реформами и понимаете, что они были направлены на изменение существующей жизни в обществе. Знаете, что были определенные вызовы, которые стояли перед Александром II, и он так или иначе пытался с ними справиться. У вас есть 12 минут, чтобы охарактеризовать свое сословие до и после реформ. Помните мем «ожидание / реальность»? Примерно то же делаем сейчас. Главная точка для нас – 1861 год, который начинает эпоху великих реформ. Чего люди тогда желали? Что вызывало у них трудности? И как их жизнь изменилась после?»

Ксения перемещается между столами, где на моих глазах завязывается честное обсуждение. «Мещане живут в городах, они свободны. Получается, что они индивидуальные предприниматели?» – уточняет один десятиклассник. «Можно и так сказать», – отвечает Ксения.

Все сословия готовы отвечать и по очереди выходят к доске. Ксения предупреждает, что у каждого – две минуты и три пункта, по которым нужно выстроить речь: «до», «после» и «лозунг». «В результате нам всем придется решать судьбу народа, выбирая счастливых или несчастных», – объявляет Баранова. Крестьяне выходят, вкратце обозначают свою позицию и объявляют лозунг: «Жить без долгов». «У нас появилась группа самопровозглашенных крестьян. Саша, что ты хочешь добавить?» – «Раньше было лучше», – грустно констатирует самопровозглашенный крестьянин Саша.

Две минуты спустя дворяне призывают: «Верните крестьян!» Мещане жалуются на нехватку рабочих мест, денег и городского самоуправления – и что даже после реформы 1861 года в их жизни ничего не изменилось. «Все считают нас предателями», – жалуется духовенство. «Что ж, у нас получилась любопытная картина, – подводит итог Баранова. – Помните, мещане говорили о том, что после городской реформы самоуправления их положение не изменилось? Теперь посмотрите снова на изображения, с которых мы начали урок. Александр II установил в Нижнем Новгороде памятник тысячелетию российской государственности. Он считал себя продолжателем многовековой истории. Как называется политический курс, когда мы хотим сохранить жизнь такой, какой она была раньше?» «Консерватизм», – говорят в ответ школьники. «Верно. Социалисты, коммунисты, революционеры – все они получат широкое распространение после 1861 года. Как и Чернышевский, который в разгар этих событий впервые задаст вопрос о существовании более автономной истории. Все случившиеся затем революции можно рассматривать как продолжение того, что было в 1861 году».

Монумент на фото – фрагмент разрушенного немцами в 1944 году памятника российской государственности. Первое марта – повод для разговора о покушении на Александра II и восьми народовольцах, убивших императора в этот день. И Чернышевский, задающий сакральный вопрос: «Что делать?» Круг замкнулся.

«Меня как педагога интересует аргументация, – говорит мне после урока Баранова. – Я готова принять от школьников даже шуточный довод, но только если они готовы за него бороться. Недавно мы обсуждали культурное наследие Италии, и один десятиклассник пошутил, что фантик от конфеты – тоже объект культурного наследия. «Интересно! Сможешь обосновать?» – тут же спросила я его в ответ. Потому что если идет работа только с датами и текстом, у детей возникает вполне закономерный вопрос: «А зачем тогда нужен учитель?» И здорово, когда ребенок воспринимает тебя как ресурс. Как человека, который может направить или помочь тебе вместе в чем-то разобраться. Ведь каждый аргумент зеркалится в обе стороны. Например, мы обсуждаем XIX век: весь мир поделен между крупными державами. Франция борется за новый внутриполитический режим и отстает от Великобритании. Почему так происходит? Кто принимал участие в порабощении Китая и «опиумных войнах»? Сформулировав факторы, мы можем сказать: «В Великобритании все было стабильно, поэтому англичане активно порабощали весь мир. Италия только укреплялась. А внутри Франции происходили революции, и этой стране нужны были достижения, чтобы добавить денег в казну». И это повод для обсуждения».

Слушая преподавателей, ты никак не можешь отделаться от мыслей об ироничности происходящего в современных школах. Стоит заглянуть в закон «Об образовании в Российской Федерации», и во второй статье можно обнаружить, что «неотъемлемая часть образования – создание условий для формирования и развития личности». Но все, что мы обсуждаем в связи со школой, сводится к тому, что личность в ней безжалостно вытравливают. Вместо нее – стандартизированный набор знаний, умений и навыков.

«Школа – это место опыта и проб, которое позволяет тебе понять и определиться, – говорит Ксения, прежде чем рассказать личную историю. – Я помню, как в детстве на уроке физики нам задали вопрос об условиях, при которых может произойти определенное явление. И я эти условия придумала. В реальности они были другими, и на мою версию преподаватели отреагировали достаточно жестко – так, что никаких ответов мне после этого давать не хотелось. Поэтому хороший учитель для меня – это человек, с которым я чувствую себя в безопасности. Мне не страшно с ним чем-то поделиться, ошибиться или сказать, что мне плохо и неинтересно. Потому что для учителя это тоже может быть ресурсом, чтобы разобраться вместе со мной в теме. Для меня педагог – это человек, равный ученикам, но при этом модератор беседы». И еще, как я выясню на уроках Барановой, «гарант правил, а не самовержец». «Самая верная установка – когда правила действуют и для учителя, и для ребенка, – говорит Ксения. – Такая модель подразумевает сотрудничество между тобой и учеником. Она не связана с личным отношением, когда ты прощаешь что-то только своим любимчикам. Если ты пообещал кому-то поставить единицу – ее нужно поставить. Есть правило, ничего личного, мы так договорились и не обсуждаем справедливость решения. Я как учитель – участник процесса, но я его навигатор, и я знаю, куда мы идем». 

«Школа – это место опыта и проб, которое позволяет тебе понять и определиться».

Ксения Баранова

В книге «Школа будущего, построенная вместе с детьми» Александр Тубельский писал, что учитель и школьники вместе ищут ответ на главный вопрос: «Зачем я это делаю?» Педагог «стремится помочь ребенку прийти к самому себе, найти себя в мире и культуре и научить делать себя понятным для других». Все, что придумывает Ксения Баранова, – результат школы, которая была у нее самой, и преподавателей, которые были понятны ученикам. «Мы называли учителей по именам, а вплоть до восьмого класса у нас были «пакетные уроки» с единой темой, которая объединяла другие занятия, – говорит Баранова. – Учителя часто что-то придумывали. Например, на уроке словесности мы писали сочинения, состоящие только из слов на определенную букву. Или мы складывали случайно подобранные существительное и прилагательное, и получившаяся фраза – наподобие «шелуха ног» – становилась темой эссе. Мы относились к преподавателям как к людям. И говоря про взаимоотношения со школьниками, мне кажется важным, что они воспринимают тебя как человека. Потому что самое интересное в работе с детьми – это слепок будущего взрослого, который ты видишь уже в первом классе. Черты, которые «выстрелят» гораздо позже. И когда понимаешь, что в твоих руках возможность этот слепок менять, ты не можешь не думать об ответственности».

14:50

Встреча

Проведите эксперимент: начните разговор о школе с подростком на равных. Да, звучит до неприличия банально. Что значит «на равных»? По пути на встречу со школьниками в библиотеке я и сам размышлял об этом.

Одиннадцать человек смотрели на меня в ожидании. После четырех уроков подряд журналист с пачкой вопросов вызывает разве что усталое любопытство.

Я ведь уже проходил через это. В каждой школе во время своего путешествия мне приходилось выходить к доске и рассказывать о себе – зачем я тут и чего хочу. Но только через несколько месяцев я понял, после какой фразы в глазах учеников зажигался огонек понимания: «Я посещаю школы, которых никогда не было у меня самого». У меня, как всегда, был только один инструмент: искренность. Когда ты не пытаешься заискивать («я-тоже-был-молодым») или говорить с высоты своего опыта. Ты просто делишься собственным интересом. «У меня есть для вас длинная версия того, почему я здесь, – и короткая. Какую вы хотите услышать?» – спрашиваю я. «Расскажите длинную», – не сговариваясь, отвечают школьники. 

 И я рассказываю. О том, как подростки жаловались мне, что узнают информацию быстрее, чем ее могут дать преподаватели, и о том, что на них уже не действуют приемы, которые работали с предыдущими поколениями. Моя мама пыталась испугать младшего брата пыльной страшилкой «не выучишься – пойдешь дворником» и необходимостью «определиться с будущей профессией». В ответ брат молча развернул к ней ноутбук с историей о 65-летнем американском риелторе, который изобрел приложение для смартфона и разбогател за одну ночь. «Мама, этот человек нашел свое призвание в 65. Почему я в 16 должен знать, чем буду заниматься всю оставшуюся жизнь?» – спросил он. Мама не нашлась что ответить.

