Ликвидатор. Книга вторая. Пройти через невозможное. Исповедь легендарного киллера Шерстобитов Алексей
— Что Вам помешало явиться в органы милиции и сообщить, что Вас принуждают заниматься противоправными действиями?
Подсудимый Шерстобитов:
— До того, как я попал сюда, я раскаялся перед собой. Потому что я боялся, я понимал, что сделал. Понимал, что за это будет кара.
Адвокат Афанасьев:
— Сколько тех жизней, в отношении которых вами были совершены противоправные деяния? Сколько их было?
Адвокат Шерстобитова Бижев:
— Протестую!
Подсудимый Шерстобитов:
— Я отвечу. Я боюсь считать.
Адвокат Афанасьев:
— Вы понимали, что у них тоже есть семьи?
Адвокат Шерстобитова Бижев:
— Протестую!
Подсудимый Шерстобитов:
— Я отвечу. Да. Они были такие же, как я, и сами выбрали свою жизнь. Но свою жизнь и жизнь своей семьи я ставил выше, может быть, это не правильно, но я не мог рисковать жизнью своих близких!
Адвокат Афанасьев:
— Вы знали, используя оружие, что от применения данного оружия могут пострадать третьи лица?
Подсудимый Шерстобитов:
— Вы адвокат или обвинитель? Вы хоть представляете, что «топите» своего подзащитного этими вопросами, а не меня!
Что касается Вашего вопроса: первый эпизод с Филиным. Вы слышали про револьвер, я отказался от револьвера, винтовка была со стертыми нарезами в канале ствола, из нее можно было поразить кого угодно, в том числе и рядом стоящего, гранатомет — это то, что мне предоставили. Взрыв в Крылатском — это самая страшная страница в моей жизни, но Гусятин-ского переубедить было невозможно, а контроль был жесточайший, я и так за свою предупредительность получил от Гриши! Может, у меня и были шансы всего этого не делать, но я посчитал, что у меня их нет, и не отмалчиваюсь, но прямо говорю об этом.
Я всегда предпочитал ходить без оружия. Любое оружие несет в себе смерть. Я попытался сделать наименьший вред, и я хотя бы пытался!
Мой честный экспромт оказался удачным и неожиданным, в том числе и для меня. А адвокату не стоило забывать, что именно в том, в чем он пытается выделить меня, обвиняется и подсудимый, находящийся под его защитой, и задавая эти вопросы мне, он задаёт их и ему же, с той лишь разницей, что я нашёл в себе силы ответить правдой о себе, а атакующая сторона избегает очевидности, ясной всем, кроме них.
Перед началом одного из заседаний мой защитник через стекло просил подумать о предложении одного из пострадавших — брата убитого мною человека. Оно заключалось в следующем: обещание в некоторой официальной поддержке перед присяжными в обмен на интервью. Наверное, я согласился бы и без всяких обещаний, чувствуя себя должным. Этот человек перед уходом «двенадцати» для подготовки к вынесению своего вердикта зачитал своё обращение к ним (в чем и выражалась поддержка), где отметил, что хоть простить меня и не может, но просит их оказать «снисхождение». Кажется, обращение имело большое влияние.
Как результат, впоследствии появилось и интервью, отснятое в СИЗО 99/1, правда, без всякого предупреждения и подготовки, довольно известное и, как ни странно, имеющее максимальный рейтинг среди всех выпусков передачи «Человек и закон». И, как следствие, часовой документальный фильм, а за ним и сериал «Банды».
Правда, моё предложение проследить параллельно две судьбы, «опера» (Трушкина Александра Ивановича, кстати, все задержанные из нашего «профсоюза» при разговоре называли его «Иванычем», то ли по привычке, по аналогией с «Сильвестром», то ли просто из уважения) и мою, лишь при некоторых пересечениях, что именно и имело место в жизни, выразилось в одном — в любви к одной женщине… Но на то воля режиссёра и Господа!
