Другая школа 2. Образование – не система, а люди Мурашев Александр

17:10

Русский язык Кальмар паранойи и страх над головой

«По моему опыту, меньше семи ошибок не делал еще никто. Есть ли среди вас те, кто идет на рекорд?» Пока школьники азартно бросаются подсчитывать ошибки в своих диктантах, Сергей Волков начинает урок русского. До этого момента я считал, что метафора – это врожденный талант проводить аналогии так, чтобы текст ощущался на вкус, запах, на ощупь. Разве не так рассуждает большинство писателей? Прямо на моих глазах Волков совершит кое-что удивительное: превратит метафору в ремесло, которому можно научиться на школьном уроке.

Преподаватель делит класс на две части: те, кто сидит слева, придумывают абстрактные существительные. Те, кто сидит справа, – конкретные. Один из школьников поднимает руку и робко спрашивает, что такое «абстракция». «Кто подскажет Андрею?» – интересуется Волков. Помощники находятся тут же. 

 Один за другим школьники предлагают слова, которые преподаватель тут же записывает. На левой половине доски появляются «нравственность», «вдохновение», «память» и «паранойя». Справа – «кальмар», «стул», «орхидея» и «солнце». «Теперь поставьте между этими словами союз «как», а в предложение добавьте связку «потому что», – говорит Волков.

«Вдохновение как кальмар, потому что в любой момент может уплыть», – появляется первый вариант. «Страх, как солнце, светит над твоей головой», – звучит следом. «Отлично, теперь убираем «как» и меняем слова местами», – предлагает Волков, сопровождая это своим примером: «На привычном стуле паранойи он сидел уже третий год».

«Орхидея памяти увядает с каждым годом», «Велосипед надежды перевез его через тяжелые годы жизни», «Кальмар страха выпустил свои чернила»… Кульминацией становится отчаянный вариант, явно основанный на личной боли школьника: «Батарейка надежды садится в ночь перед зачетом по геометрии».

«Когда-то давно у меня в голове возник образ учителя, который с тех пор для меня неизменен, – говорит мне Волков после урока. – Каждый человек, словно камертон, издает свой собственный звук. Чистый тон, настроенный на определенную ноту. Задача каждого из нас – понять тональность и заботиться о том, чтобы звук был максимально чистым, продолжительным и внятным. Ученик в школе ищет того, с кем его собственный камертон резонирует, потому что тогда этот звук будет усиливаться. Моя задача как педагога – издавать звук и смотреть, у кого будет резонанс. И я знаю, что этот резонанс благотворен, ведь по закону физики он усиливает и меня. Мне кажется, если ученик найдет одного или нескольких человек, с кем у него будет резонанс, то школа для него пройдет не зря».

Разговор с Сергеем Волковым

Волков показывает школьникам картинку: две птицы, балансирующие на качелях над бесконечной морской гладью. Одна из птиц сидит в клетке, другая – на ней. Преподаватель просит учеников сначала назвать все, что они видят на картинке, а затем придумать одно слово в качестве аналогии к увиденному. «Свобода», «зависимость», «страх», «доверие», «долг» – звучит от школьников.

«Я понимаю, что знания, которые я дам этим детям, не пригодятся им в жизни, – говорит мне Волков. – У школьников нет по моему предмету экзаменов, а репетитор гораздо лучше научит их практическим вещам. Но мне кажется, что все люди будут в своей жизни бороться с рутиной, усталостью и потерей смысла. Вот сегодня я разговаривал с одним папой. Мужчина в красивом костюме, у которого через полчаса разговора стало меняться лицо, потому что он рассказывал, как в детстве хотел быть архитектором, а сейчас занимается совсем не тем. Говоря об архитектуре, он становился другим человеком – видно было, насколько это его дело. Каждый из нас будет проходить свои развилки с ощущением, что он не там, не с теми, не то делает. И как преподаватель, ты можешь передать детям нечто более важное, чем знания. Ты можешь передать энергию жизни. Показывать, что можно быть гораздо старше и при этом неподдельно интересоваться миром. Жить шире, чем рамки наших встреч на уроках. Мне кажется важным, чтобы учитель занимался чем-то еще, кроме преподавания». Тут я вспоминаю, что, кроме преподавания, Волков танцует танго. «Я спрашивал детей, важно ли им это. Говорил: «Наша школьная программа выглядит вот так, больше мы не успеем. Важно ли вам, чтобы учитель был шире как личность?» – говорит Сергей. – Они сказали: «Очень важно». Я спросил: «Почему?» – «Потому что в определенные моменты приоткрывается дверка и мы видим, что там еще много чего есть». Человек – это загадка. Его может вести за собой очень разное – и тайна того, что открывается».

На одном из последних уроков Волков предложил школьникам переделать ЕГЭ и ОГЭ. Представить, что им нужно создать несколько новых вариантов зубодробительного теста и придумать предложения, в которых нужно что-то исправить. Причем «игра в продажу ЕГЭ» шла на полную. Волков объяснил школьникам, что им выгодно придумать одно предложение, которое можно вставить сразу в несколько вариантов теста. «Они сталкивались с самыми разными ситуациями, – говорит Волков. – Что можно ставить запятые, которые не выделяют фрагмент, а делят. А с другой стороны, делить фрагмент тоже невыгодно: в предложении восемь запятых, а это все однородные члены. Но эта игра сняла у них стресс перед экзаменом, потому что они увидели уловки разработчиков тестов».

«У Василия Аксенова есть рассказ «Победа» про гроссмейстера, который играет со случайным попутчиком в шахматы. Я очень люблю читать эту книгу вместе с детьми, – рассказывает Волков. – Попутчик в рассказе – уголовного вида, а гроссмейстер – воплощенная интеллигентность. Главному герою надо одновременно и выиграть, и проиграть. Ощущение хаоса и жути от игры соперника все время отправляет героя в детство. Перед окончанием партии в рассказе появляется фраза: «Вспоминая море и подражая ему, он начал разбираться в позиции, гармонизировать ее». И на этих словах я вместе с детьми всегда застываю. Что значит «подражать морю»? Что значит «быть как море»? Они начинают перебирать варианты: «Я больше всех», «Я всех обниму», «Ты будешь здесь, а я буду все равно шире, чем ты», «Я спокойный и большой»… И это все для меня про позицию учителя на уроке. Меня нельзя обидеть и затронуть так, что я выйду из берегов. Это в юности я еще мог выгнать кого-то из класса или уйти сам, но не сейчас. Дети должны видеть, что меня можно и нужно кусать. Ведь у них растут зубы, а взрослый мир выделил нас, учителей, чтобы бунтующие массы подростков об нас точились. Я могу быть эмоциональным и не скрывать своих чувств, но глобально меня нельзя укусить: я больше, я спокойнее, я взрослее, я сильнее».

За полтора года поездок по школам мира я сформулировал для себя один из принципов идеального учебного заведения: «не преподаватели, а горящие люди». Это не значит, что нам больше не нужны учителя (хотя во французской школе «42» считают, что лучше всех ученикам объяснят другие ученики). Это значит, что в эпоху Google, когда всю информацию можно найти и без педагога, ты привносишь в сухой набор дат и цифр искру, которой можешь разжечь что-то в других людях. «Если преподавателю удается раскрутить маховик, зацепить человека и на что-то его сподвигнуть, то это и есть успех, – говорит Волков. – Искра возникает только от соприкосновения с человеком. В танцевальном мире иногда используется такое определение: танго – это физика, химия и геометрия. Физика – то, как мы держим тело. Геометрия – положение фигуры в пространстве. А химия – это то, что возникает или не возникает в телесном контакте. И для меня в этой триаде важнее всего химия. Если ее нет, то не стоит и танцевать. У меня ощущение, что то же можно сказать и про урок. Если не возникает этой – часто нерациональной – химической реакции, то ничего не получится».

И тут происходит самое интересное. Едва мы начинаем обсуждать мой любимый вопрос «для чего нам сейчас нужна школа?», как Сергей произносит монолог, который меньше всего ожидаешь от него услышать. «Я был детсадовским ребенком и до сих пор храню теплые воспоминания о том, как мы, дети, там жили, – говорит Волков. – Мне настолько сильно хотелось пойти в школу, что я начал спрашивать о ней родителей, когда мне не было еще и пяти. Именно в школе я понял, что буду учителем. Я поступил в МГУ без репетиторов при огромном конкурсе. И всю жизнь был уверен, что человек должен пройти школу, потому что она даст ему то, что дала мне. Но вот мой младший сын пошел в первый класс и сразу после начала учебы сказал: «Спасибо большое, было очень интересно. Но мне, пожалуй, хватит». Он вообще не понимал, почему нужно снова туда идти. Ведь ничего из того, чем ему хотелось заниматься в жизни – вроде ремонта автомобилей, – в школе не преподавалось. У нас с ним была долгая, изнурительная и бесплодная борьба. По пути в школу ребенка тошнило в метро, он плакал, расковыривал каждую болячку, чтобы сидеть по две недели дома. Когда у ребенка появился невроз, директор его школы сказал, чтобы я перестал мучить своего сына – пусть сдает контрольные и учится дома. И ребенок всю «началку» занимался с мамой. Примерно в это время я стал замечать обсуждение какой-то ахинеи на родительских собраниях и читать истории о том, как люди двигаются в жизни своими траекториями… без школы. И я поменял свою точку зрения. Теперь мне кажется, что человек важнее школы. Учебное заведение может помочь найти сферу интересов, которые тебе нужны. Может помочь разобраться в себе и предоставить среду для реализации каких-то идей. Но знания гораздо эффективнее набираются дистанционно, с помощью отдельных преподавателей. Я знаю истории, когда люди значительно быстрее двигаются внутри школьной программы, учась дома. Больше того: сейчас я понимаю, что школа во многом человека тормозит. Хотя для значительной части людей это по-прежнему благо, ведь это – бесплатный доступ к целому кругу значимых для тебя людей. Помню, когда я был подростком, я делился личным не с родителями, а с учителями. Получается, что сейчас не человек должен бороться за школу, а школа за человека. Для моего времени эта мысль была невозможной. Не так уж много времени прошло, а вся парадигма сдвинулась: теперь человек важнее институций». 

 Вместе с правилом «горящих людей» тесно связана мысль, которая возникает на каждом уроке, после которого детям хочется вернуться в класс. Мысль, которую очень хорошо уловили датчане, попросив детей заполнять небольшие опросы в конце учебного года. Довольно быстро выяснилась простая истина: чем старше дети становятся, тем неинтереснее им учиться. «Есть прямая взаимосвязь между тем, насколько ребенку скучно учиться, и тем, сколько он знает», – сказал мне директор муниципальной датской школы Стеффан. Очень недооцененная вещь под названием «интерес» внезапно оказалась настолько важной, что за дело взялись датские политики. Разговаривая с местными учителями и директорами, я регулярно слышал фразу: «По закону, мы должны сделать школу интересной для детей». Это то, что подтверждается и учениками, и преподавателями. Да чего уж там, и нами самими. Внезапно во взрослом возрасте оказалось, что запоминать не так уж и сложно, если ты чем-то увлечен. В школе я с трудом зубрил стихи из трех абзацев, судорожно запоминая их ночью накануне урока. На то, чтобы выучить «Быть знаменитым некрасиво» Пастернака, мне недавно потребовалось получасовое путешествие в автобусе.

«Есть одна причина, по которой тебе не нужно идти преподавать: если ты не настроен слушать других, – говорит Волков. – Если люди тебе неинтересны, если ты в состоянии глобальной, а не ситуативной усталости – тебе нельзя преподавать. Потому что профессия учителя неразрывно связана с интересом к миру. Когда преподаешь, ты наилучшим способом рассказываешь себе то, что пытаешься понять сам. Ученики очень четко понимают, что в какой-то сфере у меня больше опыта, а в какой-то – у них. И мы, взаимно обогащая друг друга, движемся в одном направлении к чему-то, чего пока не знаем».

Волков сравнивает преподавание с герменевтическим кругом: когда люди видят один предмет, но каждый из своей точки. Нет людей, которые видят этот предмет одинаково. «Смысл моего преподавания не в том, чтобы сказать ученику: «Встань на мою точку, потому что я смотрю на предмет правильнее, чем ты», а чтобы научить людей расширять свою точку зрения за счет других, – говорит Сергей. – Тогда получается сотрудничество: мы не боремся точками зрения, а у нас есть возможность побывать во всех. И это учителям очень трудно принять – особенно тем, кто готовит детей к экзаменам. Но в хорошей школе ребенок расширяется за счет других взглядов. Ученик понимает, что его место законно и что педагог готов совершить непростое путешествие из своей точки зрения в его. Не надо преподавать, если ты не способен этого сделать».

Уходя из кабинета, я понимаю справедливость сравнения Волкова с фениксом. Этой метафорой поделился со мной один из коллег учителя: «Он рассыпается и сгорает каждый урок. А в конце занятия как будто собирает себя заново, и каждый раз это новый человек». 

17:50

Аэротруба

Три старшеклассника в коридоре что-то сосредоточенно изучают в телефонах. Бросив взгляд на учеников, преподаватель физики Владимир Ларин прицельно задает одному из них вопрос: «Что изучаешь?»

Выясняется, что школьник изучает мемы. «А что ты знаешь про американскую гражданскую войну?» – спрашивает Ларин, и старшеклассник смущенно признается: «Ничего». «Так почитай», – говорит преподаватель, и на экране смартфона у школьника возникает «Википедия». «Когда мы обсуждаем вопрос «что делать с гаджетами», нужно сразу подумать над альтернативой: что вместо них предложить, – говорит мне Ларин, когда мы оставляем школьника наедине с историческими фактами. – И «Википедия», с ее огромным количеством перекрестных ссылок, в качестве такой альтернативы подходит идеально».

Во время очередной поездки по финским школам я узнал от одного преподавателя истории, что он перестал заставлять детей учить даты. Вместо этого он пробует вместе с ними осмыслять исторические события, потому что это куда важнее для их жизни. «По-настоящему имеют значение не знания, а способ обращения с ними, – говорит мне Ларин. – Мы с преподавателями иногда специально задаем друг другу простые вопросы, например: зачем нужен наш предмет в школе? Я могу сказать, зачем нужна физика. Вот ты прочитал в статье, что «дерево выросло на 48 сантиметров», – а как это возможно? Есть же ветки, листочки, явно чушь в тексте написана. Физики могло бы в школе и не быть, но умение делать выводы и понимать, что из прочитанного – всего лишь предположение, точно так же развивается и на других предметах. Забудешь ли ты после урока истории годы правления Петра I? Конечно. Но, осмысляя информацию, ты научишься выстраивать причинно-следственные связи и работать с неполной информацией. Это как с технологиями: бесполезно учить язык программирования. Как только ты окончишь институт, все уже будет по-другому. Но зато школа может научить тебя умению подхватывать и использовать новые вещи».