Рассказываю о том, что не верю в понятие «творческое развитие», потому что все дети хотят познавать и исследовать мир. Ровно до тех пор, пока не идут в место, которое для этого и предназначено. И вдруг родители этих любознательных и любопытных детей жалуются, что их ребенку не интересно ничего, кроме телефона (или – дословно от одной мамы – «помогите, моего ребенка за год научили ненавидеть все, что он до этого любил»). О том, как во взрослом возрасте я начал встречать людей, которые помнили своих школьных преподавателей, и был удивлен, насколько сильным может быть влияние других людей на тебя. О том, что сам прошел три школы, которые мне казались угревой сыпью – «нужно просто перетерпеть, это случается со всеми, пройдет само». И о том, как год ездил по учебным заведениям в разных странах мира, чтобы ответить самому себе на вопрос, для чего нам сейчас нужна школа. Оказалось, что этот вопрос не смешной и наивный, а самый главный и самый пугающий во всей системе образования. Все встреченные мной преподаватели и директора сами над ним размышляли, и наши разговоры на тему «Школа в эпоху Google и домашнего обучения» могли идти часами. Наконец, о том, что я хочу услышать их – тех, кого мы так редко спрашиваем о том, какой действительно должна быть школа. 

Подростки дают советы взрослым

Проведите этот эксперимент, потому что – я уверен – вы поразитесь не меньше меня. Как только сидящий перед вами подросток увидит, что вам действительно интересно, вдруг откроется потайная дверь. Внезапно он поменяется в голосе и с нарастающей уверенностью начнет говорить о нелогичностях в системе образования, которые уже не замечаем мы, взрослые. Разбирая записи наших разговоров, я пойму, что монологи детей фактически не придется редактировать. Вот что такое настоящий диалог на равных, из которого вы, скорее всего, унесете куда больше, чем они.

«Я всегда мог красиво себя подать, и не более того, – говорит мне десятиклассник Матвей. – И хотя я прекрасно это понимал, до недавнего времени не было стены, о которую я бы ударился. Не было ничего, про что я мог сказать: «Для меня это сложно». Даже в школе я практически не появлялся: сдавал контрольные и уходил. На первом уроке литературы у Анастасии Николаевны Серазетдиновой я написал сочинение с огромным количеством деепричастных оборотов, красивых эпитетов и отсылок. И все это она разнесла. Мне сказали, что в этой работе «нет меня и нет смысла». Я был потрясен. Внезапно стало понятно, что мои предыдущие уловки больше не прокатывают и мне придется расти».

Я спрашиваю у подростков, что их по-настоящему раздражало за десять лет учебы в разных школах.

«Абсолютное непонимание со стороны учителей, – почти не задумываясь, говорит десятиклассница Катя и, опережая мой вопрос, продолжает: – Я не про учебу, а про отношение к личным проблемам. Школа как институт не настроена на личностный рост. Учителей не касается твоя жизнь, она им просто неинтересна. Для какого учителя будет аргументом то, что тебе «морально плохо»? В таких случаях преподаватель обычно просто уходит от темы, ведь у него нет времени на личные разговоры».

«Мне очень не нравились две вещи, – говорит Филипп. – Первая – учителя вообще не понимали, какие мы. Они просто паковали и выпускали классы, как на заводе. А второй огромный минус – то, что можно было «проскочить», не сдав огромное количество предметов. Хорошо списал? Вперед, в добрый путь. У учителя больше не возникнет к тебе вопросов».

С каждой минутой наш разговор становится интенсивнее – словно мы вместе пережили очень важный опыт, но только сейчас, цепляясь за истории друг друга, начинаем восстанавливать его в памяти. «В школах видно, что у учителей нет мотивации стараться для детей, – говорит Соня. – Одна учительница нам так и сказала: «Я пошла работать преподавателем 20 лет назад, потому что школа была во дворе моего дома. А потом уже не смогла уйти». Матвей выносит вердикт: «Учитель, который не может сказать, что быть учителем круто, – это не учитель».

«Думаю, у каждого был момент, когда ты закончил контрольную раньше времени и захотелось почитать или порисовать, – говорит Филипп. – Однажды я сдал работу по физике и начал читать под партой «Северный марш» Андрея Белого. В какой-то момент я моргнул… а книги в моих руках больше не было. Встретившись взглядом с учительницей, я услышал: «Ты сейчас идешь к директору». Из-за книги, которую я читал. У нас была долгая беседа, причем у преподавателей не было никаких аргументов – они просто говорили, что наш класс расформируют. Можно ли вот так запрещать стремления человека?»

Через пятнадцать минут я, почти утонув в мягком кресле, понимаю, что могу молчать и не мешать монологам школьников.

«Мне кажется странным, что учителя в школе позволяют себе доводить до слез учеников. Ведь мы такие же люди, как они, просто младше, – говорит Катя. – Они могут заставить нас чувствовать себя некомфортно или вызвать родителей из-за какой-то ерунды. Меня однажды вызвали к директору за то, что я пришла в школу без пиджака».

«На моих глазах сверстников начинали обвинять по совершенно дурацким причинам, – говорит Варя. – Но, даже ругая за серьезные проступки, учителя делали это в совершенно непотребной форме. Ведь ученик не может дать тебе отпор. Нам не говорят «Развивайся в эту сторону», нам говорят «Ты во всем виноват».

«Я часто слышала фразу: «Старших надо уважать», – говорит Варя. – Но я думаю, что человека нужно уважать не за то, сколько он прожил, а за то, кем он является. Уважение зависит от поступков».

«Преподаватели очень много уделяют внимания тому, что может произойти, – но этого не происходит. Учительница по русскому клялась, что я никогда не сдам русский больше чем на пять баллов. Знаете, на сколько я его сдала? На тридцать шесть. Недавно я встретила ту учительницу на улице, и она сказала мне: «Молодец, я всегда в тебя верила».

«Я никогда не слышал от преподавателей фразу: «Ты не один, мы решим это вместе». При общении с учителем всегда возникает чувство, что это его школа, его класс и он сам решает все».

«Мне часто говорили: «Если у тебя не будет высшего образования, ты будешь никем». Но я знаю, что если не поступлю, то сначала поработаю официанткой, а потом все равно стану учителем. Для меня важно, чтобы дети в сложных реалиях все равно учились с удовольствием. Я очень хочу… чтобы не было такого, как со мной».

«Да, в нынешней школе очень мало уважения к детям, и это взаимно. Подростки, как и все люди, не могут нормально относиться к тем, кто не уважает их».

«У нас в прошлой школе была девочка, которая пришла на урок со значком ЛГБТ и нашивками. После этого у нее начались жуткие разборки с директрисой. Ту девочку довели до слез и обвинили в пропаганде гомосексуализма. Потом это дошло до ее одноклассников, и в итоге девушку затравили». 

 «А можно точку зрения бывшего хулигана? – внезапно спрашивает меня Филипп. – У нас в классе был парень, который ни с кем не мог найти общего языка. Я мог бы ему помочь, но в школе уже сложилась хулиганская атмосфера, а я не захотел выходить из толпы. И я этого парня бил. Довел до того, что он однажды заперся в туалете, а учительнице пришлось пойти за ножиком, чтобы вскрыть дверь. Сейчас, оглядываясь на свои поступки, я не понимаю, почему учителя просто не сказали мне, что выделяться из толпы и иметь свое мнение – это нормально. Учитель должен всегда замечать, что в его ученике происходит внутренний конфликт. Если это вовремя заметить, то потом можно избежать многих внешних конфликтов».

Мы расходимся, перебивая друг друга и договариваясь на новые встречи. «Я бы так хоть каждый день разговаривала», – признается Варя, и я стараюсь не выглядеть слишком радостным. «Вообще мне кажется, что никогда не будет довольных школой, – говорит мне перед уходом Филипп. – Я думаю, что новое поколение будет говорить то же самое про нас. Только в другом контексте».