По поводу отснятой ленты слышал историю из уст не самого последнего человека, имеющего к ней отношение, смысл которой в нескольких звонках «сверху», с замечанием, что главный герой получается очень положительным, и было бы неплохо представить его в более негативном свете, но «герой» оказался «заколдованным», и далеко не все попытки удавались.
Замечу, что многие эпизоды удачно схвачены, хотя далеко не всё соответствует материалам дела, но сразу было понятно, что цель не в этом. Очень многие из персонажей похожи не только характерно, но даже внешне, а главное — удалось ухватить суть того времени, и именно в судьбах людей. Ну, а то, что «о бандитах и головорезах говорить хорошо не стоит», вполне согласен. Вот только обычно к главному герою, что бы он ни делал, зритель, в основном, предрасположен положительно.
В любом случае, каждый из нас выполнил данное обещание.
Ещё одно странное обстоятельство меня удивило, хотя я должен был понять, что подобное повторится, даже если на это не будет причины, а именно — в день проведения прений, ни с того, ни с сего была привезена куча оружия. Оно должно было произвести такое же удручающее впечатление на присяжных заседателей, как и в первый раз, но, как ни странно, по всей видимости, после услышанного и увиденного и уже перегоревшего, это стало просто развлечением.
Никогда не видя ничего подобного, присяжные, как дети, спрашивая разрешения и получая его от судьи, прикасались или даже подержали в руках «железо», перебирали его, рассматривали, передёргивали затворы, интересовались, как это работает, каков калибр и что при попадании из этой «штуки» может произойти (дословно). Все их вопросы обвинитель передавал мне, и я оправдывал их надежды, отвечая на любые, почти не имеющие ко мне никакого отношения. Они, наверняка, почувствовали притяжение этих красивых и опасных вещей, и были заворожены, скорее всего, не на один день — редкостные впечатления. И, как мне показалось, всё это действо скорее произвело положительное впечатление, чем предполагаемое отрицательное.
Оперативные сотрудники и следователи, собиравшие и уносившие десятки единиц стрелкового оружия, почему-то избегали смотреть мне в глаза и здоровались с каким-то совестливым сочувствием. После я понял из их объяснений: дело было в уверенности получения мною «пожизненного срока», чего они явно не желали, и предпринятое в тот день, по всей видимости, в приказном порядке, не могло не наложиться на хорошее ко мне, несмотря на все, и взаимное уважение, образовавшееся за три года, так сказать, знакомства, что вызывало у них некоторые моральные неудобства и скованность и, видимо, казалось им не совсем правильным.
Здесь тоже не обошлось без ухищрений, выступления в прениях могли получиться сильными, и это оружие, по чьему-то мнению, понадобилось как раз для того, чтобы уравновесить возможные выступления обвинения с нашими.
Приведу здесь выступление моего адвоката, господина Бижева.
«Слово» в судебных прениях адвоката К. Т. Бижева на втором суде
«Уважаемые присяжные заседатели! Ваша Честь! Суд и следствие закончены. В начале процесса я говорил о предъявленном обвинении и о том, что Шерстобитов признаёт весь объём обвинения. Я просил вас обратить внимание на те обстоятельства, которые предшествовали их совершению, на обстоятельства, при которых они были совершены. Для чего? Для того, чтобы раскрыть внутреннюю логику тех событий, в которых участвовал Шерстобитов. Именно при выявлении внутренней логики, цепочки тех событий, которые произошли в тот период, видна нравственная позиция, человека, которая имеет большое значение для восприятия всего произошедшего и для восприятия самого человека. Это были 90-е года, когда в нашей стране происходили серьёзные события. Этот период характеризовался кризисом не только в экономической и политической системах, но и кризисом морали человеческой. Менялась экономическая ситуация, как грибы разрастались коммерческие палатки, слово «спекуляция» приобрело другое значение. Люди не понимали сути происходящего, не знали, как относиться. Вокруг коммерсантов создавались ЧОПы. Непонятно было: охраняли они их или имели денежное вознаграждение с бизнеса этих людей.