Ларин приводит в пример химию. «В моей школе ее преподавали ужасно, но, если мне вдруг сейчас это потребуется, я могу открыть учебник и за пару месяцев подготовиться к ЕГЭ. Потому что в отличие от физической активности, где чем моложе твое тело, тем больше гибкости и способности выполнить упражнение, в образовании – чем ты старше, тем легче впитываются новые знания».

За наш разговор я услышу одну из самых любопытных метафор: общение с учителем – это как выполнение трюков в аэротрубе. Ты не задумываешься, зачем их делаешь, и только через некоторое время понимаешь, к чему тебя все это привело. «В моей идеальной школе должен быть интересен не предмет, а общение с учителем, – говорит Ларин. – Педагог должен показать тебе, что на пути к удовольствию нужно заставить себя пройти определенный путь, причем еще и найдя в этом кайф. Я сам люблю горные походы, но в моменте клянусь себе, что больше никогда не вернусь. И только через несколько месяцев приходит осознание, для чего это все было. Но дети таких вещей в моменте не понимают. И в этом причина существования школы. Если бы дети все знали заранее, она была бы не нужна».

На вопрос «Для чего сегодня нужен учитель?» Ларин отвечает не задумываясь: для создания мотивации. «Учителя в моей школе практически не использовали учебников. Весь процесс обучения шел на семинарах и лекциях. С точки зрения эффективности расходования времени это ужасно. Но общаться с педагогами было интересно, – рассказывает Владимир. – Мы все настолько обожали историю, что приходили в класс с температурой, а если ты пропустил урок, то считался неудачником. Упираясь в методики и концепции преподавания, мы, на мой взгляд, пытаемся решить неактуальную задачу. Что остается, когда знания устаревают? Вот это и есть образование. Хороший преподаватель должен быть человеком, с которым тебе захочется общаться. Все остальное приложится».

На одном из последних уроков Ларин запустил в ученика мокрой тряпкой – и то, что могло бы закончиться конфликтом в случае с другим преподавателем, вызвало у детей только хохот. «Для меня нормально подколоть ребенка на уроке, но это уровень доверия, который нужно вначале заработать, – говорит Ларин. – Если учитель – фанат своего предмета, не важно, будет ли он им заинтересовывать или впихивать знания. Главное, что он сможет провести ребенка к получению удовольствия от результата, а жизнь преподавателя не будет ограничена уроком. Именно поэтому я выкладываю в «Фейсбук» фотографии своих горных походов или прыжков с парашютом. Априорно дети не видят в учителях ничего, за что можно зацепиться, и потому их не уважают. Детское отношение строится на личности, и эта личность должна быть им интересной. Для меня показатель, когда дети спрашивают мнение учителя о происходящих в мире событиях или о том, стоит ли поступать в вуз, который окончил сам педагог. Преподаватель должен научить детей выбирать и дать им более глубокое представление о том, что происходит в жизни. Предмет тут ни при чем. Отношения – вот что имеет значение». 

18:05 

Театральный зал Эквалайзер

В темном зале Юрий Подкопаев и психолог Екатерина Орлова делят детей на группы. «Те, кто считает, что в школе важнее всего индивидуальность, – двигайтесь вправо. Те, кто выступает за сообщество, – влево». Несколько секунд подростки в нерешительности что-то обсуждают, а затем расходятся по разным сторонам от условной линии. То, что происходит на моих глазах, называется «эквалайзер». Примерно так же, как мы настраиваем звук, авторы эксперимента хотят настроить общее звучание группы старшеклассников.

Преподаватели зачитывают следующий вопрос: «Что такое «образование» для меня? Каким оно должно быть в старшей школе?» «Когда я думаю о том, с чем остался учитель в цифровой век, меня успокаивает одна мысль, – говорит мне Подкопаев, пока дети продолжают отвечать на вопросы и двигаться по невидимой шкале. – Сто лет назад информации в большом количестве не было, но многие школьные предметы – вроде той же математики – с тех пор почти не изменились. Весь интернет завален картинками теоремы Менелая. Но ни тогда, ни сейчас у школьников не возникает мыслей ею заинтересоваться. Ты когда-нибудь гуглил, что это?» Я не гуглил. «Вот. И ученикам это в голову не придет, – объясняет Юрий. – Теорема Менелая может «выстрелить» только благодаря целенаправленным усилиям человека, который видит в ней смысл и понимает, зачем он ее дает. Если заряженный энтузиазмом преподаватель озадачит других людей, информация «заиграет» и есть шанс, что дети ею заинтересуются. Тогда на этом материале преподаватель может обучить жизненно важным вещам: логике действий, абстрактному мышлению, базовым компетенциям. Развить уверенность в том, что проблему можно решить разными способами, а сказанное вслух всегда нужно обосновать. И без учителя этот щелчок не происходит – ни сто лет назад, ни сейчас».

Этим щелчком, а не желанием сэкономить время Подкопаев объясняет успех курсов вроде «Биоинженерия за 10 часов». «Сразу после таких занятий люди забудут всю полученную ими информацию, – говорит Юрий. – Но зато ты попадаешь в среду, где все живут одним делом, и тогда возникает ощущение причастности к чему-то монументальному. Ты даже не всегда понимаешь, что происходит, – просто чувствуешь, что с этой группой людей можно двигаться вперед. Представь: берем пять тел Платона. Изучаем вершины, грани, ребра. И вдруг оказывается, что все тела подчинены определенным закономерностям. Мы вместе начинаем анализировать и выводим формулу Архимеда. Казалось бы, только что перед нами были совершенно разные объекты, а тут мы увидели в них нечто общее. И если учитель мудрый, он остановится и скажет: «Смотрите, что вы сейчас сделали. Вы, по сути, заново открыли теорему». Математика была просто материалом, с помощью которого это произошло, а учитель – проводником. Но педагог, который просто объяснит детям, что такое правильный многогранник и формула Архимеда, теперь действительно не нужен. Его функцию может заменить электронная доска, менеджер или робот».

Самое интересное начинается, когда пытаешься найти ответ на очевидный вопрос: о каких преподавательских приемах можно говорить, когда у тебя шесть уроков подряд по тридцать человек в классе? Обычно учителя в ответ на этот вопрос разражаются шекспировскими монологами, и наш разговор с Подкопаевым – не исключение. «Желание что-то находить и экспериментировать преподаватели теряют по естественным причинам. Учителей бесконечно проверяют, они должны все время показывать результат. А экспериментальные действия не всегда приводят к задуманному, – говорит Подкопаев. – Большинство сегодняшних консерваторов в первые годы работы вели интересные кружки или придумывали заново план урока, но потом столкнулись с полным отсутствием поддержки. Их работу оценивали по высоким отметкам учеников и успехам школьников на олимпиадах. И дальше учителя шли по накатанным рельсам. Почему в девяностые годы ученым было трудно писать бизнес-планы и доказывать свою необходимость? Потому что им было непонятно, зачем убеждать людей в том, что они занимаются интересными вещами. То же самое происходит с учителями в спецшколах: их искренне удивляет, как можно не интересоваться квадратными уравнениями. Если востребована стабильность, то о каких экспериментах может идти речь?»

Однажды группа американских художников долго рисовала мелом потрясающие картины на асфальте, а после окончания работы участники проекта бессердечно смыли рисунки водой. На возмущенный вопрос «зачем?» создатели ответили, что старались фокусироваться не на результате, а на пути к его достижению. Через некоторое время от эквалайзера останется только воспоминание и ни одного файла с записью. Подкопаеву и Орловой важно было увидеть спектр мнений, услышать это многоголосие, понять, насколько дети умеют выбирать и принимать решения. И, наконец, готовы ли дети играть главную роль в собственном образовании.

«Я четвертый раз в жизни преподаю математику пятиклассникам, – рассказывает мне Подкопаев. – Проще всего было взять старые конспекты и снова работать по ним. Но тогда я был бы похож на парикмахера, который машинкой побрил всех детей налысо, чтобы они стали одинаковыми. И я держу в голове другую крайность, когда вообще откладываю школьную программу в сторону и развиваю у своих учеников определенные способности. В обоих случаях мне грош цена как профессионалу – ведь я не удержался в рамках, за которые отвечаю как педагог. Здорово, что дети научились интерпретировать текст или работать с таблицами, но моя задача, чтобы они при этом могли решать квадратные уравнения. И мне кажется, что, кроме желания учителя искать баланс между программой и навыками, ничего больше не надо. Кто может запретить тебе экспериментировать? У тебя свой формат урока: закрыл дверь – и веди занятие как хочешь. А для проверяющих у тебя всегда будут ответы. «Квадратные уравнения изучаете?» – «Изучаем». – «Площади проходите?» – «Проходим». На любой вопрос всегда можно ответить: «Я так веду урок, потому что в государственных стандартах записана метапредметность». Можно даже выписать, какие навыки ты в этот момент развиваешь. Любой взрослый человек с этим справится. В нашей стране все умеют подогнать свою деятельность под задачу».

Недавно Юрий Подкопаев организовал очередной эксперимент: показал школьникам фрагмент задачи и два утверждения, которые могут ее дополнить. Вопросы в конце задания звучали так: для решения нужно первое или второе утверждение? Или оба? Или ни одного? Поначалу дети не понимали, чего от них хочет учитель: что значит «правильных ответов может быть несколько»? Удивление сменилось восторгом и просьбами «давать побольше таких заданий». «Это же как новая компьютерная игра, когда ты поначалу с азартом пытаешься понять правила и максимально использовать все фишки, – объясняет Подкопаев. – Но как только ты разобрался со всеми правилами, становится скучно и игра теряет смысл. Ты уже знаешь, что вот такая комбинация клавиш точно приведет к определенному результату. Но пока ты этого не понял, есть чувство, что еще не все инструменты использованы. И такое ощущение можно создавать и на уроках».

Подкопаев не верит, что все описанное им можно применить в школе в одиночку. «Главный ресурс для педагога – это командная работа, – говорит Юрий. – Нужно договариваться с коллегами и работать с ними в едином ключе. Например, когда в моей предыдущей школе в шестом классе появилась геометрия, мы договорились с коллегами о том, что год будет посвящен идее доказательства своей мысли. Не просто «хочу» или «не хочу», а обязательно на всех предметах нужно обосновать свое мнение. И тогда получается, что не один я как математик работаю с доказательством теоремы, а мы все работаем в одном направлении. Или мы, например, решили устроить месяц работы с информацией. И вот я учу выстраивать таблицы, историк учит работать с диаграммами и схемами битв, а преподаватели английского – с глаголами. Даже на физкультуре дети могут рисовать схему человеческого тела и то, на какие мышцы рассчитаны определенные упражнения. Мы бьем в одну точку с разных сторон – и вдруг дети видят, что с одного языка на другой переводится одна и та же информация. Работать таким образом вместе безумно трудно, ведь за плечами каждого опытного учителя есть багаж. Так с какой стати ему кто-то будет говорить, как работать? А на совещаниях преподаватели очень хотят обсудить, что делать с двоечниками. Но важно говорить не о конкретных детях, а о том, для чего нужен курс каждого из нас. Что я хочу с помощью своего предмета сделать для этого конкретного класса? Это очень важный ресурс – собраться и договориться между собой, а затем идти в одном направлении и усиливать работу друг друга».

На уроки Юрия Подкопаева часто приходят максимально далекие от точных наук люди. Например, Подкопаев приглашает психолога оценить свою работу с личным ростом каждого ребенка. Несколько раз в году этот специалист из другой сферы смотрит на то, как дети, которые боялись выходить к доске, учатся поддерживать беседу, концентрироваться больше трех минут, выдерживать границы и правила. «Вот у меня появилась проблема: на уроках мальчики выступают активнее девочек. Мне нужно понять, что я как учитель делаю, чтобы провоцировать мальчиков на диалог, а девочки при этом закрываются. Или все нормально и я зря переживаю? – говорит Подкопаев. – Мне нужен взгляд человека, который может спихнуть меня с пьедестала. Сказать: «Ты классный, все здорово, но…» И вот это «но» – самое важное. Например, дети пришли после перемены взлохмаченные, а я этого не заметил и сразу начал урок. В итоге потерял темп, потому что школьники включились в процесс только на двадцатой минуте. Ты как учитель не уделил им в самом начале двадцать секунд времени, из-за чего половина урока прошла зря. Увидеть такие вещи можно только с помощью обратной связи, которая очень важна».

Чуть позже в том же самом театральном зале учителя проведут встречу, где будут делиться своими наработками и приемами в формате «открытого микрофона». Самыми смелыми окажутся всего шесть человек, зато анонимно преподаватели будут участвовать куда активнее. На экране покажут ответы педагогов на вопрос: какой ваш самый страшный сон? Один из ответов звучал так: «Изобрели машину времени, и я работаю учителем вечно». Больше всего Юрия Подкопаева пугает не вечная педагогическая карьера, а фраза учителей и репетиторов: «Я гарантирую, что после года обучения у меня ребенок сдаст ЕГЭ на 100 баллов». «Что это значит? Что дети мне по барабану, – объясняет Подкопаев. – Что я как учитель все равно доведу их до определенного уровня, хотят они того или нет. Если ребенок задает вопрос про необходимость квадратных уравнений, учителю математики сразу же хочется от него избавиться, как от бракованного экземпляра. А для меня это как раз тот ученик, от которого можно идти. Значит, у него есть аналитическое мышление. Ребенка пытаются заставить заниматься чем-то, в чем он не видит никакого смысла. Что сделает разумный человек в такой ситуации? Спросит: «Вы уверены, что это надо делать сейчас и именно так?» А мы хотим от детей, чтобы они просто выполняли то, что мы им говорим. Если ребенок задает вопросы, мы разочарованы тем, что плохо поработали как учителя. Хотя все наоборот. Значит, мы хорошо поработали. Значит, у ребенка прекрасная семья, которая научила его критически относиться к любым задачам. И это работает на его безопасность, умение выбирать, отстраняться от того, что ему не близко. На самом деле кошмарный сон преподавателя – ошибка на уроке. Но как дети научатся пробовать и ошибаться, если сами учителя этого не делают?» 