В коридоре второго этажа пятиклассники с хохотом пытаются обыграть друг друга в настольный футбол. Даже к вечеру здесь все еще жутко громко и почти запредельно близко. Когда в России стали появляться школы, больше похожие на штаб-квартиру Google, чем на классическое учебное заведение, стали появляться и вопросы: это и есть будущее образования? Или, скорее, образовательный эксперимент – как и попытка уйти от классно-урочной системы? И главный вопрос: к чему это все приведет?

Ответ на него я получаю через несколько минут. 

15:10

Немного о важности туалетов

«Знаете, какая фраза меня всегда удивляла? «Школа готовит нас к реальной жизни». Что значит «готовит»? А 11 лет учебы – не жизнь? Из-за такого подхода многие школу заканчивают, а жить так и не начинают. Они говорят: «Я сейчас на этой нелюбимой работе денег заработаю, а потом займусь творчеством. И заживу!» Или: «Ничего, еще немного с этим человеком в отношениях побуду, а потом встречу свою настоящую любовь. И будет жизнь!» Или: «Вот куплю эту машину – и стану счастливым». Такие идеи формируются на этапе школы. Вот только очень часто бывает, что жизнь нас все время отвлекает от важного, а потом внезапно… заканчивается».

Наш разговор с основателем «Новой школы» Юлией Вешниковой проходит под саундтрек из легендарной лекции Кена Робинсона «Почему школы убивают креативность?». Ее в этих стенах регулярно повторяют на вмонтированном в стену экране – очевидно, для тех, кто забыл, зачем приходить в одно и то же здание в течение многих лет. «Очень часто дети на вопрос, как устроен твой день, отвечают: «До обеда у меня школа, а дальше – жизнь». Но ведь школа – это полдня минимум, – продолжает Вешникова. – Посчитайте, сколько будет шесть часов умножить на одиннадцать лет? Я думаю, что все должно быть наоборот: школа должна научить ребенка качественно проживать каждый миг. И окончив ее, они смогут ценить то, что у них есть».

Разговор с Юлией Вешниковой

Еще в детстве Юлия Вешникова замечала в учебном процессе огромное количество нестыковок – главным образом потому, что происходящее на уроках было сильно оторвано от реальной жизни. «Мне, ребенку, было не уловить ту «целостную картину мира», о которой сейчас так модно говорить, – рассказывает Вешникова. – В какой-то момент я поняла, что химия, физика и биология связаны и порой мы проходим одно и то же, просто с помощью разных дисциплин. Но заметьте: само слово «проходим» означает, что мы проходим мимо, а не изучаем».

Желтые фонари зимой, мрак раннего утра, ядовитый белый свет в окнах кабинета математики, напоминающий больничный коридор. Примерно так Евгений Гришковец описывал свой ежедневный поход в школу. Произносишь вслух и вдруг понимаешь, что мы все, самые разные люди, разделяем одинаковые воспоминания. Словно коллективная галлюцинация, которую вспоминаешь с иронией, как дурной сон. «Да, я прекрасно помню это ощущение: ты идешь в учреждение, в котором к тебе относятся как к винтику, – говорит Вешникова. – В столовой тебе кидают на тарелку холодные несъедобные сосиски, а в туалет невозможно зайти из-за чудовищного запаха. Все вокруг – сплошное неуважение к человеку. Как мы хотим, чтобы дети во взрослой жизни уважали других, если они растут в обстановке, где их не уважает никто? Говорят, что театр начинается с вешалки. Я считаю, что школа начинается с туалета. Кроме шуток. В них должны быть человеческие условия».

Ремонт в уборных, спортивном и актовом залах – первое, что Вешникова сделала в проекте реформирования 261-й школы несколько лет назад. «Я оканчивала университет в начале 90-х, когда люди просто выживали в поисках своей профессии. Советский Союз развалился, тема призвания была загублена, а о понятии «миссия» вообще никто не думал, – рассказывает Юлия. – Понемногу общество стабилизировалось, и у ряда людей появились мысли на тему самореализации. Поездив со своей трехлетней дочерью по разным дошкольным учебным заведениям, я увидела, что рынок образования не просто беден, он в плачевном состоянии. Больше всего меня поразило, что ничего не поменялось с тех пор, как я окончила школу. Когда ты работаешь в бизнесе, особенно в международных компаниях, у тебя расширяется восприятие, ты видишь, как живут и работают люди в разных странах. И тут я оказалась на «городском педсовете», собрании учителей и директоров Москвы. Слушая разговоры собравшихся, я в какой-то момент повернулась к своему знакомому и спросила: «Это не постановка? Сейчас ведь 2006 год. Они это все всерьез?» Лексика, лица, обсуждаемые учителями вопросы – все было таким же, как во времена моей учебы в школе».

Государственная школа № 261 не была коррекционной, но была «на грани», как называет ее Юлия. Со всего района в нее стекались дети, которые не могли учиться в других учебных заведениях. Они приходили в школу с пивом, курили, а разговаривали исключительно матом и глаголами-связками. За два с половиной месяца летних каникул Вешникова и Никита Мишин вместе с группой людей закончили капитальный ремонт здания, открыв школу 1 сентября. Вместо того чтобы привести новых сотрудников, они предоставили работающим в школе учителям полный карт-бланш. Буквально: можно было придумать что угодно, чтобы сделать школу живой. И вот тут началось самое интересное. «Одна из моих самых любимых историй связана с кабинетом биологии, – говорит Вешникова. – Мы предложили всем педагогам новые условия. За наши деньги – абсолютно любой их каприз, но при этом надо будет работать. Выяснилось, что большая часть людей работать совершенно не хочет. Я попросила учительницу биологии написать список всего, что ей хочется увидеть в классе. В моем воображении в кабинете можно было расставить цветы, микроскопы, вольеры с морскими свинками, аквариумы с черепахами и рыбками. Через два дня учительница принесла мне заявку, где на листе А4 было только одно слово: «Принтер». Я посмотрела на нее и спросила: «Послушайте, вы серьезно?» На что учительница мне ответила: «А принтер правда можно? Мне больше ничего не нужно. Я бы детям распечатки раздавала».

Ровно через год почти весь преподавательский состав школы вернулся из отпуска и коллективно положил на стол директора школы увольнительные. «Все жалуются на то, что в образовании не хватает денег. Это на самом деле неправда. В действительности не хватает людей, – говорит Юлия. – В 261-й школе почти все учителя были в возрасте и с большим стажем. Но в два часа дня здание уже было пустым. Преподаватели шли заниматься своими делами, внуками, репетиторством. Им не нужны были никакие премии. Поэтому ничего не изменится, если «залить» все школы деньгами. Такое временное решение только еще больше обнажит проблему «безлюдья».

Подойдя к образованию с точки зрения бизнеса, Вешникова пришла к выводу, что менять всю систему не только бесполезно, но и не нужно. «Идея была в том, чтобы найти требующие ремонта узлы и создать систему решений, которую можно переносить в любые другие школы, независимо от размера кошелька, – говорит Юлия. – Что-то делать с меньшим масштабом, что-то – с большим, но главное – менять принцип». Насколько удалось создать эту систему, лучше всего показывает история. Через неделю после массового увольнения учителей в 261-й школе появился новый штат преподавателей. Через три года на 24 места в первом классе поступали 169 детей. А сама школа стала вдвое больше: на момент ухода команды фонда «Дар» в ней училось уже не 218 человек, а больше 400.

«Когда ты понимаешь, как изученное пригодится тебе в жизни, сохраняется осмысленность и интерес. И на этом природном, естественном любопытстве, которое есть у всех детей с рождения, на самом деле можно и нужно «ехать» всю жизнь, – говорит Юлия. – Как его сберечь? Во-первых, дать возможность детям задавать вопросы. Учителю, родителям, другим детям. Сохранить эту привычку, потому что все дети – «почемучки», но уже к среднему школьному возрасту перестают задавать вопросы. Потому что боятся. Потому что их учат молчать. Кстати, часто по причине того, что педагог сам не знает ответа на их вопрос».

«Слово «проходим» означает, что мы проходим мимо, а не изучаем».