Я записывал года рождения свидетелей, все они начинали со слов: "Я пришел из армии, пошел тренироваться, и вот…". Это были 20-летние люди, в голове ничего не было, и можно было их использовать. На мой взгляд, фигура Гусятинского, она была легендарной, они характеризовали его как умного и жесткого человека, который не прощал ничего. Это был человек, который имел неограниченные организаторские возможности, знал психологию. Этих 20-летних молодых людей можно было привлечь к участию, для людей постарше предполагались другие методы: способ шантажа, вербовки. Такой способ был придуман и для Шерстобитова. Он на тот момент был офицером, который хотел посвятить свою жизнь военной службе. Эта черта характера не изменилась в нем. Он пронес все это через года. Государственный обвинитель Семененко сказала, что при исполнении преступлений, он был профессионалом. Он был как военный профессионал, а никак человек, который собирается совершать преступления. Он вынужден был их совершать. Представьте, протягивают пистолет, и говорят: "Или ты вернешь оружие, или отправляй жену на панель". Безвыходная ситуация. Мы живём для того, чтобы наши дети выросли счастливыми. Чтобы наши близкие были рядом, наши родители. Вычеркните кого-нибудь из этого круга, и наша жизнь станет бессмысленной. Шерстобитов выбирает самое дорогое, самое близкое. Но он не профессионал, с ним для контроля находится человек. Гусятинский поставил его на конвейер. Эти преступления совершаются почти каждый день. И отказаться нет возможности, так как Гусятинский контролирует его семью. Не исполнить его указания нельзя. Шерстобитов вынужден совершать преступления. Каким образом они совершаются? По эпизоду выезда, во время организации убийства "Стас" он говорит: "С ним выехала женщина, я не стал стрелять, потому что мог её задеть". В эпизоде с Исаевым он отгонял этих девочек от места взрыва. По эпизоду с "Удавом" он говорит: "Я сделал 1–2 выстрела, попытавшись отсечь, чтобы не было других пострадавших". При покушении на "Отарика" он идет в разрез с приказом — валить всех, а пораженный мужеством одного из его друзей, и вовсе ни в кого более не стреляет. Это всё, что он может сделать в этой ситуации. Он понимает, что нет Гу-сятинского — и нет преступлений. Выход — ликвидация Гусятинского. Он сам говорит, что это единственное преступление, совершённое по его инициативе. Совершив это преступление, о котором никто не должен был знать, возникнет ситуация, когда начнут делить власть, и он сможет исчезнуть. В это время, по причине того, что Гусятинский за решеткой, он вынужден переждать. Бразды правления попадают в руки Андрея Пылева. Выйдя, Гусятинский понимает, что его позиция пошатнулась. Как восстановить? Ответ таков: убрать братьев Пылевых. Сначала Шерстобитов едет в Киев, пытаясь самостоятельно убрать Гусятинского, потом узнает, что в этом заинтересованы и Пылевы.
Трудно просчитать ситуацию, не успевают похоронить Гусятинского, как появляется Бачурин и предлагает ему по 200.000$ за убийство каждого из Пылевых. Однако он выбирает другой путь, надеясь, что все изменится. И он выбирает Пылевых, людей, за которыми он не знает такого прошлого, как за Гусятинским и Бачуриным. Эту ситуацию контролируют и Ананьевский, и Буторин, и всё возвращается на "круги своя". Шерстобитов не остается равнодушен. Бутко говорил: "Шерстобитов встретился и предупредил нас, чтобы мы не требовали денег от братвы, чтобы не подставлять жизнь под опасность". Здесь Шерстобитов сам, как и ранее, подвергает свою жизнь опасности.
Активность группировки в 1999 году снижается. Грибков говорит, что убежал. И остальные говорят, что по полгода бегали, пытаясь скрываться, чтобы их не нашли. Происходит период взросления этих людей, они воспринимают все это по-другому. Эти люди могут найти в себе силы, чтобы сопротивляться происходящему. Это же происходит с Шерстобитовым, он отказывается совершать взрыв на Введенском кладбище, где собралась "Измайловская" группировка, понимая, что там находится 30 человек. Отказ совершить убийство Деменкова, который болен и не представляет опасности. Отказывается от убийства Гульназ Сотни-ковой, женщины-предпринимателя. Это говорит о многом, и в том числе о том, что человек решил покончить с прошлым. И после он говорит, что он отошел от всего происходящего и уже не совершал преступлений.