 «Я все время думаю про запрос родителей, ЕГЭ и наше учительское место во всей этой цепи, – говорит мне Подкопаев. – Если все время пытаться ребенка чем-то заинтересовать, не лишает ли это его умения быть конкурентоспособным во взрослой жизни? Но мне кажется, что ответ на вопрос «Счастье или ЕГЭ?» – в готовности предоставлять возможности. После нескольких лет учебы мы говорим детям: «Вот вы попробовали себя в разных областях, а теперь пришло время выбирать. Хотите 80 баллов по биологии? Берите в неделю не час этого предмета, а три. А по субботам еще и ходите в лабораторию». Мы, учителя, создаем для этого условия: связываемся с биофаком университета, проводим выездные мероприятия, зовем лекторов. Но от учеников все равно как минимум требуется прийти в субботу и прочитать книги – в противном случае результата не будет. Когда задаешь вопрос: «Вам борщ или окрошку?» – ответ не подразумевает, что человек будет есть оба блюда. А в информатике есть понятие дизъюнкции – когда истиной могут быть оба варианта ответов. И мне нравится, когда союз «или» объединяет ЕГЭ и счастье. Потому что если человек так усиленно готовится к экзамену, что у него дергается глаз и он не выходит на улицу, то это похоже на работающих по двадцать часов в сутки трудоголиков. Как только ты натренировал ребенка, что, кроме ЕГЭ, ничего в жизни нет, сразу после сдачи экзамена он будет одержим другой целью. «Обязательно встречаться именно с этим человеком». «Обязательно попробовать запрещенные вещества». «Обязательно экспериментировать с внешностью». Следующим объектом может быть политическая или религиозная секта. Или обратная ситуация: ты вложил все силы в ЕГЭ, и ничего не получилось. Что дальше? Ребенок решает, что он неудачник и ни на что в этой жизни не способен. Поэтому так важно, что семья не зациклена на одном, что после занятий математикой можно покататься на сноуборде или сходить в консерваторию. Это защита от шизофренической фиксации на чем-то одном. И учитель должен это чувствовать – кто из его учеников уже истощен, а кого нужно подтолкнуть. Кто еще почувствует это вместо педагога – онлайн-курс, менеджер, робот?» 

Разговор с Юрием Подкопаевым

Именно поэтому Юрий Подкопаев выступает за продолжительное общение ученика и учителя – за пять лет совместной работы ты поневоле увидишь, когда школьник уже на пределе, а когда его нужно «довести» до финишной линии.

Раньше я думал, что самые одинокие люди в мире – это писатели, жизнь которых состоит из бесконечной визуальной дуэли с белым листом. И половину этой битвы ты проходишь с ощущением собственной несостоятельности. Теперь мне кажется, что едва ли не самая располагающая к одиночеству профессия – это педагог. «Наша работа располагает к выгоранию по всем пунктам, – соглашается Подкопаев. – С одной стороны, ты из года в год занимаешься похожей деятельностью. С другой – на тебя давят соревнования школ между собой. С третьей – каждый учитель занимается своим делом, и тебе не с кем поделиться своими ощущениями. С четвертой – у тебя маленькая зарплата и большие нагрузки. Еще и дети тебя не уважают. Классическая русская литература нас хорошо подготовила к такой ситуации: сколько бы ты ни проводил времени в экзистенциальных размышлениях, каким бы умным ни был – вокруг всегда будут мрак и безысходность. В итоге многие преподаватели становятся похожи на маленьких детей, которые верят, что все – навсегда. Если мама ушла в магазин, то она никогда больше не вернется. У педагогов то же самое: если я энергичный, бодрый и амбициозный, так будет всегда. А если я попал в плохую среду, то так тоже будет всегда. И вот это меня поражает: взрослые люди не готовы брать на себя ответственность и что-то менять».

За пять лет работы на математическом факультете Подкопаев встречал студентов, которые уже на первый курс приходили с установкой, что все будет плохо. Зарплата – маленькой, дети – глупыми, начальники – идиотами. «Такую уверенность, боюсь, никак не сломать – в какие бы активности этих людей ни включать, – говорит Подкопаев. – В безысходности удобно, ведь изменения требуют усилий. Но я не верю в то, что возможностей нет, и каждый пример, той же программы «Учитель для России», это доказывает. Просто нужно заранее позаботиться о том, где ты будешь заряжаться энергией. Это как благотворительная организация – создавая ее, ты должен продумать, как будешь пополнять бюджет. Потому что иначе твоя помощь закончится достаточно быстро – в тот момент, когда закончатся деньги. Стоит читать посты других учителей и книги – я сам долгое время открывал каждый день работы Амонашвили и медитировал над прочитанным. Стоит искать среду, которая будет тебя подпитывать. В конце концов, что держит в месте, где все плохо? Перейди в другую школу. Найди себе другого начальника. Я во многих городах вижу толковых директоров и экспериментальные площадки, и в том числе государственные. Директор школы в маленьком поселке может начать «волну», заряжая интересом к разным практикам других людей вокруг себя. Главное – дождаться окончания учебного года и подготовить детей: объяснить, что это не они плохие, а просто тебе нужно другое. Помни, что ты не Данко, который освещает своим сердцем путь всем людям. Сердце нужно подзаряжать, чтобы через три года не стать «отработанным материалом» с тусклыми глазами. Откуда берутся выгоревшие учителя? Это люди, которые не нашли источников подпитывания своей энергии. Не нашли ту часть жизни, в которой они получают, а не отдают».

Один из способов реабилитации учителей с потухшими глазами, который регулярно возникал в разговорах с самыми разными педагогами, – показывать новое. Раз за разом, преодолевая упорное сопротивление, сила чужого созидательного опыта может сломить даже самую крепкую стену (с выведенной на ней надписью «Это не про нас»). Но как сказала однажды преподавательница МГУ Татьяна Краснова: «Вокруг много людей, готовых подсказать педагогам, как нужно работать. И слишком мало тех, кто готов встать на их место». «Нас как в детстве учили? «Ранка болит – переболит». «Есть такое слово «надо», – вспоминает Подкопаев. – Но если придет новый директор школы и заставит всех по утрам бегать – никто бег не полюбит. Я не представляю, где искать новых достойных учителей. Для этого нет ни одной программы, а в педагогических вузах студентам по-прежнему рассказывают то, что не имеет отношения к современной жизни. Поэтому нужно работать с теми учителями, которые есть сейчас. Даже с теми, кому неинтересны многие аспекты работы с детьми. На них может повлиять финансовая мотивация – например, внушительные премии за совместные поездки с детьми. Или приглашать выступать в школу разных интересных спикеров – рано или поздно кто-то достучится до преподавателей. Это долгая работа, по миллиметру. Ставишь задачи, говоришь о критериях проверки, оплачиваешь людям посещения уроков друг друга. Если у педагога тридцать два часа нагрузки в неделю, то, как директору, тебе нужно попытаться снять хотя бы часть. Например, оставить двадцать часов нагрузки, но при этом обязательно нужно посетить десять уроков коллег в неделю и написать три статьи. И я бы начинал с тех, кто действительно этого хочет. С пилотных регионов, где директора предложат учителям выбор: можно работать как раньше, а можно – вот так. Из заинтересовавшихся людей я бы уже сформировал команду. Уверен, такие найдутся. Конечно, сначала будут и халявщики, но постепенно останутся только те, кому это действительно надо».

«Те, кто считает, что знания важнее навыков, – двигайтесь вправо. Те, кто думает иначе, – влево», – звучит последний вопрос, и дети снова расходятся по группам. «Я не верю в существование навыков без знаний, – говорит мне Подкопаев. – То самое «умение учиться» должно быть зашито в учебную программу, ведь его можно развивать только на конкретном материале. То же самое наоборот: я не верю в наличие знаний без умения ими пользоваться. С шестым классом я недавно провел эксперимент: выписал все темы, которые мы будем изучать в ближайший год по программе, и те умения, которые я хочу развивать на наших уроках. А дальше соединил их стрелочками, показав, как я буду это делать. Скажем, если мы говорим про навык работы с таблицами, то это задачи на скорость, время и расстояние. Таких навыков у меня получилось 15. Сначала я показал этот список коллегам и спросил, чего я не учел. Потом поговорил с детьми. Объяснил, что, раз мы будем изучать геометрические построения, мне будет очень важна красиво оформленная тетрадь. Что им придется чертить с линейкой и карандашом, а я буду это оценивать. Объяснил важность устной речи – что им нужно будет не просто учить, а конкретно обосновывать теорему. Такая работа потребовала колоссальных усилий – сначала сформулировать, потом найти способ, как это все достигать».

Подкопаев кладет руку на поверхность своего ноутбука, как будто отмеряя время окончания эксперимента. На серебристой крышке «Макбука» наклейка с надписью «Твои оценки ничего не говорят о тебе как о личности». «Знаешь, я считаю, что нет правильного ответа на вопрос, нужны ли отметки, – говорит Юрий. – Мне вообще нравится идея «естественной оценки». Например, если наша задача – коммуникация с иностранцем, то людям нужно поехать в город и сделать интервью. Это естественная фиксация навыков устной речи. С другой стороны, мне нравится самооценка – когда ты вначале планируешь, а потом соотносишь себя с планом и смотришь на собственный рост. Просто надо вырастить психологически устойчивого человека, для которого оценивание не станет трагедией всей жизни. Вот некоторым взрослым важно получить не только финансовое, но и качественно-содержательное оценивание. Точно так же и на уроке. Кому-то важна обратная связь, подтверждение своей значимости. И роль преподавателя – научить ценить удовольствие от игры в сравнение себя с другими и с самим собой вчерашним. А еще работать с семьей. Ведь если близкие ребенка нацелены только на отметки, все твои преподавательские разговоры о «личностном росте» будут бесполезны. Я не вижу проблемы в отметках, если они не травмируют, а развивают. Важно, что мы не держим детей в инкубаторе, после которого они выходят в мир и понимают, что их все-таки оценивают. Просто эта процедура должна быть совместно выработанной, дружественной и понятной взрослым. – Помолчав, Подкопаев добавляет: – Вот в этом суть и интерес моей работы. Иначе непонятно, зачем мне столько времени на нее тратить».

18:15

Столовая Встреча

Стоит в мерном вареве голосов начать выхватывать отдельные фразы, и могут произойти интересные вещи. Жанр «разговоры за соседним столиком» давно уже превратился в самый популярный источник вдохновения для постов и коротких рассказов. Даже если ты в школьной столовой.

Особенно если ты в школьной столовой.

Как только оглушающая симфония по фрагментам распадается на отдельные голоса, я слышу вопрос: «А вы же писатель, да?» И обращен он явно ко мне. «Нам учителя уже рассказали», – говорит мне семиклассница Лиза. Открытость сегодняшних подростков иногда застает врасплох, но я киваю и через несколько минут обнаруживаю себя участником разговора, который мне захочется включить в книгу.

«Знаете, в школе меня поражало, что преподаватели считали детей изначально глупыми. И только их, преподавательские, слова были способны сделать школьников умнее, – говорит Лиза. – Но ведь когда тебе предоставляют выбор: учить предмет или нет, в школьном кабинете остаются только те, кто хочет там быть». 

 Сидящие в уголках столовой учителя начинают понемногу расходиться. Шум стихает так, словно невидимый звукорежиссер медленно поворачивает ручку громкости. «Когда учишься в сильной гимназии, ты гонишься за оценками. Но не ради понимания, на что способен, – говорит Лиза. – Просто на тебя давят учителя. Помню, как из последних двух недель перед окончанием четверти я не спала полторы: исправляла все тройки на четверки, а четверки – на пятерки. В конце года мой преподаватель сказал: «У тебя слабый уровень для гимназического класса. Ты видела, как учатся твои одноклассники? Из двенадцати возможных отметок у них одиннадцать пятерок. А у тебя всего три». При этом из-за огромного количества домашней работы для меня в тот период даже на четверки учиться было достижением. Я приходила домой и сразу засыпала. Затем просыпалась в девять вечера и делала домашнюю работу, чтобы снова уснуть в два ночи. И так у нас училась половина учеников. Дети работали на износ». – «А что, учителя этого не понимали?» – спрашиваю я. «Понимали. Просто не все хотели с этим что-то делать, – говорит Лиза. – Никто не ценит твои усилия – ценится только результат. Людям нужно поднимать не рейтинг твоих знаний, а рейтинг своей школы. Кроме увлеченной искусством учительницы ИЗО, другие преподаватели не были заинтересованы нас чему-то обучить. В классах было по тридцать пять человек. И чтобы учитель уделил тебе десять минут для разговора, нужно было записываться к нему за две недели. У педагогов просто не было времени на отдельных школьников». Тут я вспоминаю, почему на всех разговорах о «персонализированном обучении» в Дании всегда звучала фраза «В классах не должно быть больше 28 человек». 

Подростки дают советы взрослым. Часть 2

«Что такое сейчас «хороший учитель»?» – спрашиваю я у Лизы, чтобы через секунду выяснить: она уже и сама размышляла над этим вопросом. «Это учитель, который не ставит себя ощутимо выше ученика, – говорит Лиза. – В моей прежней школе было не принято обращаться к преподавателям за объяснениями. Учительница алгебры иногда нас спрашивала: «Есть у кого-нибудь вопросы?» Когда в ответ поднималось несколько рук, она отвечала: «Вот если бы вы внимательно слушали, то все бы поняли». Если ты подходил с просьбой объяснить еще раз, тебя считали глупым. Но разве ученик не считается умным хотя бы благодаря своему желанию что-то узнать?»

Владимир Погодин прав: дети видят нас, взрослых, куда лучше, чем мы можем себе представить. И то, что мы выгорели. И то, что нам тяжело. И то, что мы раздражены, потому что вместо урока предпочли бы оказаться в совершенно другом месте. «Годы учебы в школе убили у меня желание что-то узнавать про искусство, – говорит Лиза. – Я теперь просто ненавижу архитектуру с двенадцатого по шестнадцатый век. Нам просто повторяли: «Читаете параграф, задаете вопросы», а потом заставляли учить. Зачем? И учителям неинтересно преподавать, и нам неинтересно учить».