Юлия Вешникова

Второе, что, по мнению Вешниковой, важно разрешить делать в школе, – позволять ошибаться. Не позволять делать все, что хочешь, а сделать так, чтобы обратная связь или отметка действительно давали ребенку возможность понять, что и зачем он делает, сколько уже изучил и что еще предстоит узнать. «Часто идешь по улице и слышишь, как ребенок по телефону отчитывается, говоря грустным голосом: «Нет, мамочка, нам правда сегодня ничего не ставили», – рассказывает Юлия. – И понятно, что с той стороны звучал вопрос: «Какие у тебя сегодня были отметки?» Не «Что ты узнал?», даже не «Как прошел твой день?». И если отметки так себе, то после такого разговора уже и жить не особо хочется. Точно так же родительские собрания в их сегодняшнем виде, с публичной поркой детей, – это неуважение к личности ребенка и родителя. И, в общем, педагога, который расписывается в собственной беспомощности. Поэтому начинать нужно всегда с уважения к себе. Очень часто мы видим, что когда у человека отсутствует уважение к себе, он не уважает и других».

Но как говорить с родителями об уважении к своим детям? Как найти язык, который поможет пробить «броню», с которой встречают любые подобные разговоры учителя и многие родители? «Сначала обнять и пожалеть их внутреннего ребенка. Папы и мамы выгорают по понятной причине. Нас учат такому огромному количеству вещей вокруг, а быть родителями – не учит никто, – говорит Юлия. – Считается, что все это умеют. А это не так. Быть хорошим родителем – это круглосуточная работа, без выходных, на всю жизнь. И вот когда ты после этого шага с ребенком разговариваешь как с человеком, когда он понимает, что у него есть право выбора и право на ошибку, он чувствует себя по-настоящему живым».

Через несколько дней на первом этаже школы появится картонная табличка с одной-единственной надписью – вопросом, который Вешникова считает самым главным в жизни человека. Белыми буквами на картонной табличке будет выведено: «Всегда задавай себе вопрос «Зачем?».

15:25

Преподаватель Стэнфорда напуган

Не думайте, что только учителя и родители чувствуют беспомощность в решении вопросов с гаджетами или детской нелюбовью к серьезной литературе. Даже ведущие ученые мира не сразу подскажут вам, что с этим можно сделать.

«Знаете, я удивлен тем, что в России дети хотят читать «Гарри Поттера», а не классику, – это ведь ровно то же, что происходит в США с моими детьми и детьми моих друзей», – говорит мне Роберт Сапольски. Преподаватель Стэнфорда, приматолог и 62-летний автор нескольких бестселлеров признается, что некоторые связанные со школой вопросы заставляют размышлять и его самого. Особенно необходимость оправдать свои действия.

Несколько дней назад класс Сергея Волкова заполнил тесты, где в одной из граф школьники указали плюсы обучающих их преподавателей: то, что к учителям «не привязываешься». В процессе размышлений над этой почти буддийской формулировкой Волков пришел к выводу, что непривязанность к педагогу – преимущество. «Меня это даже радует, – сказал мне Сергей. – Определенная часть людей становится учителями для того, чтобы властвовать над другим человеком. Я недавно изучал анонимный опрос о мотивах прихода в профессию высококлассных хирургов. Одной из самых распространенных причин оказалась: «Когда я держу на кончике ножа сердце другого человека, я чувствую себя властелином». При этом, подпитываясь этой «низовой» энергией, человек может делать огромное количество добра. И тогда возникает вопрос: если хирург честно делает операцию, испытывая жажду власти над пациентом, значит ли это, что он плохой человек? Ведь иначе больному на операционном столе некому было бы помочь. Возможно, сейчас такое количество людей работает в школах, потому что они бессознательно тянутся к молодости. Или неосознанно жаждут манипулировать, быть в центре внимания – я знаю это и по себе. Есть искушение думать, что ты «кормишь» школьников текстами из своих рук. И когда дети пишут о «непривязанности», это значит, что они не хотят меня подпитывать. Я через них получал энергию, а они теперь держат меня на расстоянии. Это очень отрезвляет». Я тогда спросил у Волкова, не потеряет ли он без этой подпитки интерес к преподаванию. «У меня есть и другие способы получать от мира любовь, – сказал он. – А на уроках я всегда найду где с детьми посмеяться и где подколоть». 

 «Вот я не уверен, можно ли считать такое желание быть в центре внимания «плохим мотивом» со стороны учителя, – говорит мне Сапольски. – Есть ли большая разница между «Я счастлив, что эти дети теперь любят Толстого» и «Я счастлив, что помог этим детям полюбить Толстого»? Похожий вопрос долгое время беспокоил философов и биологов: существует ли чистый альтруизм или во всем и всегда присутствует элемент личного интереса? Обычно все приходят к выводу, что второй аргумент правдив. Но тогда возникает следующий вопрос: почему интерес именно в этом? Для меня учительское желание повлиять на ребенка связано с осознанием человеком конечности собственной жизни. Ученые называют это «теорией управления страхом смерти». Это то, как вы справляетесь с пониманием, что однажды умрете. Часто ответ на этот вопрос очевиден: оставить след в истории, быть влиятельным. Конечно, преподаватель не думает: «Как же здорово, что я оказал влияние, – возможно, благодаря этому люди запомнят меня после смерти». Но на бессознательном уровне это может его подпитывать. Ну и не стоит забывать про национальные различия. В индивидуалистских культурах вроде США людям нравится оказывать влияние. В более коллективистских (например, в Китае), людям некомфортно оттого, что они меняют других. Так что эквивалентом «Здорово, что из всех учителей я оказал на ребенка самое сильное влияние» может быть «Здорово, что я был лучшим учеником у этого учителя». Кажется, несмотря на десятилетия коллективистского мышления в России люди больше склоняются к индивидуализму».

Этой же теорией управления страхом смерти Сапольски объясняет одержимость ЕГЭ и подобными экзаменами по всему миру. «Это отчаянное желание оставить наследие и преуспеть в жизни, просто с помощью своих детей, – говорит Сапольски. – Американцы точно так же сходят с ума по вступительным экзаменам в вузы. Возможно, вы слышали о громком скандале в США, когда выяснилось, что обеспеченные родители обманным путем устраивали своих детей в лучшие университеты страны».

Когда я говорю Роберту о важности поиска упаковки в эпоху переизбытка информации, он согласно кивает – без понятного объяснения сложнейших вещей его лекции в Стэнфорде никогда бы не стали глобальным хитом. «Современная цензура – это не блокирование информации. Это выпуск невероятного количества материалов, большая часть которых будут несущественными. Так, чтобы никто не смог найти важного, – говорит Сапольски. – Несколько лет назад я работал с маленькой юридической фирмой, которая судилась с гигантом химической промышленности. С моей стороны в иске участвовали два адвоката, которые выступали против фирмы с оборотом в несколько миллиардов долларов. В какой-то момент мы запросили у оппонентов информацию по одному вопросу, и в ответ нам прислали документ объемом 10 тысяч страниц – очевидно, для того, чтобы нас парализовало от количества информации и мы никогда не нашли нужного. Но тут интересно другое: как люди принимают решения при столкновении с такими объемами информации».

Самый простой ответ – во всем виноваты технологии. Роберт Сапольски приводит мне его в пример, чтобы затем объяснить, почему самый очевидный ответ – не всегда самый верный. «Средства коммуникации действительно становятся все быстрее: газеты, радио, телевидение, теперь интернет. Проще всего сказать, что мы приучаем каждое новое поколение быть все более нетерпеливыми по отношению к получению информации, – говорит Сапольски. – Но я думаю, что есть кое-что более фундаментальное. Исследования показывают: люди принимают интуитивно верные решения в экстремально короткие промежутки времени. К примеру, американцы при одном взгляде на человека могут абсолютно точно угадать, республиканец перед ними или демократ. Подозреваю, что дело вот в чем: процессы вынесения суждений и принятия решений проходят на бессознательном уровне очень быстро. А то, что мы считаем неторопливым «размышлением о чем-то», – это лишь поиск логичного объяснения принятых решений, которое проводит сознательная часть нашего мозга».