Он был готов к тому, что с ним произошло. Когда его задержали, он в тот же день начинает давать показания. Нет необходимости приводить доказательства. Он нашел в себе мужество рассказать обо всем.
Я предлагаю оценить его жизнь за этот промежуток жизни и дать оценку. Благодаря его позиции его близкие остались живы. Он признает свою вину. Недавно умер Приставкин — это человек, который ездил по тюрьмам и занимался помилованием заключенных. Юристы спросили его: "Почему Вы этим занимаетесь?" И он ответил: "Милосердие-понятие не юридическое". Я хочу добавить от себя, что это понятие человеческое. Прошу признать моего подзащитного достойным снисхождения».
Так выглядели мои и моего защитника выступления — не такие длинные, но произведшие впечатление на присяжных. Оставалось последнее слово.
«Последнее слово подсудимого Шерстобитова А.Л.
перед вынесением присяжными заседателями вердикта от 22 сентября 2008 года.
— Уважаемые присяжные заседатели! Уважаемый суд! В моей семье я единственный офицер, который не получился. Отец учил меня: "Делай, что должен, и будь, что будет". Наступил 2006 год, уже шесть лет живя обычной жизнью, у меня была дилемма: либо скрыться, либо остаться с семьёй. Я сделал выбор в пользу, разумеется, последнего, понимая, что когда-нибудь, возможно, живя в одном месте, меня найдут — это просто. Я сделал выбор, понимая, что если это случится, то единственным правильным будет для меня признать свою вину во всех своих деяниях.
Я буду вам благодарен, если вы решите, что я "достоин снисхождения". Это будет для меня значить, что когда-то будет возможность вернуться к тем людям, которых я люблю и которые любят меня.
И я буду благодарен, если Вы не посчитаете меня "достойным снисхождения" — это будет справедливо».
Финальным аккордом стало напутствие судьи присяжным заседателям, перед удалением их в специальную совещательную комнату, где должны были проходить прения по вынесению вердикта. Оно должно было выглядеть нейтрально, к чести «Его чести», оно и было таковым, но всё же несколько заглаживало и без того забытые, двухнедельной давности, высказанные позиции защиты, и обвиняемых.
Интересно заметить, что в своей речи господин П.Е. Штундер произнёс фразу в наставление этим двенадцати, акцентируя внимание на том, что если в вердикте окажется «достоин снисхождения», то он, как представитель закона, не будет иметь права назначить мне наказание более 2/3 от максимального срока, то есть менее 17 лет. Но…
Понятно, что сказанное было для разъяснения Уголовного Кодекса, но между строк явно читалось: если будет снисхождение, то окажется ли достаточным наказание, которым наказывают обычного убийцу, для этого человека?!
Вердикт — новый отсчёт
«Я не обещаю вам Лёгкой победы и радости.
Я обещаю вам Кровь, пот и слёзы…»
Уинстон Черчилль
Двенадцать человек вынесли вердикт, давший мне надежду на новую жизнь. В любом отрезке есть конец, а 18 или 23 — это уже частности, я же верю в лучший исход.
Итак, по всем 72 вопросам, я и ещё один человек из нас четверых — Сергей Елизаров, кровный брат обоих Пы-лёвых, но, похоже, вобравший в себя всё самое лучшее от родителей, оставив наихудшее Олегу, а лавры Андрею, — получили «СНИСХОЖДЕНИЕ». Но это было не сразу, а ещё через две недели, равные, как показалось, двум жизням. В ожидании физиологически я чувствовал себя отлично. Спортивные нагрузки «тюремного фитнесса», увеличенные на этот период в два раза, забирали большую долю отрицательных эмоций, правда, разум производил их в масштабах просто громадных, и поглотить их в состоянии было только чудо. Если говорят о муках адовых, то, скорее всего, имеют в виду именно истязания души, а не тела, которое может превозмочь боль и привыкнуть к ней. То же, что происходит внутри нас, — сводит с ума, отнимая силы.