Мне часто задавали вопрос: «Окажись вы в Министерстве образования России, что бы вы попросили изменить в современной школе?» Думаю, что вместо своего я бы принес список ответов подростков. Потому что любой разговор с ними – это готовый список предложений, и даже странно, что мы не догадываемся узнать о необходимых изменениях от самих детей. «Однажды я вышла из школы, купила себе булочку и вернулась обратно. Завуч тут же отправила меня к директору, – рассказывает мне Лиза. – «Это правило школы: выходишь из здания – иди домой!» – сказали мне. На 23 Февраля и 9 Мая к нам приходили военные и рассказывали, что война – это, конечно, плохо. Но при необходимости нужно быть готовым убивать врагов. Девочкам рассказывали, что нужно идти учиться на военных врачей. Мальчикам – что нужно идти в армию и умирать за Родину. В школу нельзя было приходить без жилетки с логотипом учебного заведения. Однажды преподаватель поймал меня в коридоре со словами «У нас ученики ходят только в жилетках». После чего отправил домой переодеваться. А директор так обожал Пушкина, что раз в год устраивал День лицеиста. Половину мальчиков одевали как Александра Сергеевича, а половину – как Наталью Гончарову. Нам задавали вопросы про Царскосельский лицей и Пушкина, на которые нужно было отвечать. Я однажды заработала десять баллов только потому, что знала, что в спальнях лицея поддерживалась температура пятнадцать градусов. Разве это все не странно?»

Странным мне кажется другое. То, что большинство правил и ограничений в школах создаются и поддерживаются людьми, которые не задавали себе простого вопроса: «Зачем?» И правила, о которых рассказывает Лиза, это только подтверждают.

«Как считаешь, зачем нам сегодня нужна школа?» – спрашиваю я. «Вы думаете, мы, школьники, сами об этом не думаем? Мои одноклассники размышляют об этом семь лет учебы из одиннадцати, – говорит мне Лиза. – От каждого знакомого старше восемнадцати я слышу, что, кроме базовых вещей, человек не помнит ничего из того, что когда-то учил. И поэтому я для себя отвечаю на ваш вопрос так: низачем. Ну из чего может состоять жизнь человека с семи до восемнадцати без учебы? Что бы вы сами делали? Даже если бы у меня сейчас была возможность окончить школу, я бы этого не сделала. Но меня пугает, что экзамены определяют важность положения в обществе. Что из-за ЕГЭ, проваленного в конце одиннадцатого класса, можно стать разочарованием родителей. Кто из твоей семьи обрадуется, если ты никуда не сможешь поступить? Поэтому я и говорю, что не умею учиться». 

 Видя мой непонимающий взгляд, Лиза уточняет: «Потому что я не умею зубрить. А в современной школе учиться и зубрить – это часто одно и то же. Ты можешь понимать логические связи между событиями или временной таймлайн. Но если ты не можешь запомнить даты – ты не знаешь историю. При этом у меня есть знакомые, у которых нет других интересов, кроме сдачи ЕГЭ. «Надо учиться!» – говорят они. Я спрашиваю их: «Зачем?» – «Чтобы сдать экзамен». – «Зачем?» – «Чтобы поступить в институт». – «Зачем?» – «Чтобы работать и быть обеспеченным. Чтобы было спокойно». То есть спокойствие в жизни завязано на сдаче экзамена. Представляете себе количество учеников, которые не хотят учиться? Каждый день они с трудом встают с постели, идут в школу, где на них давят и кричат. Они бы с радостью оттуда ушли, но при этом общество посчитает их бесполезным мусором, который ничего не умеет. Печально же?»

Лиза замолкает и некоторое время смотрит на табличку «Отвлекся на телефон – пропустил интересный разговор». «Невозможно запретить людям «сидеть в телефоне», – задумчиво говорит моя собеседница. – Когда меня ругают за то, что я трачу время на смартфон, я просто иду в туалет и включаю его там. Понятие «сидеть в телефоне» – очень расплывчатое. У меня есть друг в Сургуте. Из-за разницы во времени у нас есть всего два часа в день, когда мы можем пообщаться. Но в этот момент взрослые обычно подходят ко мне со словами: «Ты прожигаешь свое время в интернете».

«Знаете, мой учитель биологии однажды сказал: «Я учеников не люблю, а уважаю», – говорит мне напоследок Лиза. – А я уважаю этого преподавателя, потому что дети не всегда заинтересованы его слушать, зато он всегда заинтересован рассказывать. Я уважаю людей, которые по-настоящему увлекаются своим делом. Или когда узнаю о человеке что-то новое – например, что у моей географички пять высших образований. Или когда преподаватель показывает, что он тоже человек. Недавно на последнем уроке учительница сказала нам: «Слушайте, я подвернула ногу и очень хочу суши – так что давайте мы сейчас все соберемся и по-быстрому сделаем эту работу». И тут весь класс почувствовал, что мы с ней на одной волне. Несколько человек признались, что очень хотят пиццу. Это такое облегчение – понять, что у учителя тоже может быть желание поспать, поесть, что-то сделать. Понять, что урок – это просто те, кто слушает, и те, кто рассказывает. Ведь давление появляется из-за слишком четкой иерархии. И только вот такой элемент понимания дает возможность школе быть хорошей».

Я знаю, о чем говорит Лиза. Однажды в эфир радиопрограммы «Другая школа» пришло сообщение от слушателя: «Моя дочь недавно пришла из школы и с радостью поделилась со мной сообщением. Она сказала: «Мама, представляешь, у нашей учительницы есть ребенок. Учитель – тоже человек!»

Наше импровизированное интервью заканчивается, я встаю, чтобы успеть пройтись по школе до того, как она окончательно опустеет. «А почему вы вообще со мной разговаривали на все эти темы? – внезапно спрашивает меня Лиза. – Большинство людей на вашем месте никогда бы не задали этих вопросов просто потому, что посчитали бы меня неразумной. Как можно на равных говорить с 13-летней девочкой? Нас, детей, никто никогда не спрашивает о тех вещах, о которых мы сейчас говорили». – «Наверное, именно поэтому я об этом и спрашивал», – говорю я.

18:30

Физкультура по-другому

Так могла бы выглядеть ожившая декорация к «Алисе в стране чудес». Ворох разноцветных веревок и потайные места, в которых можно спрятаться так, чтобы никто тебя не нашел. Я и еще десять школьников замерли в ожидании «3D-физкультуры» в исполнении легендарного преподавателя Сергея Реутского. «В современном мире нужно, чтобы название отличалось, поэтому «3D» означает «динамика», – перед уроком объясняет мне Реутский. – Но я всегда называл свои занятия «физкультурой про другое». То есть не про физические, а про социальные и психологические качества».

«Сейчас будут рискованные вещи, – предупреждает школьников Реутский. – И я не понимаю, кого можно до них допускать, а кого – нет». Четвероклассники затаив дыхание смотрят на учителя. Реутский назначает одного школьника наблюдателем, а затем объявляет первое задание: взять две длинных доски и устроить «переправу». В одну сторону пронести доски над головой, в другую – вместе по ним перебираться, не ступая на пол. Сложность в том, что школьникам придется договориться: кто несет одну доску, кто другую и как всем двигаться. Дети громко спорят, и коридор понемногу превращается в школьную столовую. Я размышляю о том, когда мы уже зайдем в кабинет. 

 «В следующий раз будем на время все то же самое делать!» – объявляет детям Реутский. «В смысле «на время»?» – удивляется один из четвероклассников. «В смысле «в следующий раз»?» – удивляется еще больше другой.

За следующие десять минут «переправа» доведет школьников до исступления. Стоит сделать ошибку – и все нужно начинать сначала. Несколько попыток спустя Реутский поменяется в лице и построит всех детей вдоль стены. «Как только у вас нет командира, сразу проявляется дурашливость! – грозно говорит он. – А нам, взрослым, хотелось бы, чтобы уже в начальной школе вы могли что-то делать сами. Почему мальчики положили доску на диван? Тихо, не обвиняйте друг друга – я не буду сейчас разбираться. Теперь возьмитесь за плечи друг друга и с закрытыми глазами вместе пройдите до конца коридора. Мне бы хотелось, чтобы это был последний момент, когда я разговариваю строгим голосом». Поворачиваясь ко мне, Реутский моментально добреет. «Вот так, дисциплина», – говорит он, улыбаясь одними глазами.

На улаживание проблем с поведением уходит двадцать пять минут. Реутский не пускает детей в зал, пока они не успокоятся. Уже оказавшись в зале, где все цвета как будто подкрутили в «фотошопе», я понимаю, что такое «физкультура по-другому». Упражнения – это пролезть через окошко с сеткой и вылезти там, где этой сетки нет. Добраться до горки, не касаясь пола. Спуститься с горки вниз головой. По замыслу Реутского, эти упражнения обучают ориентированию в пространстве и командной работе. Довольно быстро становится понятно, что без авторитарного лидера дети все еще не могут себя организовать. «Мне понравилось, как вы сегодня работали, – напоследок говорит Реутский школьникам. – Но огорчило, что вы это делали только по команде. Как вы будете учиться, когда у вас не будет строгого командира? Вам нужно понять, как договариваться».

«Тяжелый сегодня день, но я такие люблю, – говорит мне Реутский после беседы с детьми. – Когда у тебя хороший урок – непонятно, куда дальше двигаться. Когда он так называемый «плохой» и ты совершил ошибку, всегда понятно, что делать дальше. Сегодня занятие еще более-менее получилось, а соверши мы все ошибки посерьезнее – было бы еще лучше! Появилась бы очень серьезная мотивация на размышления, и наверняка бы родилась какая-нибудь интересная идея. Вот почему план урока бессмысленно писать до занятия. Его нужно писать после, фиксируя, где мы были и куда попали, анализируя наши фантазии и реальность».

Обязательная часть физкультуры по-другому та, где Реутский провоцирует детей. Например, съехать с горки с криком, а потом сделать все остальные упражнения молча. И если школьники не удержались и поддались на провокации, Реутский собирает их в круг и начинает беседу по душам. «Я говорю им: «Не получается себя организовать? Давайте потренируемся на более простой ситуации», – говорит Сергей. – В классической советской школе не было наказаний – была тренировка того, что не получается. Я даже думаю, что горох и розги были придуманы не для болезненных ощущений, а для прилива энергии. Серьезно, если хоть раз в жизни вас секли розгами, то вы знаете, что это не боль, а ожог, после которого сразу появляется много сил». «То есть детей нужно бить? – уточняю я. – Это отличается от гуманных принципов, которым мы все пытаемся следовать». «Понимаете, эти принципы – ложь, – говорит мне Сергей. – В жизни нужно уметь проявлять силу и быть жестким, а иногда – беспощадным к себе и врагам. Другое дело, что нужно не застревать в одном состоянии. Для меня задача – научить детей в каждой ситуации сознательно выбирать, быть сильным или слабым. Поэтому сначала я им позволял себя вести как угодно. Потом говорил, что нужно делать, лишая их выбора. Затем у них была возможность выбирать в рамках. А в конце была провокация на нарушение договоренностей. Потому что как только ты добился послушания, ты сразу должен детей отпустить».

Реутский говорит, что из всех предметов в школе современные дети больше всего чувствуют себя неуспешными на физкультуре. На уроках больше нет эмоциональных переживаний и опыта, без которого все остальное не имеет смысла. «Все хорошие преподаватели владеют одними и теми же навыками – они обозначаются плохим словом «саморегуляция», – рассуждает Сергей. – Потому что педагогика – это личная лаборатория человека. Никакой линии между авторитарностью и демократией нет: все зависит от того, какие рамки задает педагог – более жесткие или более мягкие. К примеру, мальчик из хорошей школы сломал однокласснику руку. Жесткая рамка – отправить его после этого в кадетский корпус, чтобы через три года получить обратно вышколенного ребенка. Демократический стиль – долгая работа со школьником. Но это все одна шкала, по которой педагог должен уметь двигаться».

Реутский называет все происходящее у него на уроке «построением линии усложнений» – способом уменьшать количество указаний, чтобы дети переходили к самостоятельности. «Я двенадцать лет отработал во вспомогательной школе и на третий год понял, что у меня снижаются интеллектуальные и эмоциональные способности. Так что я точно знаю: какая вокруг окружающая среда – таким будешь и ты, – говорит Реутский. – Поэтому в учителе так важно умение эмоционально заражать других. Понимаете, хороший учитель никогда не был транслятором знаний. Я до сих пор помню свой восторг от рассказа трудовика про железные конструкции, а это было послевоенное время. Или урок в школе Тубельского, когда преподаватель попросила нарисовать замок, но перед этим в течение пяти минут о нем рассказывала. С ее слов мы все его увидели, нам уже не терпелось начать рисовать. Но что еще важнее: каждый из нас увидел свой замок и поверил, что сможет его создать». 

«Все хорошие преподаватели владеют одними и теми же навыками – они обозначаются плохим словом «саморегуляция».

Сергей Реутский

«Обучавшие меня педагоги разделяли два стиля преподавания: один – органический, другой – технологический, – говорит Реутский. – Опираясь на технологии, ты всегда делаешь одно и то же. Но смешивая одни и те же краски, нельзя получить новый цвет. Как готовят хороших математиков? Учат вырабатывать методы для решения нетривиальных задач. На физкультуре мы точно так же работаем в задачном режиме. Стараемся не заучивать упражнения, а разбивать задачи на серию усложнений. Поэтому важна эмпатия, и меня ей научили на боевых искусствах. После двух лет занятий тренеры сказали: «Завтра приводите девушек, будем у них учиться». – «Чему?» – «Увидите». И мы стали проводить спарринги по-новому. Девушка напротив тебя два раза рукой махнула, а на третий попала тебе в глаз без всякой выученной техники. Она решила задачу своими средствами. Так, через боевые искусства, мы обучались пристройке к ситуации».

Мое любимое определение слова «образование» когда-то дал Сергей Казарновский: «Образование – это когда факт сталкивается с эмоцией». Реутский считает образование «не получением знаний, а становлением в несколько этапов». «Доктор Ватсон говорил: «Постарайтесь нанести поменьше вреда», – рассказывает мне Реутский. – Я долго жил с этой мыслью. Есть учителя, которые созидают, а есть те, кто разрушает. Мы начинаем учиться у первых, а потом обязательно должны научиться у вторых. Только тогда каждый из нас будет готов отстаивать свои ценности. Вот чему должны учить в школе. Кстати, хотите услышать короткую притчу?» Я хочу. «Если представить, что знания и навыки лежат в комнате, то дверь в эту комнату будет называться пониманием. А ключ к этой двери, – доверием – говорит Реутский. – Педагог всегда должен учиться ставить перед собой вопросы. Ведь иначе как ты поставишь их перед другими? Если ты сам перестал учиться, как ты будешь понимать людей, которые еще учатся?»