Лекции Роберта Сапольски по своей драматургии напоминают криминальный триллер – и не только потому, что уже в начале своего курса преподаватель рассуждает о самых необычных оправдательных приговорах убийцам. Чем дальше, тем больше аудитория сидящих перед ним студентов включается в игру-угадайку, которую подкидывает учитель, почти с детским восторгом реагируя на неожиданные повороты сюжета – вроде бейгла с сыром, которым Сапольски угощает угадавшего ответ студента. «Система, когда молодые люди перенимали опыт и учились у людей старше их, существует миллионы лет. Но только в последние несколько веков люди изобрели такой странный способ передачи знаний, как долгое сидение детей в одном месте, напротив одного говорящего им что-то взрослого. «Кажется, эта система не особо работает большую часть времени, – говорит Сапольски. – Изолированность школ напоминает мне поверье в педиатрической медицине, существовавшее в США в первой половине XX века. В то время худшим, что могло случиться, был приход родителей в больницу. Не говоря уже о самой возможности увидеть своих детей или подержать их на руках. Важный вопрос вот в чем: как мы принимаем решения о том, какой преподаватель хороший, а какой нет. Возможно, это тоже связано с особенностями распространения информации. Достаточно посмотреть исследования о циркуляции слухов в сети – они показывают, что негативная информация и «плохие новости» распространяются не только быстрее, но и охватывают более широкую аудиторию. Причем люди с большей вероятностью перешлют другим именно такие новости, а не что-то созидательное. Так что, возможно, иногда достаточно одного мнения ученика в классе: «Урок был скучным, а учитель – злым», и эта информация будет распространяться быстрее, чем мнение другого ученика о том, что урок был очень интересным».

Сапольски так долго изучал стресс и его влияние на человека, что даже разговор о «хорошем уроке» сводит к влиянию гормонов. «Никто из нас на самом деле не хочет полностью убирать переживания из своей жизни, потому что иначе мы умрем со скуки. Нет, мы хотим правильной дозы стресса – той, что мы называем стимуляцией, – говорит Сапольски. – Возможно, идеальный школьный урок – это когда ученики проводят половину времени в размышлениях о том, что тема для них слишком сложна и они совершенно точно ее не поймут. А в оставшиеся 50 % времени они напряженно размышляют о том, как смогут это сделать. Стресс – это точка опоры посреди океана неопределенности».

Я спрашиваю у Сапольски о мучающем всех вопросе использования гаджетов, и вот тут опытный ученый с трудом находит ответ. «Сейчас я начинаю ощущать, сколько мне на самом деле лет, – говорит Сапольски. – Вся история человечества убеждает, что бояться не нужно – наша зависимость от гаджетов ведет свой отсчет с момента, когда люди изобрели письмо. Каждое поколение переживает, что жизни молодых людей будут разрушены новыми формами коммуникации и развлечения. Но каждый раз страхи оказываются беспочвенными. Проблема в том, что это рациональный взгляд. А есть эмоциональная сторона: посмотреть на молодежь и ужаснуться происходящим. Мы с женой боремся с нашими детьми, которые увлечены смартфонами». Рациональная и эмоциональная сторона? Если подумать, то этим разделением действительно можно объяснить многое – от нашей боязни гаджетов до страхов перед ЕГЭ.

В предисловии к «Биологии добра и зла» Роберт Сапольски признавался, что пессимисту внутри его пришлось подвинуться и уступить место оптимисту. Я почувствовал то же самое после двух лет, проведенных в школах, и особенно после неформального общения с преподавателями. «Где их взять, хороших учителей? Вы же понимаете, что их совсем мало», – раз за разом говорили мне педагоги. Эта фраза казалась мне чудовищной. Потому что означает, что мы легко списываем в утиль большую часть работающих сегодня учителей.

Сапольски говорит, что большинство учителей в США давно «выгорели» – и больше их детям могут навредить разве только «выгоревшие родители». Оптимист внутри меня научился безошибочно находить таких «выгоревших» – от них после рассказа об интересных преподавательских приемах ты обычно слышишь в ответ: «Ну и к чему это все приведет?» За время написания книги я подумал о другом: мы всегда делаем работу либо для себя, либо для других. И если учитель когда-то оказался в школе, потому что действительно хотел передать что-то детям, но за годы усталости урок превратился для него в сеанс эмоциональной разрядки, то на этот случай есть набор инструментов, который поможет снять напряжение почти так же, как сеанс хорошего массажа убирает напряжение в теле. «Можно ли «исправить» плохих учителей? Надеюсь, что да, – говорит мне Сапольски. – Возможно, такие люди никогда не станут великими преподавателями, но в правильных обстоятельствах и с помощью тренингов они точно смогут стать лучше».

«Знаете, я слышал много разных педагогических ответов на вопрос «Зачем нам нужна школа?» – говорю я Сапольски. – Но мне интересно услышать ответ с научной точки зрения». «Я не смогу дать научный ответ, который не выглядел бы абсурдным, – отвечает Роберт. – Вместо этого я отвечу фразой, которую однажды услышал: «Почему учеба и школа нужны? Потому что они делают жизнь интереснее». 

15:40

Тревожный звонок

В коридорах школы буквально в воздухе ощущается напряжение. «Уже посмотрели запись?» – спрашивают сотрудники друг у друга, словно речь идет о преступлении, совершение которого еще только предстоит доказать. Но, как выясняется, преступление все-таки совершено. В школе произошла драка между двумя старшеклассниками.

Запись происшествия, попавшего на камеру наблюдения, посмотрели учителя. Запись посмотрел директор. Запись посмотрела даже Юлия Вешникова. В коридоре я сталкиваюсь с учителем геометрии Яковом Борзенко, которому теперь предстоит провести профилактическую работу с учениками. С первой же фразы мы переходим на «ты» (как я потом выясню, в школе нет человека, с которым Яша общался бы иначе).

Суматоха на почве рядового события меня искренне удивляет. Любой выпускник государственной школы помнит: чем старше становишься, тем больше учебное заведение напоминает юношеский филиал «Бойцовского клуба». «Яша, ты же понимаешь, что такие драки в учебных заведениях происходят каждый день?» – уточняю я. «Вот чтобы они не происходили каждый день, нам сейчас и нужно разобраться до конца», – отвечает Борзенко.

Мысль о том, что нужно сменить карьеру бизнес-консультанта на работу учителем, пришла к Борзенко в лагере Филиппа Бахтина «Камчатка». После той поездки очень кстати поступило предложение стать заместителем директора одной московской гимназии. «Я, конечно, совершил тогда огромное количество ошибок, – говорит мне Борзенко. – Бизнес-тренинги учат тебя за три дня завоевать доверие у людей, которых ты после этого никогда больше не увидишь. В школе очень быстро становится понятно, чего ты по-настоящему стоишь. Чем больше ты «продаешь» себя, тем большими проблемами это оборачивается впоследствии. В начале работы я, никогда не работавший в школе 25-летний парень, рассказывал взрослым коллегам, какой я крутой. Спустя полгода, когда я не оправдал всех надежд, я понял, какие репутационные потери приносит такое поведение».

Сейчас такой же ошибкой начинающего преподавателя Борзенко считает попытки сблизиться с детьми. «У меня было дикое желание понравиться школьникам, говорить с ними на одном языке, – рассказывает он. – Помню, что сразу после прихода в школу я предлагал им подписаться на свой «Инстаграм». Но, на мой взгляд, с детьми нельзя дружить. Теряя границы, ты можешь оказаться в щекотливой ситуации: сегодня ты для ребенка друг, а завтра от него что-то требуешь. И это оттолкнет их от тебя».

«Зайчик на танке» – так Яша называет теорию, с которой сверяется после каждого диалога с детьми. Теория, которая, на его взгляд, полезна всем педагогам и родителям. «Ее суть в том, что отношения к своим и чужим интересам можно представить в виде двух осей: X и Y, – говорит Борзенко. – По оси X проходят интересы другого: твоя внимательность к людям, забота, душевность, теплота. А по оси Y – собственные интересы: пунктуальность, целеустремленность, ответственность. Если у тебя отрицательные значения по обеим осям, то ты – «амеба»: тебе плевать на себя и на то, чему ты учишь детей. Если человек умеет заботиться о своих интересах, но не видит чужих – это «танк». Ты помнишь о своих целях, и дети на твоих уроках действительно учатся. А если человек заботится о других, но забывает о себе – это «зайчик». Он милый, внимательный, может уступить и гораздо лучше танка видит другого человека. Но такого учителя детям легко увести в сторону: урок закончится, а тема останется непройденной. Последний вариант – «зайчик на танке». Он может немного проехать вперед, потом вылезти из люка и посмотреть, в каком направлении движется его партнер по диалогу. А уже затем немного повернуть в сторону или сдать назад. Это идеальная ситуация: в одном случае я иду навстречу, а в другом – осознанно иду на поводу. После очередной рабочей коммуникации можно посмотреть на эту схему и увидеть, чего тебе не хватило, чтобы стать «зайчиком на танке».