В этот период при переводах из камеры в камеру я во второй раз пересёкся с Василием Бойко. Не было свободной минуты, чтобы этот человек не читал молитвы, в том числе и о нас грешных, которые порой, не сдерживаясь, позволяли себе иронизировать по этому поводу. Кстати, его дневные и ночные бдения были услышаны, что является крайней редкостью для этой тюрьмы, и его выпустили под залог в 50 миллионов рублей. Правда, выйдя но внутренний дворик, он отправился не домой, что следовало из постановления Верховного суда, а в тот самый Петровский изолятор, откуда он через несколько дней попал на новый суд-ему предъявляли новое обвинение. Но судья, изучив «свежие материалы дела», пришёл в негодование, удивившись непрофессионализму и лености представителей прокуратуры, которые даже не удосужились и строчки текста поменять в прежних томах. Такого неуважения к суду, правосудию и к себе, «Его честь» потерпеть не смог, и из зала суда Василий под аплодисменты отправился домой. Далее Бойко вытащил из тюрьмы несколько человек, обвиняемых по тому же делу, вложив в виде залогов ту же сумму за каждого.
По всей видимости, моё напряженное состояние не прошло для него незамеченным, но успокаивать и убеждать, понятное дело, было бесполезно, к тому же внешне я был спокоен и отчуждён. Наверное, то, что он сделал, было наилучшим — он подарил мне книгу о св. Преподобном Силуане Афонском, буквально «набитую» откровениями и истинами.
Оголённые и реагирующие на всё нервы помогали воспринимать прочитанное очень близко, чем успокаивали возбуждённое естество. Это чтение действительно увлекло и помогло, открыв многое в отношении к жизни и сложившейся ситуации, в частности.
То ли странное совпадение, то ли воля Создателя, но день памяти святого — 24 сентября — именно тот день, когда я окончил настоящую книгу, и тот день, на который было назначено вынесение вердикта, и это та дата, которую я теперь признаю своим вторым рождением. С этого момента я ощущаю покровительство второго, после св. Святителя московского Алексея, — св. преподобного Силуана Афонского. Более того, случилось так, что колония, где мне определено отбывать наказание, находится на его родине.
А о Василии Бойко я всегда вспоминаю с теплым чувством и храню его пожелания о милости Божией и о спасении души…
Утро было спокойным и без особых переживаний протекло до полудня. Подымаясь в зал суда, переговорили с Олегом о А.П. Таран-цеве. У Пылёва уже был пожизненный срок, и по Уголовному кодексу большего не предполагалось — ведь «высшей мерой социальной защиты» являлась смертная казнь, но на неё был установлен временный мораторий, следовательно, и прибавлять ещё что-то не имело смысла.
Олег был уверен, что его показания понадобятся на суде над хозяином «Русского золота», и считал это своим шансом в дальнейшем уйти на менее тяжёлый срок. Но факт остаётся фактом — того, что было достаточно для нас, людей не медийных и не имеющих веса в обществе, маловато для публичных персон. Над ними если и проводится суд, то обязательно учитывается презумпция невиновности, где именно прокуратура должна доказывать вину обвиняемого, а не обвиняемый свою невиновность. Конечно, в случае, если не проводится «показательная порка».
Находясь в нижних камерах Мосгорсуда 24.09.2009 года, в предвкушении, возможно, самого важного момента моей жизни, о чём я думал? Сейчас те часы для меня покрыты тайной, ибо много последующих перекрыла неописуемая радость от произнесённого старшиной коллегии присяжных заседателей и повторенного судьёй, даже с некоторой дрожью в голосе, по всей видимости, от небывалого и неожиданного приговора в отношении меня. Всё, что осталось от этих тяжелейших минут, впрочем, облегчённых после маленькой молитовки, — несколько строк, написанных от руки, будто сошедших свыше как откровение предстоящего.