19:10

Учительская «Хлопните два раза те, кто меня сейчас слышит»

«Чей Кафка?» – указывая на стол, громко спрашивает у собравшихся в кабинете преподаватель истории и естествознания Юрий Романов. На столе лежит несколько экземпляров притчи «Перед законом». «Мой, но я распечатал больше копий, чем нужно, – отвечает Виктор Симаков. – Так что это лишние». «Можно я возьму? Мне пригодится», – спрашивает Романов и, получив одобрение, исчезает.

Вечер в школе напоминает засыпающий на ночь город. Движения людей становятся размереннее, как будто все одновременно готовятся к следующему дню. Самое интересное в такие моменты – сидеть и наблюдать, запоминая мелкие детали. Так, однажды в финской школе я обратил внимание, что преподаватель несколько раз переходил на шепот – ровно в те моменты, когда дети начинали шуметь. «Я поняла, что понижение голоса работает лучше, чем крик. Это мгновенно привлекает внимание школьников», – объяснила мне учительница после урока.

«Хлопните два раза те, кто меня сейчас слышит», – говорит на своих уроках классу руководитель начальной школы Сергей Плахотников. «Сотрудничество – одно из ключевых слов в обучении. Благодаря ему мы равны при неопределенности будущего. А любой урок – это ситуация неопределенности, – говорит мне Плахотников. – Учителя хотят предсказуемости, но как она возможна? Мы не знаем, с каким опытом дети пришли сегодня в класс и в какую сторону пойдет разговор. Ученики могут приспособиться к взрослому, который решит довести дело до точки, невзирая на их предпочтения. Но тогда формируется очень опасная модель поведения – мы и дальше в жизни все время будем приспосабливаться к взрослому, который нас строит».

Плахотников перечисляет мне три главных качества любого хорошего учителя: талант в общении с детьми, интерес к окружающему миру и способность взаимодействовать на равных. «Первое – это умение чувствовать ребенка. И такое качество должно быть с рождения, потому что ему невозможно научиться, – говорит Сергей. – Есть учителя, для которых дети – средство достижения своей цели. Способ удостовериться, что ты хороший преподаватель, что состоялся в этой жизни, что твои идеи правильны и ты на своем месте. Интерес – это не заискивание. Это вопросы «Покажи, как ты этому научился» и «Расскажи еще. Мне интересно!». Искреннее превалирование ноты узнавания над нотой утверждения и приказа. И когда я говорю об интересе к окружающему миру, то имею в виду преподавателя биологии, который сам хочет узнать ответ на вопрос, как дышит илистый прыгун, когда он в иле».

Третья составляющая, важная для общения с родителями, – способность взаимодействовать на равных и сотрудничество. «У преподавателя и родителей общая цель – заботиться о самоопределении ребенка, – говорит Плахотников. – Но если говорить обо всех чертах хорошего учителя в порядке убывания, то можно закрыть глаза на трудности общения преподавателя с мамами и папами. Можно найти методиста, если учитель не силен в предмете. Но если человек глух к ребенку – надо с ним расставаться». – «Как вы понимаете, что человек не глух?» – спрашиваю я. «Знаете, в нашей профессии нет привычки учитывать мнение ребенка, учитель обычно слышит только себя, – говорит Плахотников. – А речь – это то, в чем мы чаще всего проявляемся как личности. У ребенка слишком часто во рту кляп – кодифицированный литературный язык педагога. Его все время поправляют: «Скажи полную фразу!» или «Вот так надо говорить!». Мы можем связать ребенка по рукам и ногам, но не можем запретить ему говорить собственной речью. Все меняется, как только ребенок понимает, что высказанное им вслух не только ценно, но и зафиксировано взрослым. Что учитель помнит слова, а не проступки. Проведите эксперимент – спросите не «Помнишь, ты вчера разбил…», а «Ты помнишь, что вчера говорил?». Нарушения обычно ищут проверяющие органы. А человек, у которого есть дар общения с детьми, радуется увиденным мелочам».

Я вспоминаю предмет в израильской школе, который можно примерно обозначить как «личная ответственность». В течение года школьникам нужно в обязательном порядке побыть волонтерами. «Какие уроки вы бы добавили в современные школы?» – спрашиваю я у Плахотникова. «Знаете, сейчас в школах уроков так много, что жить некогда, – говорит мне Сергей. – Я бы убирал уроки. Собрать бы детей, чтобы погулять с ними по городу… а потом, опираясь на увиденное, понять, что мы можем изменить в школе. Но у нас ведь есть программа, и мы должны выдавать результат. В этом проблема современных учебных заведений: сейчас ценится эффективность, управляемость, простота. А другие ценности испарились. Но не все в этой жизни упрощается. Школа – не банк. Это управление содержанием, а не процессами. Посмотрите: были школы «с лицом», а сейчас они все обезличенные и под номерами. И очень много стало страха. Жить в ожидании конкурса – тупиковая ветвь развития. Школа должна проявляться через своих выпускников. А сейчас, глядя на учебные заведения, я подумываю, не перевести ли мне своего сына на домашнее обучение». 

 «Вот вы говорите про неэффективность школ. А я недавно изучил статистику удовлетворенности россиян системой образования, – вступает в разговор Дмитрий Зеливанский, руководитель второй смены в школе. – Шестьдесят семь процентов устраивает состояние учебных заведений. Еще двадцать – «удовлетворены в достаточной степени». Тех, кто считает, что в школах происходит что-то не то, – десять процентов. Для большинства людей происходящее сегодня в российских учебных заведениях – норма. При этом я вижу, как школа изнашивает детей, вижу 14-летние «живые трупы», которым уже ничего не интересно. У них остановились внутренние двигатели. Я недавно ездил в свою школу в Ростове-на-Дону: мне хотелось узнать, сколько детей умерло от наркотиков, насилия, сколько бывших учеников сидит в тюрьме. Но вместо статистики мне подсовывали результаты по математике и физике, как будто это важнее. Потому что школа не готова принять ответственность за влияние на твою жизнь».

Наш спонтанный разговор переходит на популярную тему «Успешность выпускника». Один из самых интересных и до конца не решенных вопросов: как мы мерим успех учеников? Количеством стобалльников по ЕГЭ или количеством будущих Тарковских, сформировавшихся в школе? И можем ли мы сказать, что одно менее значимо, чем другое? «Что такое успех? У меня для этого есть три критерия, – говорит Зеливанский. – Развитие личности, умение учиться и способность взаимодействовать. Мне кажется, что если ребенок в этих трех вещах реализуется, дальше в жизни он не пропадет. И школа должна помочь проявить странное образование внутри, которое называется личностью. На мой взгляд, только ради этого и стоит жить. Я сам из очень плохой школы в рабочем поселке Ростова. Мою школу нужно было закрыть и никого к ней не подпускать. И во взрослой жизни мне пришлось провести с собой очень большую работу, чтобы как-то приблизиться к человеческому облику. На примере своей жизни я понимаю, что все может быть иначе».

Дома со своим ребенком Зеливанский ведет долгие разговоры, обсуждая справедливость преподавательских решений. «Неизбежность учительской позиции в том, что ты всегда влияешь на другого человека, – говорит Дмитрий. – Да, ты можешь использовать инструменты страховки и безопасности – показать, что ты не идеален и тоже можешь ошибаться. Но в остальном глупо думать, что та самая «Марьиванна» учит только своему предмету и больше ничему. На детей влияет то, как она одевается, разговаривает, относится к школьникам». 

«Главный вопрос, который перед уроком нужно ставить каждому преподавателю: какую связанную с уроком проблему мы хотим решить?»

Юрий Романов

«Все в школе зависит от целей, – продолжает Зеливанский. – Есть подход: я вас накажу, если не выучите теорему Пифагора, пусть даже 90 % из вас никогда в жизни не будут ее использовать. А есть другой подход: а что я хочу, чтобы было в конце школы? Если я хочу, чтобы развивалась личность, то нужно позволить учителю самому определять цели и задачи, ошибаться и исправлять ошибки. И нельзя преподавателя за это ругать. Наоборот, нужно помогать учителю справляться с давлением родителей по поводу оценок. Нужно оберегать педагога от системы, где за неверное действие сразу наказывают. И тогда роль учителя – организовать для ребенка среду, в которой уже сам школьник будет пробовать и ошибаться».

«Знаете, проще всего говорить на примере собственной жизни, – добавляет Плахотников. – В разговорах с преподавателями я часто размышляю: отдал бы я этим людям своего пятилетнего сына? И мне хотелось бы, чтобы учителям не страшно было привести своего ребенка. Чтобы можно было поменять педагогов классами, а учебный процесс бы продолжался. Если в школе дети будут интересны взрослым, то тогда и взрослые будут интересны детям. И это обоюдное любопытство снимет любые конфликты».

В учительскую возвращается Юрий Романов. «Ваш Кафка пригодился десятиклассникам на обществознании», – с ходу сообщает он Виктору Симакову. Мне приходится бороться с желанием схватить преподавателя за рукав и узнать подробности. Поэтому я просто отвожу Романова в сторону, чтобы узнать подробности. «Я люблю импровизировать и часто до начала урока не знаю, с чего начну, – говорит мне Юрий. – Обычно я придумываю что-нибудь новое буквально за полчаса до начала занятия. Вот я увидел новеллу Кафки, где сказано про охраняющего врата закона привратника и человека, который стремился к этому закону попасть. У меня как раз должно было начаться «занятие по запросу», на котором школьники захотели узнать про основы права. Я пришел с Кафкой, которого они только что читали с Симаковым на предыдущем уроке. Сначала они поразились: «Что, опять?!» Но я сразу всех успокоил – сказал, что мы посмотрим на тему с другой стороны».

Все, что произошло дальше, лучше всего описывает фраза присутствовавшей на уроке школьницы: «Это же надо было так выкрутить». В притче Кафки герой воспринимал закон как нечто высшее, священное – то, к чему нужно пробиться через тернии. Романов напомнил ученикам о том, что закон в культурах вроде иудаизма воспринимается именно так – как нечто непоколебимое, – и предложил сравнить это с традиционным пониманием права. Обсуждение продолжилось определением закона в разных культурах и видов правовых семей – англосаксонской, романо-германской и иудейской.

Лучшие вещи часто происходят именно так: случайно, спонтанно, в последний момент. За три часа фотосессии для обложки легендарного альбома Брюса Спрингстина «Рожденный бежать» Эрик Меола успел сделать больше девятисот портретов певца. На обложку попал тот, что был сделан случайно, – улыбающийся Спрингстин опирается на своего саксофониста. Один из любимых преподавательских приемов Юрия Романова тоже появился спонтанно. Заходя в кабинет к своему новому классу, Романов неожиданно сказал увидевшим его впервые ученикам: «Ну а теперь рассказывайте, что вы обо мне знаете». Выражениями лиц школьники ответили, что они не знают об учителе ничего. «Еще как знаете. Думайте!» – ответил Романов. Через паузу робкий голос школьницы высказал первое предположение: перед ними – мужчина. «Замечательно, начало положено. Что еще? «Вы – учитель» – уже более твердо послышалось в ответ. За следующие несколько минут старшеклассники выяснили, что о возрасте и уровне дохода человека можно судить по его одежде или как минимум по модели его телефона. «Я отдал им себя на растерзание, а потом объяснил: «Вы сейчас при первой же встрече показали, как мы определяем социальный статус человека», – рассказывает Юрий. – Дальше мы начали обсуждать десятки существующих социальных групп. Так заодно и познакомились».

«Слушайте, а что это за таинственный «урок по запросу» вы упомянули вначале?» – спрашиваю я. В ответ Романов открывает ноутбук и показывает мне таблицу с заполненными графами. Что делать, если некоторые ученики в твоем классе опережают программу? Для таких Романов придумал индивидуальный маршрут, напоминающий компьютерную игру, причем этот маршрут никак школьной программе не противоречит. После каждой темы старшеклассники получают чек-лист со всеми знаниями и навыками, которыми должны теперь обладать. Например, «уметь различать виды правонарушений» или «знать о юридической ответственности». Дальше у каждого есть два пути. Стандартный трек – для тех, кому комфортно проходить все шаг за шагом. Или альтернативный: углубиться в тему самостоятельно с помощью предложенных учителем материалов, потом сдать контрольную работу и «открыть» для себя новый уровень с бонусами. Романов называет такой следующий этап «Любой каприз» – намек на то, что любой учебный каприз школьника будет исполнен. Из 46 человек в параллели 17 девятиклассников решили, что стандартная программа слишком скучна, и решили попробовать индивидуальный маршрут. У двоих получилось хорошо сдать контрольную. Им повезло услышать о Кафке и законах.

Последняя дополнительная опция, которая появляется в индивидуальном маршруте, – договориться о том, чтобы сдать все заранее и официально «прогуливать» уроки истории ради подготовки к другому предмету. Но здесь Романов предложил детям решать с ним все индивидуально.

Еще в 1998 году шведская учительница Софи доказала, что возможность детей управлять хоть чем-то в учебном процессе в несколько раз повышает их уровень мотивации. Она предложила школьникам распоряжаться временем на уроках по своему усмотрению. Каждые дополнительные пятнадцать минут, потраченные на изучение темы, приравнивались к одному баллу. Сдавая все контрольные вовремя, ученик мог «расплатиться» этими баллами за свое отсутствие на уроке. Так, некоторые школьники приходили на занятия в одиннадцать утра, а уходили из школы в пять вечера. При этом никак не портя себе аттестат. Несколько лет спустя эксперимент Софи привел к созданию сети частных школ «Kunnskapskolan», где все обучение делится на 45 индивидуальных шагов. «Мы долго пытались понять, как быть с теми детьми в классе, кто хочет изучать предмет углубленно, – говорит Романов. – Неудачно поэкспериментировали с дополнительными занятиями после уроков. Из-за внушительной нагрузки в течение дня школьникам было тяжело воспринимать что-то новое. По идее, восьми часов в день разумному человеку хватит на то, чтобы осилить школьную программу. А если нет, значит, что-то неправильно в самой программе и нужно искать резервы. Этот индивидуальный маршрут – попытка найти такие резервы». 

 «Главный вопрос, который перед уроком нужно ставить каждому преподавателю: какую связанную с уроком проблему мы хотим решить? – продолжает Романов. – Какова конечная цель? Как далеко мы сможем пойти? Возьмем экологию. Школьная программа по этой теме слишком отвлеченная и плохо мотивирует. Поэтому я, учитель, рассказываю детям о количестве мусора, которое каждый из нас производит в течение года. О том, как в городе растут горы свалок. Получается, что я пытаюсь решить проблему экологичного поведения, и это хорошо принимается детьми. Конечная цель? Человек, который бережет окружающую среду. Как далеко я пойду? По итогам урока школьники сформулируют конкретный рецепт, как меньше загрязнять природу своего города. И это не так уж далеко от целей, которые прописаны в школьной программе. Просто такой подход приближает нас к жизни».