«Уважение к взрослым»? – переспрашивает меня Борзенко. – Не знаю, что это. Я знаю, что такое уважение к отдельно взятому человеку. Правда, часто оно измеряется страхом – особенно страхом, что уважения нет. К сожалению, большое количество детей в школах заставляет преподавателей пользоваться оперативными инструментами вроде подавления. Это хорошо во время эвакуации – испугался, обиделся, но сделал все правильно. Но ты не можешь пользоваться такими средствами всегда. Нужно ограничивать классы – потому что, если перед тобой 30 человек, ты невольно превращаешься в «Марьиванну». А, чтобы быть успешным у детей, учитель должен уметь приковывать к себе внимание, потому что одна из составляющих этой профессии – быть шоуменом. А еще педагог должен относиться к происходящему с иронией, чтобы на уроке было интересно. У меня в школе был один очень строгий учитель. «Мне нужна такая тишина, чтобы было слышно жужжание лампочек!» – говорил он, и мы все испуганно затихали. Но за этим всегда следовала ирония: «Я ставлю вам пять! Единиц! В одну клеточку!» К нему на урок мы ходили как на спектакль».

«В школе очень быстро становится понятно, чего ты по-настоящему стоишь».

Яков Борзенко

Директор одной из самых инновационных школ в мире, датской гимназии restad, однажды сказал мне: «Школа должна обучить тебя навыку, который нам всем понадобится в будущем, – эмпатии». В ближайшее время Яша хочет создать в школе сообщество «Неравнодушные люди»: учить детей не предметам, а личной ответственности. «Мне хотелось бы, чтобы после этих уроков случилась всего одна вещь, – говорит Борзенко. – Если ты во взрослой жизни увидишь, что что-то идет не так, ты не будешь думать: «Это начальство виновато», не будешь жаловаться или ябедничать другим. У тебя не будет включаться «синдром Эфиопии», когда происходящее в другой стране волнует больше, чем дыра в асфальте у дома. Ты просто возьмешь и что-то сделаешь, потому что тебе самому тут жить. Вот у меня спрашивают о правилах, как включить детей в процесс. Правила могут быть разные – ты только с собой сначала определись, а потом детей включай в процесс».

Он, конечно, лукавит. Да, дружить с детьми Яков Борзенко не советует, но незадолго до разговора со мной он подсел пообедать к шестикласснику, который сидел за столом один. И тот рассказал Яше про свою предыдущую школу, оставшихся в ней друзей, про не самого отзывчивого брата. Борзенко предложил школьнику позвать его бывших одноклассников, чтобы провести с ними урок в качестве преподавателей. «Так всегда: в школе ты понемногу занимаешься всем, – вздыхает Борзенко. – Пытаешься изменить мир для других детей, а к своему собственному ребенку приходишь домой поздно».

16:15

Кабинет директора Прививка реальностью

Десятилетний сын Марии из Москвы позвонил в Министерство образования с вопросом, имеет ли право учитель кричать на детей. Ему авторитетно ответили: «Не имеет». Об этом школьник сообщил преподавателю, который повысил голос на его друга. «Человек должен защищать свои права», – объяснил родителям Максим. Сегодняшних школьников нельзя подавить страхом, потому что у них действительно другой взгляд на мир: если что-то не так, это нужно не откладывая исправить. Возможно, именно для этого мира нужны школы, напоминающие места, где нам всем предстоит работать в будущем, чтобы мы не чувствовали себя после выпуска как выкинутые на берег рыбы в незнакомом и недружелюбном мире.

«Часть людей считает, что превращать школы в подобие бизнес-компаний – это утопия и глупость, а часть – что без такого подхода школа станет архаичным институтом, – говорит мне Кирилл. – Истина, как обычно, где-то посередине. Мне кажется, что современной школе необходима прививка реальности. Мы живем во взрослом мире, где принято иметь навыки коммуникации, грамотно выражать свои мысли и пользоваться электронной почтой. А сегодняшний учитель может прожить всю жизнь, не столкнувшись с деловой перепиской, и быть совершенно некомпетентным в коммуникации. Но ведь этот человек общается с родителями. Из таких мелочей и складывается пренебрежительное отношение к профессии педагога».

Остается понять, что делать школам, у которых нет ресурсов превратить свое пространство в своеобразный стартап из Кремниевой долины, то есть большинству школ в маленьких городах России. «Дело в том, что место не важно. Провинциальность идет изнутри, а уровень культуры в школе задает директор, – говорит Медведев. – Мы недавно брали на работу учительницу – я не хотел, но коллеги просили, да и август уже был, отзывы у человека хорошие… Я спрашиваю у девушки: «Какую последнюю книгу вы прочитали?» Она отвечает: «Читать из-за работы не успеваю». – «Ну ничего, у меня самого времени на книги не хватает. Но может, спортом занимаетесь или увлечения какие-то есть?» – «Тоже нет». Человек работает учителем в младших классах, в три часа дня уходит домой – и все, жизнь ограничивается только этими рамками. А где глубина личности, с которой столкнется ребенок? Что ты передашь детям, если у тебя ни к чему нет внутреннего стремления? Рост по карьерной лестнице – не единственное, чем должен руководствоваться человек в своей жизни. Беда случается, когда останавливается твое внутреннее движение. Когда ты начинаешь эксплуатировать то, что уже умеешь, и не пытаешься учиться».

Может быть, для этого в начале года в «Новой школе» придумали опросник: детям раздается список вещей, которые преподаватели сделали в своей жизни, и школьникам нужно угадать, кто совершил тот или иной поступок. «Проехал 400 километров на велосипеде по Франции», «погружал руку в ртуть», «трогал палец, которому больше 400 лет» – со своими догадками ученикам предстоит подходить к каждому педагогу. Причем в случае неудачи придется решить три выданных учителем задания. Эффект неожиданности срабатывает безотказно: с таким же удивлением мы узнаем о неизвестной нам жизни родителей – совсем непохожей на ту, к которой мы привыкли с детства.

О том, что не стоит останавливаться в развитии, Кирилл знает на личном опыте. «Я оканчивал мехмат – интеллектуальную нирвану, где ты продолжаешь развиваться только в определенных сферах, – говорит он. – Это как упавшее в болото дерево, которое вязнет в трясине. Но у меня психотип ученого-коммуникатора: я увлечен не столько математикой как предметом, сколько математикой преподавания. И у меня случилось «эмоциональное размораживание», когда я со школьниками начал ставить мюзиклы и организовывать лагеря. Поэтому сейчас я прихожу на уроки с елым списком деталей, за которыми наблюдаю. Самый простой вопрос, на который я ищу ответ: «Отдал бы я этому учителю своего ребенка?» А уже дальше важно, насколько преподаватель горит своим делом, чувствует ли он класс. Видит ли детей или обращает внимание только на себя. Какая динамика у школьников – кто из них не включен в урок и сидит в телефоне».

Я спрашиваю у Кирилла, не думает ли он, что с его приходом уроки становятся театральными – как всегда случается с приходом проверяющих. В ответ он рассказывает о своем любимом наблюдении: куда бы ни зашел директор, там всегда будет тихо. «Недавно на уроке географии я увидел, что две половины класса учатся одновременно в разных кабинетах, – говорит Кирилл. – Я спросил у преподавателя: «В чем логика такого разделения?» На что мне ответили: «Одни – буйные, а другие – нет». И когда я намекнул, что происходит что-то не то, учитель начал повторять, что делили без него, он не в курсе. А поговорить с другими преподавателями? Выяснить, почему так? А если бы никто не помог педагогу увидеть эту нелогичность? Я предложил: «Попробуйте поменяться группами, а потом скажите друг другу, что увидите со стороны. И если будут подозрения, что вы делаете что-то не так, то устройте встречу и попробуйте понять, что именно».

Нам всем сильно повезет, если мы не сможем объяснить следующим поколениям целый список происходящего в нашем общении с детьми. Фразу «Я – последняя буква в алфавите», ворох домашней работы после шести проведенных в школе часов и родительские собрания, которые превратились в средство манипуляции. Насколько знакома вам фраза, произнесенная вернувшимися домой родителями: «Собрание прошло хорошо, о тебе ничего не говорили»?