60 секунд
А уходя на эшафот, слова толпы:
«Так вам и надо!» —
Услышав, друг мой, не грусти,
Хоть и печальна серенада.
Твой страх и ужас позади,
Конец известен и бесславен,
Не бойся, просто посмотри
В глаза, кем будешь обезглавлен.
Смотри, своих не отводя.
Пусть души каменея стынут
У тех, кто руки занося,
Топор обрушит нам на выю!
Пока же солнышку дивясь,
В его лучах последних каясь,
Всех тех, кого припомнишь, злясь,
Прости, молитве отдаваясь.
Сам грешен. Может, Бог простит?!
Как хорошо, семья не видит:
Отрезан ворот, ножниц скрип
Мурашкой к кадыку подходит!
Щекой на плахе, воздух — рёв,
Чего тянуть, визжи железо!..
Вдруг барабаны резко — стоп!
А я смотрю на всё тверезо:
Вступая чинно на помост,
Глашатай возвращает к жизни —
Вдыхая жадно, в полный рост,
По-детски радуясь новизне.
Помилован — какой вираж!
Рожденный заново — как мило!
Пусть бывшее сейчас — мираж,
Как лопнувший пузырь от мыла!
Всё заново: врагов простил,
Друзья же сократились сами
И для меня лишь ты — весь мир,
Пусть и с сгоревшими краями.
Всего-то шестьдесят секунд,
Перевернув мировозренье,
Освободив от стольких пут,
Открыли к Истине стремленье!
Написано 24 сентября 2008 года за час до вынесения и оглашения вердикта.
…Но вот и зал. Людей больше, чем всегда, тёплые, обнадёживающие улыбки родственников, трёх друзей, один из которых даже с супругой и моей крестницей, адвокаты… И напряжённые лица присяжных заседателей. Сегодня их день…
Несколько часов ожидания, и присяжные заседатели в своём полном составе, в большинстве почему-то улыбаясь мне, занимают свои места, старшина коллегии присяжных заседателей подходит с листочками к судье и передаёт написанное. Внимательно прочитанные, листы возвращаются обратно с твёрдой просьбой кое-каких исправлений. Присяжные удаляются, оставляя недоумён-ные взгляды, передающиеся нам в души. Так происходит два раза, и то ли ошибки, то ли действительно необходимость, задержавшая на какое-то время то, что ожидалось почти три года, наконец-то разрывается словами одного и повторяется голосом другого, откликаясь и отражаясь от всех стен, наконец-то проникая в подкорку головного мозга и впитываясь с наслаждением разумом — СНИСХОЖДЕНИЕ!
Произошедшее гарантировало срок не более 16 лет и семи месяцев, с чем поздравляли все, кто это понимал, даже пришедшие поздравить в тюрьму следователи и опера МУРа (думаю они были в изоляторе по своим служебным делам, но все же посчитали необходимым поздравить меня с моей спасенной жизнью), сами не ожидавшие такого исхода.
Но обвинитель запросил 24 года, хотя в кулуарах было известно, что собирался просить только 18. Что-то поменялось с утра, но не настолько плохо, чтобы жизнь не смогла этого впоследствии поправить.
Я знаю имя человека, влиявшего на изменение цифры в бумагах прокурора, наверное, он имел на это моральное право, я не в обиде и не в претензии. К тому же, произнеся это число, судья выносил приговор на основе вердикта присяжных, определив строгий режим, не лишив ни офицерского звания, ни наград, что на самом деле для меня очень важно. С позиции сегодняшнего дня, я прекрасно понимаю, что 23 года-для меня самый минимальный срок, который мог быть тогда, и я бесконечно этому рад.
Один процент быть задержанным обернулся именно арестом, также, как и один процент избежать пожизненного заключения стал явью. Столько же я бы положил на предположение, будучи офицером, что стану «чистильщиком», а став последним, проживу до сегодняшних дней. Итого — 2:2. Что дальше?