Однажды я говорил с 72-летним психологом обычной районной школы в Подольске Галиной Спасской. Она рассказала мне о своем взгляде на будущее учителей – вернее, на то, что в будущем они будут больше психологами, чем учителями в классическом смысле слова. Методика Романова напоминает целеполагание в психотерапии, выступающее первой стадией процесса решения проблемы.

Этот обоюдный процесс (в котором участвует и психотерапевт, и пациент) стимулирует использование имеющихся знаний и навыков, но только при условии, что цели чуть-чуть превышают возможности пациента. Тогда возникает большая настойчивость в их достижении.

Как и на уроке, задача в постановке цели – превратить жалобу в запрос. Цель должна быть сформулирована в терминах достижения, а не избегания или отрицания. Результат процесса – в ответе на четыре вопроса: «Чего вы хотите?», «Для чего вам это?», «Какой наилучший результат вы ожидаете получить от работы?» и «Что это изменит в вашей жизни?». В начале учебного года Сергей Волков предлагает детям написать ответ на вопрос «Зачем мне ваш предмет?» и придумать, что же они хотят с помощью этого урока освоить. Удивленные самим вопросом старшеклассники («Как зачем? Урок у меня в расписании») постепенно понимают, что целью той же самой литературы может стать умение красиво писать. А в конце года, глядя на собственные ответы, все как один не верят, что когда-то могли так бедно формулировать мысли. Так «Мне ваш предмет нужен, потому что он обязательный» превращается в «Мне нужен ваш предмет, чтобы я научился вот этому».

Напоследок Романов говорит мне, что не стоит забывать об одном: в учебном процессе цели ученика и педагога могут быть разными. Преподаватель может увлечься содержанием, школьник – получением отметки. «Процесс может быть гораздо более наполненным, если вы вместе договорились о целях, – говорит Юрий. – Нельзя сказать, что у меня самого это получается. В реальной школьной жизни ты вечно «слетаешь». Но хотя бы время от времени стоит возвращаться к своей изначальной цели. Ведь каждый раз с выпускниками педагогических вузов я сталкиваюсь с одним и тем же: выходя на свои первые уроки, студенты делают не то, о чем ты с ними договорился, а то, что они видели в своей школе. Воспроизводят не обучение из университетской аудитории, а то, как учили их самих».  

19:50

Столовая Главная проблема школы

Впившись в ноутбук, Владимир Погодин с интересом изучает открытый на нем документ. Заметив меня, он кивает на стул: «Я тут провел кое-какой эксперимент над людьми и получил любопытные данные. Задержись, тебе будет интересно». Видя мое замешательство после словосочетания «эксперимент над людьми», Погодин объясняет: «Школьникам нужно было представить учителя, которому они доверяют, и того, которому они не доверяют. Семьдесят два ученика, обычные дети из обычной московской школы. Я предложил им поучаствовать, честно предупредив о последствиях, и они согласились».

Полтора десятка смоделированных Погодиным ситуаций были поделены на три части. В первой выяснялось, готов ли учитель к взаимодействию. Понимает ли он ученика, может ли идти ему навстречу. Во второй – насколько в проблемных ситуациях педагог спокоен и уравновешен. Под «проблемной ситуацией» понималась, например, та, где ребенок не сделал домашнее задание. Наконец, в третьей, самой сложной, Погодин хотел изучить неприятие преподавателем ситуации и самого ребенка. «Я хотел выяснить, насколько ученик лучше учится, если ему комфортно. Или не лучше? Или вообще это все неважно? – говорит Погодин. – За полгода исследований мне стало по-настоящему страшно. Хотя это даже не жалость, это глубокое сочувствие». Но из-за чего страшно? «Я тебе лучше просто все покажу», – отвечает Владимир. И разворачивает ноутбук ко мне.

Несколько минут я прокручиваю таблицу с заполненными ответами. Слева – ситуация, справа – то, что говорит или делает учитель. Учитель, которому школьники доверяют и которому не доверяют. Часть контрольной группы просто должна была описать, как ведет себя типичный преподаватель. Помнится, некоторые из достаточно уверенных в себе учителей признавались мне, что боятся увидеть анонимный фидбек своих учеников. И, кажется, теперь я знаю почему.

«Учитель говорит о том, что мы ничего не понимаем, что никто из нас не проходил через какие-либо жизненные трудности. Преподаватель считает, что никто из учеников не знает, что такое болезнь, не знает, что такое смерть близкого человека. А кто-то сидит на задней парте, пытаясь не заплакать, и вспоминает о том, что дедушки, который научил тебя играть в шахматы, которого ты любил и с которым потрясающе проводил время, уже нет в живых. И я сейчас говорю не только за себя». Россыпь строчек как будто растекается по коже мурашками. «Так, ставлю «два» – это обычно говорит учитель, если ты не принес текст по литературе. Интонация у учителя властная, если можно так сказать».

Как странно: я ведь уже забыл, что каждый укор запоминаешь в красках. В пять лет я не снял варежку, когда коллега папы со мной поздоровался. «Настоящие мужчины снимают перчатки», – покровительственно сообщил папин знакомый. Мама залилась краской, а мне захотелось, чтобы невидимый лифт отправил меня на пару этажей вниз. С тех пор в холодное время года я снимаю перчатки, едва увидев знакомое лицо на другой стороне улице. Но то жгучее ощущение стыда я помню в деталях до сих пор: интонацию, голос, виноватый взгляд моей мамы. Замечания и наши фразы, «каждая из которых отражается на самооценке», – мощный инструмент, который влияет на жизнь и годы спустя. «Учитель бьет чем-то по столу и громко говорит: «Тишина!» Я полагаю, что этот метод не самый комфортный для ученика. Но у одного учителя я видел, на мой взгляд, гениальную методику. Она переходит с обычного громкого голоса на шепот. Ученики сразу концентрируют внимание и понимают, что что-то не так».

«Читай про тех, кому они доверяют. И облейся еще более горючими слезами», – дружелюбно советует мне Погодин.

И я читаю. «Ну что значит – не сделал? Раз не сделал, получишь два», – сказано поучительным тоном – так, что слышит весь класс. Потом учитель перестанет обращать внимание на отсутствие домашнего задания, чтобы я мог влиться в работу». «Ты достойна отметки выше, ты знаешь материал. Причина большинства твоих ошибок – всего лишь невнимательность. Просто соберись, и у тебя все получится». И в скобках приписка этого же человека: «Мне стыдно просить о каком-то особом отношении к себе, но я буду рада такому ответу». «Пока у тебя в году не выходит два и ты не портишь репутацию лицея, можешь сам выбирать, что делать, а что – нет».

Подождите… это люди, которым дети доверяют? Неужели за несколько лет школа прививает привычку радоваться клочку доброты? Привычку чувствовать, что ты есть, только если получаешь одобрение кого-то свыше и ты не хорош сам по себе?

Мишель Фуко говорил, что школа – это лакмусовая бумажка всех остальных государственных систем. Посмотри на то, как устроено в стране любое учебное заведение, и поймешь, как функционирует общество. Радость старшеклассников от доброжелательности учителей напоминает нашу взрослую радость от того, что сегодня не обхамили в поликлинике или на почте.

Пару лет назад я сидел в кабинете с легендарным преподавателем Сергеем Казарновским и семьей, чей ребенок только что перешел в новую школу. Восьмиклассник долго рассказывал нам, как сильно его нынешняя школа отличается от прежней. «Ну а чем, чем отличается?» – мучили мы бедного парня вместе с Казарновским. Несколько минут старшеклассник молчал, а потом произнес фразу, после которой несколько минут молчали уже мы: «Я больше не испытываю чувства вины».

«Учитель скажет, что я должна была выполнить его задание, несмотря на свои возможные проблемы и обстоятельства. Поставит плохую оценку, не даст возможности исправить. В общем, будет выше меня по своему положению и посчитает, что его мнение и предмет важнее, чем моя жизнь». Пока я перебираю лоскуты болезненных откровений подростков, Погодин объясняет, что он вынес из них сам. «Если у тебя проблема – нужно говорить о себе. Если у человека – нужно говорить о нем. Это принципиально разные подходы, – рассказывает Владимир. – Представь: ученик опоздал на урок, потому что его мама плохо себя чувствует. Он говорит об этом учителю и в ответ слышит: «Когда ты приходишь на урок так поздно, мы не можем начать». «Да пошли вы все…» – вот она, естественная реакция. Если я скажу ему: «Наверное, очень тяжело прийти на урок, когда родственник так плохо себя чувствует», все будет в порядке. Ребенок увидит, что его понимают и принимают как человека. Но при этом бессмысленно говорить детям: «Я вас вижу», когда в классе шумно. «Ой, вам, наверное, так плохо сейчас, что вы шумите». Какой будет реакция? Иди к черту, учитель! В такие моменты надо решать свои, преподавательские проблемы. Не существует единых методов решения проблемы. Каждый раз я обращаюсь внутрь и понимаю, что сейчас должен сделать. И тогда я добиваюсь полной тишины в классе, решая проблемы детей». Каким образом? «Начинаю им сочувствовать. Им ведь всегда есть чему посочувствовать».

Я понимаю, что мне приходится уточнять каждую следующую фразу – настолько контрастны по смыслу последние два утверждения. Как тогда одновременно и успокоить класс, и показать, что ты понимаешь детей? «Зависит от ситуации, – объясняет Погодин. – Например, я могу им сказать: «Представляю, насколько вам тяжело собраться после урока физкультуры. Да еще и слушать Владимира Николаевича, который дает какие-то задания». Хотя я мог сказать: «Когда вы пропускаете мимо ушей выданные мной задания, возникает проблема с нашим общим присутствием здесь». Это два разных подхода, и только от меня зависит, какой я выберу. А внутри увиденных тобой двухсот вариантов ответов учитель вообще не выбирает, что он делает».

От прочитанных мной фраз пробуждается что-то неуловимо знакомое, но уже давно забытое. Как будто в детстве тебя застукала с сигаретой соседка по даче и наябедничала твоим родителям. И вот уже столько лет прошло, а при встрече с этой женщиной поневоле поеживаешься. «Как у тебя может что-то получиться в дальнейшем, если ты не смогла справиться с этим? Ты разочаровала меня» – с укоризной. «Что вы болтаете, дебилы?» – учитель сказал это с гневом. «Ой, ну вот только не плачь, это никому не нужно. Я не могу тебе ничем помочь» – сказано грубо и почти с безразличием.

«Школа учит, что тебя не существует, что тебя просто нет, – говорит мне Погодин. – Десять лет назад я проводил эксперимент с учителями. Уровень позитивного принятия ребенка у любого из них был в лучшем случае десять процентов. У меня была тогда мысль, что я что-то исправлю. Но сегодняшние результаты все подтверждают. В глазах этих детей не существует человека. Я готовлю по этому эксперименту диссертацию, но не знаю, как отразить в ней самую большую беду современной школы. Того, что в ней нет людей. Есть персонажи, которым дети пытаются доверять. И ничего не выходит. Основная проблема школы – не в детях. Школьники пытаются увидеть людей, а нас нет». 

 Вот что пишут восьмиклассники. Слово в слово:

«Учитель не может организовать работу в классе так, чтобы максимальное количество учащихся было вовлечено в процесс. Дети к нему не прислушиваются, так как не считают авторитетом. Учитель оставляет попытки всех успокоить и начинает разговаривать только с заинтересованными. Возможно, с какой-то точки зрения это правильно, но если дети еще не до конца, в силу возраста, сознательные, то основанный на self-discipline метод преподавания не работает и ученики упускают важную информацию. Из-за чего впоследствии скатываются по предмету (у меня так было в другой школе)».

«Учитель ставит плохую отметку даже при желании ученика ее исправить, заранее подготовившись к следующему занятию. Вследствие этого у учащегося пропадает желание улучшить знания по предмету. Следовательно, материал не запоминается или остается неизученным».

«То, как дети видят школу, в значительной мере определяет то, как они живут все годы учебы, – говорит Погодин. – С одной стороны, большой хитрости здесь нет: будь человеком – и все. Но учителю очень трудно быть человеком». – «Вы не думаете, что преподаватели просто боятся показать себя?» – спрашиваю я. «Они очень боятся оказаться подвластными. Даже если человек изображает из себя рубаху-парня и заигрывает с подростками, он все равно так или иначе пытается доминировать. Дети для него – фон».

«Есть три основных варианта:

«Но согласись, ведь это не пятерочная работа»;

«Не спорь, я и без тебя устал(-а)»;

«Вот у этой ученицы работа на пятерку, а у тебя – нет».

Разумеется, высказывание сопровождается не конкретными аргументами, подкрепляющими поставленную оценку, а эмоциями и криками, показывающими отношение учителя ко мне во всей красе. Где-то поблизости должен(-на) стоять ученик(-ца), завоевавший(-ая) симпатию и доверие со стороны преподавателя по каким-то личным обстоятельствам».

Даже не знаешь, что хуже. Понимать, что это учитель, которому ты не доверяешь, или думать, что так бывает всегда и со всеми. И окончить с такой уверенностью школу, чтобы только во взрослом возрасте обнаружить: все может быть иначе.

«Если ребенок не сделал домашнее задание, я себе задаю вопрос: это чья проблема? С этого нужно начинать, – говорит Погодин. – Если это проблема ученика – я его выслушаю. Если моя – мне придется в этом признаться. Когда взрослые называют проявления человечности «панибратством» и говорят, что «ученик должен знать, кто здесь главный», так проявляются их внутренние страхи. Дети из чувства самосохранения всегда смотрят на взрослых. И они предрасположены следовать ожиданиям людей старше их. Просто они считывают те ожидания, о которых мы понятия не имеем, и вовсе не те, которые мы транслируем. Если бояться, что тобой будут манипулировать, потому что ты мягкий и хороший, дети будут это делать. Любой ребенок, заходя в кабинет, понимает, что в нем творится. Потом ожидания соединяются и возникает школа как она есть. А теперь вопрос. Мы согласовываем эти ожидания? Нет. Мы о них что-нибудь говорим? Нет. Мы хоть что-нибудь с ними делаем? Мы вообще способны о них разговаривать?»

«Как у тебя может что-то получиться в дальнейшем, если ты не смогла справиться с этим? Ты разочаровала меня» – сказано с укоризной.