В «Новой школе» попробовали выйти из колеса сансары числовых отметок: в начальных классах тут обходятся обратной связью, в старших – более гибкой 100-балльной системой оценки. Но проблему «отчитывать ребенка за неуспеваемость или нет» для родителей это не сняло. «Мамы и папы спрашивают меня: «А когда надо включаться в процесс – когда у ребенка меньше 50 баллов?» Я так и не смог объяснить родителям, что не надо вообще выключаться из жизни своих детей, – говорит Кирилл. – Есть родители, которые просят «объяснить простым языком». Мол, мы понимаем, что 2 или 3 – это плохо, 4–5 – хорошо, а вот 100-балльная система – это что? Я говорю им: «Надо спрашивать не про отметки, а про состояние детей. Есть ли у них объяснение мотивов их действий или бездействий». «А вы как директор не хотели отменить отметки вообще?» – спрашиваю я. «Я размышлял, как нам всем перестать цепляться за баллы, но оценка как обратная связь ученикам в любом случае нужна, – говорит Кирилл. – На мой взгляд, оценки сами по себе не превращаются в средство манипулирования. Их превращают. У меня вообще была мысль ввести процент освоения материала и оценивать учеников таким образом. Понятно, что успешность идеи рассудит только время. Ты взял первый класс, выпустил его через одиннадцать лет, подождал еще пять после того, как они окончили вуз, и сказал всем: «Видали?»

В одном из лучших фильмов в жанре нуар «Секреты Лос-Анджелеса» главный герой пытается расследовать коррупцию в своем полицейском участке, но никак не может найти поддержки у коллег. «Ты вообще помнишь, зачем пришел сюда работать?» – спрашивает герой в отчаянии у старшего по званию. За долю секунды мы видим трансформацию на лице собеседника – от самодовольного «ну-что-ты-хочешь-мне-сказать» до ошеломленного свалившимся на него знанием человека. «Не помню», – говорит он, и его взгляд тускнеет. Когда-то Нил Янг спел: «Лучше сгореть, чем угаснуть», но для учителя эта фраза звучит почти как издевка. У педагогов профессиональное выгорание происходит незаметно. Те, кто в начале своей работы смеялся над собирательным образом «Марьиванны», внезапно ловят себя на мысли, что дети превращаются в объект для эмоционального срыва, а сам урок – в сеанс психологической разрядки.

«Глядя на многих преподавателей, меня стал волновать вопрос: что делать, когда видишь, что педагог уже перестал развиваться и не хочет заниматься своим делом? – говорит Кирилл. – Профессиональное выгорание у учителей выражено особенно ярко. Преподаватель – это «резиновая профессия», в которой сложно выстроить границу и остановиться. Можно без конца проверять тетрадки и готовиться к урокам. Я понял, что не допускать такого позволяет супервизия в виде помощи других коллег, даже не обязательно психолога. Нужно проговаривать свои истории: что я делаю и зачем я делаю. Сейчас, как директор, я прошу заведующих кафедр выстраивать опеку, некий канон относительно поддержки разных коллег. Кому-то нужен взгляд из зрелого опыта, а кому-то надо позволить проявить молодую энергию, придумать кучу всего».

Во время учебного семинара по профессиональному выгоранию один из коллег Кирилла Медведева предложил метафору, после которой все участники разного возраста сошлись на том, что это должно помогать. «Это образ рабочей робы, – говорит Кирилл. – Вот ты пришел на работу, надел ее, поработал, и перед выходом надо не забыть робу снять. Снял, закрыл дверь и пошел домой человеком. Ты не пошел учителем дальше, в этой робе, со всеми мыслями. Такой прием позволяет создать признаки нормальной, законченной работы».

16:25

Учительская Как не стать «Марьиванной»

В легендарном сериале «Звездный путь» Капитан Кирк, пролетая в космосе над Землей, мечтательно произносит: «А ведь где-то там прямо сейчас кто-то говорит другому человеку три самых прекрасных слова в мире». Зритель вместе с героем замирает, ожидая фразы «Я тебя люблю». Вместо этого капитан произносит совсем другие слова: «Пожалуйста, помоги мне». Парадоксальное лекарство от ощущения собственной истощенности – показать свою уязвимость и признаться, что тебе самому нужна помощь.

«Как понять, что ты выгорел? Ты начинаешь совершать действия, которые не должен допускать как профессионал, – рассказывает мне Анастасия Серазетдинова. – Говорят, что, когда заходишь домой, ты должен снимать рабочий костюм и оставлять его на вешалке. Точно так же, когда ты заходишь в класс, ты должен снять все, чем ты недоволен. Тут, конечно, скажут: но я же живой человек, и это правда. Но умение справиться с накопившимся заключается в том, чтобы отделять личное от профессионального. Первая стадия выгорания – когда ты забываешь снять костюм. Вторая – и она еще хуже – ты не считаешь нужным его снимать. Ты перестаешь принимать ребенка во всей его красе и раздражаешься из-за естественных вещей. И еще есть самый тревожный звонок – когда ты обижаешься на ребенка. Вот это уже просто опасно».

Не страшно признаться самому себе в истощении – куда страшнее работать дальше так, словно ничего не происходит. «Как учитель, я знаю, что помочь найти причину может психотерапевт, работа над собой или обратная связь от коллеги, – говорит Настя. – Мне очень помогло, когда один преподаватель после урока сказал мне: «Некоторые твои шутки в классе похожи на пассивную агрессию». Я никогда об этом не думала. Иногда нужно честно сказать детям, что ты чувствуешь злость. Ведь как обычно происходит? Учитель в процессе выгорания или внутренней нестабильности начинает говорить: «Вы все идиоты, худший класс за 30 лет моей практики». И очень мало учителей честно рассказывают детям о своих чувствах. Но это очень помогает. Ведь что такое выгорание? У нас болит зуб, и мы думаем только про него. Когда нам внутри что-то не нравится или есть какое-то недовольство – мы постоянно об этом думаем. Но истощенность – это не преступление, а нормальный процесс. И надо просто уметь его отследить. Важно, чтобы участники команды доверяли друг другу и могли попросить помощи. В нашей стране мы этого делать не умеем, поэтому у нас с трудом идет психотерапия или карьерное консультирование. И когда мы все поймем, что признание своей слабости – это внутренний рост и огромная сила, то у нас будет меньше историй про очередного педагога, который ударил ребенка головой об стол».

В одной из книг про командную работу Серазетдинова подметила для себя прием: в начале каждой групповой встречи все участники по очереди должны рассказать, как они сейчас себя чувствуют. «Когда ты предупреждаешь всех, что у тебя болит голова или просто ужасное настроение, ты сбавляешь градус ожиданий окружающих, – говорит Настя. – Как иначе люди узнают причину твоей злости? Я сама страдаю жуткими головными болями и во время очередного приступа иногда буквально готова умереть. Но, когда я честно говорю об этом в классе, дети сразу же все понимают. Или ребенок приходит и говорит, что он спал два часа и ему нужно просто посидеть на месте и не двигаться. Все, условия определены – и нет никакой проблемы в том, что он сейчас не работает. Возможность в начале урока сообщить, что с тобой происходит, меняет очень многое. Но… иногда полезнее и ценнее будет уйти, если это позволит тебе сфокусироваться на чем-то другом, а еще обезопасит и тебя, и детей».

«Когда меня раздражают дети, я должна понять, почему это происходит, – говорит Серазетдинова. – Например, поначалу детям очень не нравилось, что я часто повторяла: «Думайте, о чем здесь говорится» – и тем самым заставляла их приходить к своим заключениям. Нам неудобно думать, у нас от мыслительного процесса все болит и чешется. Вспомните, в какой позе сидит роденовский мыслитель, – он опирается правой рукой о левую ногу. Это ведь жутко неудобно. Десятиклассники требовали: «Анастасия Николаевна, дайте нам конкретные факты!» Когда у тебя еще нет собственной базы, у тебя формируется потребительская модель обучения: тебе дают, ты запоминаешь. И тогда я говорила детям: «Я вам для чего здесь? Для фактов есть «Википедия». Потому что хороший учитель – это человек, который способен увидеть талант и вытащить его из тебя. Он знает что-то о твоих способностях, чего ты пока не знаешь сам».

Последний случай, когда Серазетдинову раздражали дети, произошел за день до нашего разговора. Анастасия заменяла урок у другого преподавателя и рассказывала детям про историю искусств. С первых минут было понятно, что предмет детям не близок. «Я и так пробую, и так – и каждый раз чувствую сопротивление, – говорит Настя. – Тогда я не выдержала и спросила: «Что происходит?» «Нам это искусство на фиг не нужно», – лаконично объяснили дети. Я сказала: «Не нужно искусство? Ну давайте поймем почему». – «Скучно!» – «Прекрасно! Вторая причина?» И потихоньку мы начали составлять список, рассуждать, а закончили «Меланхолией» Дюрера и способами постижения мира через живопись. А еще вердиктом: нам скучно и не нравится не потому, что мы чего-то не понимаем, а потому, что нам не хватает знаний. Все с этим согласились и ушли».