«В результатах, которые я получил, нет нормального личностного отношения, – подводит итог Владимир. – Но в трех ответах из ста, по крайней мере, упоминают юмор. Это хороший инструмент, если только это не насмешка. Грань очень тонкая: дети любят повеселиться, но терпеть не могут, когда над ними насмехаются. Они же очень уязвимы, задеть их ничего не стоит. Некоторые ученики годы спустя пишут, что помнят мои слова, о которых я сам уже забыл.

«Помните отличную фразу? «Учителя делятся на два типа: те, кто говорит детям – и те, кто говорит с детьми». 

20:05

Скрипка, галстук и маленькое чудо

«Когда я в детстве отказывался заниматься музыкой, папа вспоминал одну актерскую сплетню. Знаменитый советский скрипач – не будем называть его имени – в детстве должен был играть шесть часов в день, а играл всего два. Перепробовав все способы заставить ребенка заниматься музыкой, мама нашла тот, который срабатывал всегда. Она вставала на подоконник и говорила: «Сынок, играй! Иначе я выброшусь из окна». Так вот: есть разные способы повысить мотивацию. Но ни в одной школе мира я бы не хотел видеть тот, который я описал. Тот, что сочетает эффективность с травматичностью».

Разговор с сооснователем «Новой школы» Никитой Мишиным подарит мне еще одно определение слова «образование», которое мне захочется оставить на память. Лет десять назад сложно было даже представить, что обеспеченные люди однажды будут вкладывать внушительные средства в образование – настолько эта сфера была лишена романтики. Теперь появились конференции и школы, созданные предпринимателями, – и никому это уже не кажется необычным.

Я встречаю Никиту Мишина у расписания, которое он скрупулезно изучает. Мой собеседник регулярно посещает уроки, чем изрядно заставляет нервничать педагогов. «Зачем я хожу на уроки? – переспрашивает меня Мишин. – Мне всегда было интересно посмотреть, как опытный учитель выстраивает диалог с ребенком. Впервые встретившись с взрослым человеком, можно в течение пяти минут перебрать несколько разных тем и понять интересы собеседника. С ребенком такое не пройдет. И меня всегда восхищало искусство нащупать тональность диалога со школьником. Потому что именно тогда возникает урок, который можно назвать «маленьким чудом».

Если преподаватель – это издающий звук камертон, то свою тональность Мишин «нащупал» благодаря учителю географии. «Это было скорее уроками отношения к жизни и мужского поведения, – говорит Мишин. – Представьте: 1983 год, в школе на 700 человек работают всего 4 мужчины. Мы едем в летний лагерь труда и отдыха в Краснодарском крае, где нашему учителю географии нужно ежедневно посещать местный сельсовет. И я слышал, как он говорил: «Они хотят, чтобы я надевал галстук. А я их терпеть не могу». И вместо галстуков он носил ковбойский шейный платок, повторяя: «Я лучше к ним три раза схожу, чем надену галстук». Мы, мальчишки, не то чтобы понимали, что происходит, но ощущали, что в этих словах проявляется чувство собственного достоинства. И это тот ориентир, на который надо равняться».

Несколько лет назад к Мишину подошел его сын с вопросом: правда ли, что Ромул и Рем были чернокожими? В ответ на недоумение молодой человек показал сайт, на котором была сенсационная информация о расовой принадлежности основателей Рима. «Вот для этого и нужно образование, и в этом цель существования школы, – говорит мне Мишин. – Важно понимать, что и зачем ты ищешь. Я глубоко убежден, что аналитические способности и критическое мышление не развиваются без определенного набора знаний. Зная годы правления и контекст эпохи Ивана Грозного, ты можешь свободно рассуждать о его правлении. Зная, как выглядят Ромул и Рем, ты можешь легко определить, где написана ложь. Умея считать, ты не позволишь себе быть обманутым банкирами во взрослой жизни. В конечном счете, образование – это одна из колонн, которая не позволяет человеку чувствовать себя потерянным». 

20:20 

Выход в реальный мир

Мимо меня в коридоре проходит группа людей. Они изучают окружающую обстановку с таким видом, словно собираются купить здание целиком. Причем прямо сейчас. «Экскурсия, – кивает на них куратор школы Анжела Елисеева. – Сейчас мне снова задали вопрос: «Вот вы создали такое пространство. А потом дети выйдут в ужасный внешний мир, и что будет дальше?» Если честно, я просто не вижу в этом проблемы. Мир не обязательно должен быть ужасен. Дальше эти дети найдут пространство, которое им подходит. Или создадут его сами».

О реальном мире Анжела знает больше многих: несколько лет она вела в Воронеже группу трудных подростков, а в Москве почти год работала с детьми из детского дома. «Дети чувствуют, насколько ты «настоящий», – говорит Елисеева. – И если у тебя есть внутреннее неприятие ребенка или ты воспринимаешь ваше совместное время как «просто работу», он никогда тебе не раскроется. Например, подростки в детских домах не верят вообще никому. Ты приходишь к ним в первый раз, и у тебя есть примерно десять минут, чтобы доказать, что ты их друг. У нас, взрослых, постепенно уходит такое умение мгновенно «считывать» людей. За годы работы в детских домах я научилась главному: чтобы понять и принять любого человека, нужно увидеть его в деле. Поэтому нужно вначале найти с детьми совместное дело, а потом сделать его вместе».

В разговоре с одним преподавателем английского в Петербурге я услышал фразу: «Когда ребенку ничего не интересно, это ненормальная ситуация. Детям всегда что-то интересно». Вопрос «Помогите, ребенок ничем не увлекается» задает мне в программе каждый третий родитель. «Очень важно через доверительную беседу «вытащить» из детей их интересы, – соглашается Анжела. – А если их нет, рассказать вначале про свои. И тут стоит использовать собственный опыт: например, мои личные негативные переживания помогли мне лучше проживать проблемы детей. Я однажды замещала урок в школе, где были трудные подростки, и один мальчик прямо на уроке достал мяч и начал бить им о пол. Нельзя же сказать: «Убери мяч!», потому что тогда ты порвешь тонкую ниточку, существующую между тобой и ребенком. Я подождала, пока он закончит, а затем начала расспрашивать, чего они все хотят от жизни. Тут же откликнулась «протестная группа» – дети сказали, что им вообще ничего не нужно. Сдать бы ЕГЭ на минимальный балл, а дальше они спокойно пойдут работать на автомойку. Но я знала, что это – ответы безысходности: «Я не знаю, что мне выбрать, поэтому не выбираю ничего». Ты начинаешь задавать вопросы: а когда были маленькими, чего хотелось? И постепенно дети начинают раскрываться. Странно, не правда ли? Работаешь со взрослыми, и у них всегда куча нерешенных вопросов, с которыми они готовы обратиться за помощью. А с ребенком нужно добиться, чтобы он позволил решать его проблемы».

С того случая прошло четыре года, и со своим трудным классом Анжела общается до сих пор. «Самые сложные ребята всегда были моими любимчиками, – говорит Елисеева. – Потому что это подростки со своей жизненной позицией, которые выдерживают свои границы. Мне всегда казалось, что такие дети смогут добиться большего, потому что у них есть свое мнение – и нет человека, который бы смог это мнение у них отнять. Потому что дети очень часто сталкиваются со взрослыми, которые не спрашивают об их потребностях, вместо этого навязывая им свои. Бывают взрослые, для которых детские проблемы вообще несущественны. И мне кажется, что ровно в этот момент дети перестают таким взрослым верить. В моей жизни был человек, который на равных выстраивал со мной отношения. Этот руководитель детской организации помог мне удержать свой внутренний стержень. И я убеждена, что каждому ребенку нужен человек, который ориентировал бы его своим примером. Показывал, что можно быть счастливым человеком во взрослой жизни, что дальше у ребенка все получится. Просто самое главное – это искренне и не фальшиво верить в детей, попытаться их услышать и понять. Потому что только так мы можем вернуть их доверие к нам».

20:30

Что нам теперь делать?

В Москве окончательно наступил вечер, а в Лос-Анджелесе, где сейчас живет сэр Кен Робинсон, – всего половина одиннадцатого утра. Я пытаюсь уложить в голове услышанное за этот день, и мне нужен, очень сильно нужен взгляд со стороны человека, с которым ты как будто говоришь на одном языке.

Сэр Кен встречает меня калифорнийским загаром и фирменными растянутыми английскими гласными в речи. Даже солнечный климат не способен поменять настоящего британца, который всегда шутит с каменным лицом. Я долго рассказываю Робинсону о том, что услышал в школе, а потом спрашиваю: как же, по его мнению, выглядит идеальный урок? «Главное – помнить о разнице между обучением и образованием, – говорит мне Кен. – Обучение – это процесс приобретения навыков и познания окружающего мира. Дети это просто обожают. Да чего там, это суть человеческой природы: мы все хотим узнать больше о том, что вызывает у нас интерес. Полтора года назад у меня родилась внучка – и это самый прекрасный ребенок, который когда-либо появлялся на свет. Она абсолютно поражена окружающим миром и стремится его изучить. Так что обучение – это дар, который нам дан при рождении. Образование – намеренное программирование этого процесса. Это организованная система, основанная на идее, что без помощи взрослых многие вещи окажутся для детей слишком сложными. Но если школы – это группы людей, которые собираются вместе, чтобы учиться друг у друга, то возникает вопрос: почему же обожающие узнавать об окружающем мире создания начинают испытывать к образованию отвращение? Именно в том пространстве, которое должно помочь им учиться? Чем больше я об этом думаю, тем более нелепой мне кажется фраза «не получить образования». Это как завалить тест на определение темперамента. Так что проблема не в детях, а в системе». 

Разговор с Кеном Робинсоном

За несколько дней до нашего разговора Робинсон выступал в Калгари и Нью-Йорке, где в каждом зале собралось по несколько тысяч человек. Обеим группам Кен задал одинаковый вопрос: кто из вас обнаружил свой талант во время учебы в школе? В обоих случаях люди в аудитории просто расхохотались – решив, что Робинсон шутит. «Хорошо, теперь я задам другой вопрос. У кого из вас был учитель, который повлиял на вашу жизнь?» – спросил Робинсон. Руки подняли все. «Вот она, разница между отношениями и системой», – сказал им Кен.

«Обучение – это твои взаимоотношения с преподавателем, – говорит мне Робинсон. – Проблема в том, что для многих учителей уроки – это просто работа. С таким же успехом они могли бы трудиться официантами в столовой. Мне нравится фраза «Цивилизация – это гонка между образованием и катастрофой». Я думаю, что она довольно правдива. Поэтому я говорю – перед тем как улучшать систему образования, давайте вначале честно ответим на вопрос: для чего она нам нужна? И я чувствую, что ответ нужно найти срочно. Большинство детей не понимают, зачем идут в школу, – ведь «так нужно». Иначе ты не получишь аттестат, не поступишь в вуз и не найдешь хорошую работу. Никто не говорит ученикам вдохновляющих речей о том, почему они должны провести 12 лет в школе, а это, между прочим, больше, чем тюремный срок за убийство. К десяти годам дети начинают задумываться: какое преступление я совершил, чтобы здесь оказаться? Сколько еще времени мне предстоит здесь провести? Школа превращается в сферу жизни, которую нужно перетерпеть – как пубертат. Поэтому для любых изменений так важны отношения между учителем и учеником. На самом деле все остальное можно вообще убрать».

В процессе написания этой книги я наткнулся на пост в социальной сети, в котором молодая учительница просила совета у более опытных коллег. Как быть, если в классе тридцать человек и нет дисциплины, а выгонять никого не хочется? Отсаживать тех, кто мешает вести урок? Разговаривать с каждым? Наказывать? Больше всего меня порадовали комментарии, многие из которых сводились к одной мысли: нужно вести урок так, чтобы все тридцать учеников следили за тобой не отрываясь. «Когда я говорю про взаимоотношения с педагогом, я имею в виду триединство: материал, учитель, ученик, – говорит Робинсон. – Моя роль как преподавателя – увлечь, заинтересовать школьника взаимодействием с материалом. Часто люди путают этот процесс с прямыми указаниями: «Я знаю этот предмет и расскажу тебе о нем. Просто заткнись и слушай». Некоторым ученикам это нравится. Скажу больше: есть предметы, которые лучше всего учить именно таким образом. Но опытный учитель – это как опытный музыкант, врач или шеф-повар в ресторане. У него всегда наготове целый ассортимент идей и техник. Искусство обучения – в том, чтобы знать, что сработает сейчас с этой конкретной группой людей. Вот почему нужно время, чтобы стать классным учителем: ты постепенно понимаешь, что уместно сделать именно в этот момент. Это не значит, что преподаватель должен каждый раз заходить в кабинет с итальянской музыкой, бубенчиками и заготовленными шутками. Но он должен знать, как вызвать интерес людей. Для меня хороший учитель – тот, у кого помимо знания материала наготове множество инструментов для взаимодействия с аудиторией. От развлечения до инструкции».

В школе сэр Кен Робинсон обожал французский, потому что учитель в те годы был для него настоящей ролевой моделью. И наоборот: Робинсон терпеть не мог немецкий, потому что на уроках преподавателя ему каждый раз хотелось наложить на себя руки. «Дети гораздо лучше усвоят материал, если они будут вовлечены в процесс, – говорит Робинсон. – Но я считаю большой проблемой, что мы становимся одержимы только одним видом знаний. Понимание, как делать те или иные вещи, не менее важно, чем знание о предмете. Вот мы с вами сейчас общаемся через континенты с помощью гаджетов. Кто-то должен знать, как сделать эти штуки. Ведь вся история человечества – это история претворения идей в жизнь. Наше знание эволюционировало через узнавание. Но дети в школах не проводят время за созданием чего-либо, они тратят его на переписывание информации с доски. Учитель может сказать свои ученикам: «Существует такое понятие, а теперь сами исследуйте его глубже». Я видел детей, у которых был убит интерес к окружающему миру, и через самостоятельные проекты они возвращались к жизни. Ведь мы, люди, по своей природе социальны и стремимся к сотрудничеству. Прямо сейчас наша жизнь зависит от тех, кого мы даже не знаем. И при этом наша система образования наполнена конкуренцией, а дети сидят за партами, вместо того чтобы работать в группах. Хорошие учителя понимают, что образование – это социальная система и детям нужно учиться друг у друга».

Не так давно Робинсон провел в Лондоне лекцию с ироничным названием: «Почему танцы важны не меньше математики». После этого журналисты из ВВС спросили его: «Неужели он на полном серьезе так считает? Сколько выпускников школ станут танцорами?» «Совсем немного, – ответил Робинсон. – А сколько выпускников станут математиками? Я общаюсь с топ-менеджерами и инженерами Кремниевой долины, и они не используют ничего из пройденного на уроках математики в школе. Так почему мы маринуем детей тем, что им не потребуется в будущем? Ведь мы учим математику, потому что нам в жизни понадобится базовое знание предмета. Но точно так же нам в жизни понадобится базовое владение своим телом».

Робинсон говорит, что система образования сама создает проблемы, которые учителя не могут решить. «Я посещал множество американских школ и видел, как дети теряют интерес к предметам и у них начинаются социальные конфликты. Как затем они ходят на работу с нарастающим чувством неудовлетворения, а потом обращаются к врачам за лекарствами, чтобы с этим чувством справиться, – говорит Кен. – Если вы сфокусируетесь на вопросе «Зачем?» и хороших учителях – все поменяется, потому что без достойных педагогов не получится ничего. Вот почему ваша книга важна – она показывает, чем отличаются хорошие учителя. Великий преподаватель вовлекает, у него высокие ожидания, он стимулирует и информирует. И он знает, как подобрать к вам ключ в этот самый момент».

Я не могу не спросить у автора самой популярной лекции в истории конференции TED (на момент написания этих строк выступление Кена Робинсона посмотрели больше 64 миллионов человек), что же он думает о гаджетах. «Думаю, что противостоять технологиям – это все равно что отрицать электричество: бессмысленно, – говорит Робинсон. – Гаджеты постепенно будут проникать во все сферы нашей жизни. И глупо отрицать, что есть куча способов использовать их во благо. Но… в отличие от книги или фильма, ты не знаешь, куда ребенка заведет использование смартфона. Уже за пять минут он может оказаться где-то в совершенно другом мире, и у этого есть токсичная сторона. Дети в подростковом возрасте неизбежно проходят через стадии принятия, оценивания и поиска своей идентичности. Социальные сети могут ударить по самому больному: дети могут столкнуться с онлайн-травлей и шеймингом, а потом страдать от нервозности и депрессии. Это не вопрос, нужно ли использовать гаджеты, это вопрос – как их использовать. Технологии сами по себе нейтральны. Это как оружие – оно убивает, когда им пользуются люди. Когда мы запрещаем детям играть на шоссе, мы о них заботимся. Желание взрослого забрать в определенный момент у ребенка телефон для меня такое же проявление заботы, а не покушение на права человека. Обучение новому языку требует практики, присутствия здесь и сейчас. Это невозможно с постоянно приходящими на смартфон уведомлениями. Ведь ты как учитель отвечаешь за то, чтобы мы довели что-то до конца. Я сам не беру телефон в спальню. Потому что у меня такая же зависимость, как и у всех остальных».

Кен Робинсон говорит, что одна из проблем современного образования – в том, что мы инфантилизируем детей, не осознавая их способностей. «Свобода – это не просто отсутствие ограничений. Часто креативность проявляется благодаря управляемым ограничениям – и это доказывают сами дети, когда мы предоставляем им ответственность за свои действия и возможность придумать правила, – рассказывает мне Кен. – Важная часть образования – сделать так, чтобы дети думали своей головой. Посмотрите на ситуацию с Брекзитом. Столько людей выступили со своим мнением, хотя даже не понимали, за что они борются. Вы знали, что на следующий день после голосования за выход из ЕС самым популярным запросом в британском «Гугле» было «Что такое Европейский Союз?». У меня есть знакомый, хозяин небольшой цветочной лавки – он привозит цветы из Голландии и продает их в Англии. Я спросил его: «Что думаешь о Брекзите?» – «Мы всей семьей очень волнуемся. Ведь тогда цветы будут задерживать где-нибудь в Роттердаме, а в таких случаях два-три дня – и они завянут. Это будет концом нашего бизнеса». – «А ты голосовал за выход из ЕС?» – «Да, проголосовал». – «Но зачем?» – «Я просто не верил, что это действительно произойдет». Вот почему нам требуется критическое мышление. Креативность рождается из умения размышлять над вопросом с разных сторон и навыка отличать правду ото лжи. Мне кажется важным для образования, что дети с раннего возраста получат возможность высказывать свое мнение о тех или иных вещах. Это часть процесса познания мира. Но еще важнее, чтобы учитель поощрял желание детей больше узнать об этих вопросах – так, чтобы их взгляды были основаны на понимании того, о чем они говорят».

Больше шести лет я изучал, как работает наше внимание в социальных сетях – и почему одними текстами мы делимся, в то время как другие оставляют нас равнодушными. После двух лет посещений школьных уроков в разных странах мира я пришел к парадоксальному выводу: хороший урок и хороший пост в социальных сетях устроены совершенно одинаково. Больше того, мы увлекаемся и изучаем что-то с удовольствием и интересом ровно по тем же причинам, по которым выбираем любимую книгу или любимый фильм.

Как журналист, я знаю, что сегодняшняя задача автора состоит из трех пунктов: привлечь внимание, удержать внимание и… заставить поделиться текстом. У хорошей публикации (той, что мы сохраняем себе на память и с гордостью публикуем у себя на странице) есть два пункта: мгновенный эмоциональный отклик читателя и его идентификация. Ощущение, что это «про нас», – фундамент любого успешного текста и залог того, что мы увлечемся содержанием.

Хороший урок (тот, на котором дети увлекаются предметом) устроен ровно по такой же схеме. И в процессе разговора с Робинсоном мне даже пришла в голову теория трех треугольников. Обучение – это ребенок, школа и родители. Урок – это ученик, учитель и предмет. Образование – ухватывающая внимание эмоциональная реакция, идентификация, и… самостоятельное изучение.

Мы говорим с Робинсоном уже больше часа, и последние несколько минут его телефон разрывается от звонков. «Это моя жена, мы должны были с ней поговорить. Если она сейчас подаст на развод, я дам ей ваш номер и домашний адрес», – зловеще предупреждает меня Кен. «Слушайте, расскажите о своих преподавательских приемах», – говорю я быстро в ответ, чтобы перевести тему. «Секрет один: наркотики. Много, много наркотиков, – не меняясь в лице, говорит Кен. – Мы размешиваем их в воде и раздаем перед началом лекции зрителям. Аудитория только выглядит заинтересованной – на самом деле у людей затормаживается нервная система, и целый час они просто не могут двигаться». Это, конечно, многое объясняет, но явно не все.

Видя, что я не удовлетворен услышанным, Робинсон продолжает: «У меня очень простые инструменты работы с аудиторией: мне просто самому интересно то, о чем я рассказываю. А это тяжело симулировать. Не важно, сидит ли передо мной 6 человек или 10 тысяч. Мне важен контакт – те самые взаимоотношения, о которых я говорил в начале нашего разговора. Когда я захожу в аудиторию, я не говорю что-то людям, я говорю с людьми. И стараюсь, чтобы сказанное мной было им близко. А еще я часто начинаю с шутки. Так аудитория расслабляется, а когда люди смеются – они слушают внимательно. Но это не техника, я просто родился в большой семье в Ливерпуле. Жители этого города невероятно смешные, иначе выжить в этом городе невозможно. Словом, когда стоишь перед аудиторией, нужно сделать так, чтобы сказанное тобой стало для людей важным и интересным. То самое триединство: контент, люди и спикер».

Телефон снова начинает звонить, и по озабоченному взгляду Робинсона я понимаю, что ему нужно ответить. «Последний вопрос: зачем нам сейчас нужна школа?» – почти кричу я. «Мы учимся друг у друга. А обучение – это социальный процесс, – говорит мне Кен. – Весь мир состоит из взаимодействия друг с другом, и мы сами зависим от других. Нам нужно объединяться, чтобы познавать. Нам нужно создавать глобальную сеть, чтобы показывать опыт и делиться тем, что мы поняли. Да, есть вещи, которые можно сделать онлайн. Но вы сами прекрасно знаете: все меняется, когда ты находишься с кем-то в помещении и чувствуешь энергию людей. Я думаю, что школы нужны. Просто не те, что есть сейчас. Нам нужно не избавляться от учебных заведений, а делать лучше – и примеры у нас есть. Есть другие школы». 

21:45

Последний звонок

Моя школьная учительница геометрии как-то раз объяснила мне, почему перед доказательством теоремы рисуется пустой треугольник, а после – закрашенный. Потому что вначале у тебя еще светлая голова, а в конце появляется слишком много мыслей. Нечто подобное я испытываю в школе, спускаясь по опустевшим лестницам и проходя по таким же опустевшим коридорам. Как уходящий вдаль разговор прохожих, школа замирает, но не перестает жить. Это не остановившееся сердце, это глубокий вздох перед следующим днем.

Несколько лет назад школьный учитель из Голландии Стефан Каспер выиграл ночь в музее наедине с произведением искусства – его кровать установили в паре метров от «Ночного дозора» Рембрандта. Я почти понимаю, что он испытывал. Мне пора уходить, но я обхожу все помещения так, словно по очереди проверяю комнаты перед продажей семейного дома. Странное чувство, когда вдруг понимаешь, что здание живет своей жизнью. Когда вместо одиночества ты испытываешь невероятное единение времени и места. Владимир Погодин сравнил это с кожей – стены словно оберегают что-то живое внутри. Я знаю, что он имел в виду. Школа – это люди. Это всегда люди.

Я видел занятие, на котором десятиклассники говорили, как за год их изменили уроки литературы. «Я прятался от проблем, долгов по учебе и обязательств, оправдываясь глупостью, нехваткой времени и плохим самочувствием, – это было начало моей небольшой инициации не только в литературе, но и в жизни», – сказал старшеклассник Матвей. Тот самый Матвей, который в начале года объяснял Анастасии Серазетдиновой, в каком гробу он видел русскую классику, теперь на моих глазах рассказывает о том, как провел каникулы в компании с Раскольниковым. «Я не всегда был с литературой, зато литература всегда была со мной», – сказал он. «В такой эволюции и состоит мой личный успех как преподавателя, – скажет мне Настя. – Ведь главное, чтобы ребенок встретился не с тобой, учителем. Главное – чтобы он встретился с самим собой».

Я видел, как в школе устроили день, когда преподаватели ходят на уроки друг друга, а потом по очереди делятся собственными наработками. Сначала застенчиво, потом все смелее, они будут рассказывать о придуманном для учеников квесте, когда ровно в восемь вечера в чате «Телеграма» появляется вопрос от учителя. И первый, кто напишет на него ответ, получает заветную пятерку. Но открытием этот эксперимент станет для преподавателя. После первого же вопроса ученики попросят давать им задания, для решения которых они будут сидеть и размышлять, а не «гуглить» ответ. Ведь думать куда интереснее.

Наконец, учителя будут рассказывать о своем эксперименте: без всякого объяснения они раздадут детям лист бумаги, клей и вырезки текста с определенными словами. Ребенок сам должен будет понять, как все это расположить и связать с пройденной темой. Фрагмент задачи, о смысле которого нужно было догадаться, сработал куда лучше в подробностях прописанных условий.

И я видел, как учителя загораются, с жаром обсуждают идеи друг друга и внезапно понимают, что они не одни, что у каждого есть своя личная копилка идей. Как у повара, врача или музыканта – вереница заготовок, каждую из которых ты можешь применить в нужный момент. И я думаю, как правдивы слова о том, что едва ли не самое важное для учителя сегодня – видеть другой опыт и делиться своим.

Как потрясающе просто использовать гаджеты в качестве образовательного инструмента – публикуя личные находки, приемы, примеры. И вдруг из разных точек, как Солнечная система, выстроится глобальное сообщество. То, которое создаст новые школы, без ожиданий, что кто-то даст им для этого указания. Сообщество, которое изменит все, что нам сегодня не нравится в школах.

Наивно? Два года назад я бы подумал именно так. Но я кое-что видел за время, проведенное в поездках по стране с «Другой школой». Как люди после книги возвращаются к заброшенному образованию, создают свои школы, пробуют, экспериментируют и используют идеи и инструменты, которые в конце концов наталкивают их на что-то новое. Как говорил Стив Джобс в самом знаменитом ролике Apple: «Только безумцы, которые наивно полагают, что могут изменить мир… в конце концов его и меняют». Монологи всех встреченных мной людей не оставляют сомнений в правдивости этих слов: весь мир состоит из взаимодействия, и мы сами зависим от других. Нам нужно объединяться вместе, чтобы познавать и делиться тем, что мы поняли.

Я подхожу к стене, у которой 14 часов назад началось мое путешествие. Теперь на ней развешаны детские фотографии преподавателей – черно-белые портреты, взятые из невидимых школьных фотоальбомов. Встретиться с самим собой? Кажется, только сейчас, в свои 33, я пришел на эту встречу и знаю, что нужно сказать. Потому что тем самым человеком, который покажет, что можно быть взрослым и счастливым и научиться проживать каждый миг, – стал для себя я сам.

Рядом лежит маркер, и я подхожу к уголку стены, где написанные мной слова будут видны не сразу. Но я буду знать, что они там – хотя бы на несколько часов. Буква за буквой, я начинаю писать письмо самому себе. В детство.

Так, как мог бы обратиться ко мне человек, который меня знал. Так, как теперь я знаю себя.

Саня, привет.

Надеюсь, это письмо застанет тебя на даче, где ты сейчас занимаешься математикой или сидишь за печатной машинкой в своих самодельных очках из проволоки.

Угадал?

Если ты сейчас там, я тебя сразу попрошу кое-что сделать. Подойди к бабушке с дедушкой, попроси их сесть вместе и сфотографируй. Знаю, знаю, ты и так с ними каждый день, целый месяц этого короткого лета, а дедушка не дает тебе покоя уравнениями (пропусти мимо ушей все его фразы, что тебе понадобится математика, – поверь, она тебе не нужна! Скажи ему, что хочешь больше читать, пусть чаще видит тебя с книжками). У тебя осталось несколько кадров в твоем фотоаппарате? Сделай, пожалуйста, их совместный портрет. Просто поверь: так надо. Пусть у тебя будет эта фотография – где они вдвоем и счастливые. Потом тебе будет ее не хватать.

И еще кое-что. Проведи несколько дней с дедушкой в разговорах. Помнишь, как он на каждый твой вопрос: «А это возможно сделать?» – всегда отвечал: «Конечно»? Помнишь, что он ни разу не сказал тебе, что что-то может не получиться? Ты мне сейчас не поверишь, если я тебе это скажу, но это будет главным его подарком тебе. Чувство уверенности, что все и всегда выполнимо.

А пока – поговори с дедушкой, и неважно о чем. Он скоро начнет многое забывать и все чаще будет молчать. У тебя в запасе не так много времени.