Разговор с Анастасией Серазетдиновой

Серазетдинова сравнивает учителя не только с актером, но и с врачом: и тот и другой встречается с человеком, чтобы ему помочь. Поэтому и для работы с ребенком есть два способа – либо вычитать, либо прибавлять. «Первый способ очень удобный: ты говоришь, где плохо, а потом выставляешь оценку, – говорит Настя. – Другой – ты говоришь, где здорово, а потом выставляешь оценку». «А если совсем не здорово?» – спрашиваю я. «Ты как учитель должен найти хотя бы одну хорошую вещь, – говорит Серазетдинова. – Обычно мы вычитаем из придуманного нами или другими людьми идеала. А можно считать, что за эту работу ты в плюсе на столько-то баллов. У меня есть такой прием: я выделяю весь текст серым, а классные моменты выделяю ярким. То есть то, что ты написал в целом, – не очень, а вот тут – просто супер. И чем больше яркого, тем круче». У школьников Анастасии Серазетдиновой всегда есть возможность улучшить результат: дети сдают работы в файле Word, получая обратно правки в режиме комментариев. «У каждого из нас в жизни есть возможность в любой момент изменить ситуацию – ну, если, конечно, вы не работаете нейрохирургом, – говорит Настя. – Так и тут: у школьников всегда будет возможность изменить оценку, если они этого захотят. Они учатся ошибаться и не остаются в одиночестве. Ведь обычно учитель просто отмечает то, что плохо».

Школу на Чукотке, в которой училась Анастасия Серазетдинова, заносило снегом по четвертый этаж. Часто для того, чтобы в нее попасть, ученикам нужно было сначала откопать вход. И может быть, это жизнь на Крайнем Севере, в поселке на две тысячи человек («ощущение, что все должны друг другу помогать»), или работавшая воспитательницей в детском саду младшая сестра, или чувство, что рядом были люди «одной группы крови», но есть одна вещь, которую Насте Серазетдиновой теперь очень хочется сделать. Передать все накопленные ею инструменты во все остальные школы России, включая ту самую, на Чукотке. «Я лелею мечту заниматься педагогами, потому что проблема не в детях, не в школьном классе, а в наших учительских головах, – говорит Серазетдинова. – У меня ощущение, что на студентов пединститутов сразу на выпускном вечере надевают броню со словами: «Самое главное – не учись больше ничему, пожалуйста». Я не знаю, откуда эта броня берется. Но когда при мне рассуждают о «провале эксперимента Билла Гейтса», который решил дать фидбэк учителям, я понимаю, что в образовании всегда будут скептики. Те, кто уверен, что «это не сработает». У нас, как и у врачей, помогающая профессия. И наша профессиональная деформация в том, что хочется помочь всем настолько, что мне иногда приходилось в некоторых ситуациях себя останавливать. Размножить хороших учителей нельзя. Но можно распространить их опыт. И, мне кажется, наша задача – найти и вытащить сильные стороны педагогов. Да, ты можешь чего-то не знать про современные системы образования. Или услышать о чем-то на конференции и не верить, что можешь применить это в своей сельской школе. Но у тебя совершенно точно есть набор своих находок и приемов. Вспомните Челябинский лицей, одну из сильнейших математических школ в России. Просто когда ты хочешь узнать, что скрыто внутри личности, ты сталкиваешься с одной и той же картиной: приходишь к учителям и просишь их рассказать о себе, ответив на вопрос: «В чем ваша сила?» А в ответ слышишь: «В каком смысле? Я сейчас про себя должен говорить?» И мне кажется, что все изменится не только когда мы сделаем обучение индивидуализированным. А когда предложим педагогам подумать про себя и дадим инструменты, которые могут измерить, в какой точке ты находишься и куда сможешь вырасти».

Во время написания этой книги я выступал на форуме, посвященном образованию будущего. Два дня заслуженные учителя России рисовали графики и жонглировали терминами, и все это время я испытывал досаду. И только через некоторое время понял почему. Просто в какой-то момент стало понятно, насколько далеки все выступавшие от детей. Как будто мы описываем ребенка, «образ которого есть только у нас в голове». Как будто детей забыли включить в процесс обсуждения, отрезав: «Не мешай, это взрослый разговор». Любого из тех опытных преподавателей можно было застать врасплох вопросом: «Кого слушает современный старшеклассник? Какие книги читает? На выступлениях каких стендап-комиков он смеется?» Потому что никто из них не ответил бы на эти вопросы. И, мне кажется, самое страшное, что может случиться, – когда идея становится важнее человека. «Я иногда спрашиваю у коллег: «Зачем вы хотите это сделать?», на что получаю ответ: «Ну как зачем? Это же важно!», – говорит Настя. – И тогда я отвечаю: «Здесь я вижу вас как учителя, а ребенка тут нет». Такие вещи часто очень трудно осознать. Я не могу в этом открыто признаться, но мне кажется, что… школа в целом не нужна. Когда-то Толстой хотел выучить юридическое право, пришел в университет и узнал, что его преподают три года. Он решил выучить право за год: высчитал, что раз в неделю будет сдавать экзамен, и действительно все сдал. Сегодня ты можешь легко заняться самообразованием. Поэтому нужны места, где детям было бы интересно с взрослыми, а взрослым – с детьми. Нужны центры для сдачи нормативных предметов, но то, как ты будешь готовиться, – уже неважно. Школа нужна как место, куда ты придешь и тебе всегда будут рады. Где будет безопасно и хорошо».

Семь лет. Ровно столько для Насти Серазетдиновой длится «век преподавателя» – после семи лет приходит желание уйти из профессии и сделать что-то еще. Причем даже сама Настя не может объяснить, почему мысли о смене работы приходят у всех ее коллег именно после этого временного периода. «Знаете, я восхищаюсь священниками, – говорит Настя. – Потому что самое сложное в жизни – поверить, что ты делаешь мир немного лучше. Учитель не может «прощупать» процесс – это же не фрезеровочный станок, на котором ты создаешь детали, в этой профессии не существует немедленного результата. Ну что, результатами ЕГЭ или ВПР мерить свою работу? И когда к тебе возвращаются через много лет повзрослевшие ученики и благодарят – тогда ты понимаешь свое влияние. Мое семилетие профессии будет через полгода».

Десятки преподавателей, с которыми я общался в процессе работы над книгой, по-разному справлялись с этим «отложенным эффектом работы». Но самый запоминающийся разговор у меня случился с одним методистом программы «Учитель для России». Мне хотелось узнать у собеседника, как ему удается не выгорать и продолжать заниматься своим делом. Верить, что он действительно делает мир немного лучше. Вопрос был обращен по адресу: преподаватель уехал от столичной жизни, решив учить детей в деревенской школе. «Просто каждый раз я вспоминаю эпизод в моей школе, – сказал он. – К нам в учительскую зашла уборщица и, откашлявшись, объявила: «Алексей Петрович, КЕДР ВЗОШЕЛ».

Дискуссия остановилась, на уборщицу посмотрели удивленные учителя. Мгновение спустя все стало понятно.

Два года эта женщина поливала горшок с землей. Она делала это каждый день, хотя ничего не росло. И через два года из земли показался росток будущего дерева.

«Каждый раз, когда я ощущаю выгорание или думаю, что у меня ничего не выйдет, я повторяю себе одну фразу, – сказал мне учитель. – Я повторяю: «Кедр взошел».

16:30

Русский язык «Принесите зеркало»

«Хватит унижать Сережу. Это сделаю я».

Своими фразами преподаватель русского Артем Упоров напоминает стендап-комика, который по случайности зашел в школьный кабинет и решил, что ему нравится преподавать. Старшеклассники в восторге: еще бы, это совсем не похоже на «подчеркиваем подлежащее одной линией, сказуемое – двумя». Тут что ни фраза, то взрыв хохота.

«В своей школе я русский ненавидел, – говорит мне Упоров. – Как очень неусидчивому человеку, мне было нужно, чтобы все вокруг фонтанировало. А от этих «сели и переписали половину учебника» мне хотелось удавиться. Я не планировал идти на филфак, но всегда любил литературу. Так мне стала интересна лингвистика».