Эпилог
Примерно в 1996 году один из Пылёвых настоятельно советовал мне найти или воспитать себе замену, чтобы перестать самому рисковать «на переднем крае». Неважно, зачем это было нужно ему, важно другое — за всё это время я не встретил ни одного человека, которому смог бы хотя бы предложить подобное.
* * *
Думал, что всё из того, что стерпит бумага, выложено в этих тетрадях, но вернувшись в начало и мельком прочитав отрывки, понял — невозможно описать пережитое так, как оно этого заслуживает. Какие-то кусочки, отдельные всплески, мысли, повергающие в уныние, ужас, обволакивающий сначала сознание, затем парализующий нервную систему, обостряя совесть и унижая перед самим собой.
Зачем, для чего, почему провёл меня Господь самыми узкими проходами? И узкими ли? У каждого своя оригинальная и неповторимая дорога. К чему? Станет понятно перед самой смертью. Эти пути неисповедимы.
Не особенно важно, что будет завтра и когда это всё закончится, важно другое — каким я дойду к своему концу-
Всему есть своя причина, и у каждого своё предназначение. Какое моё — кто знает, сегодня оно кажется одним, и я делаю всё, чтобы оправдать надежды. То, каким оно мнится, мало исполнимо, но мне, «человеку одного процента», пришедшего к осознанию силы Слова, материальности мысли и охватившей меня веры, даже просто в желаемое, очевидно: «Просите и дастся, стучите и откроется, ищите и обрящете».
Может сложиться такое впечатление, что всё написанное здесь — вымысел, но верно одно: на сегодня это всё, что у меня есть — перенасыщенное и далеко не самое подходящее прошлое, но этого достаточно, чтобы переосмыслить многое, ещё больше понять и сделать. Одно кажется невыполнимым, но более всего желанным — быть прощённым.
* * *
Следующий день был днём посещения адвоката, который рассказал, что Ирина, услышав о сроке, который оказался выше предполагаемого, потеряла дар речи, в прямом смысле, на сутки. Действительно, ей тоже многое пришлось перенести. Уладив неясности, мы расстались, с моей просьбой передать благодарность всем, кто нашёл силы поддержать меня в этот непростой для меня период жизни.
Эти первые сутки после озвучивания вердикта, по моему глубокому убеждению, не внесли ничего нового. Настало время чтения в моём, уже устоявшемся, достаточно жёстком режиме и, устроившись на самой удобной кровати второго яруса — наиболее выгодном месте для чтения, подперев для удобства спину подушкой, положенной на дужку, я, наконец взял книгу.
«Мария Стюарт» Станислава Цвейга. Цвейг — поразительный писатель, просто глыба, творчество которого я по-настоящему отрыл только здесь, в заключении. Его «Нетерпение сердца», ранее прочитанной, даже выбило меня из привычной колеи на некоторое время и заставило забыть о моей подготовке к суду.
Быстро пролистав полкниги, выпуская страницы веером из-под большого пальца, остановился на первой попавшейся, уткнувшись взглядом в среднюю из строчек, смысл которой подтверждал, что случайностей нет. Всё закономерно, и является следствием, вытекающим из моря причин: «…В прожитой жизни идут в счёт лишь напряжённые, волнующие мгновения, вот почему единственно в них и через них поддаётся она верному описанию…». Это не только о ней, королеве Шотландской, ждущей быстротечного суда, после которого последует казнь, опозорившая Елизавету, не только обо мне, прошедшем два суда присяжных и избежавшем высшей меры наказания, но и о всех живших, живущих и тех, кому предстоит жить…
…Прочитанного хватило, чтобы задуматься. Положив книгу на бёдра и закинув руки за голову, приятно прогнувшись до щелчков в среднем отделе позвоночника, постарался уменьшить восприятие в сознании звука, исходящего из телевизора…
Мне представилось, что я иду по улице, залитой ещё не создающим жару в атмосфере, но греющим в прохладе ветерка солнцем. Некоторые прохожие почему-то узнавали меня, за спиной полушёпотом произнося фамилию, которую я когда-то оставил на четырнадцать лет и которая сейчас значилась в моём паспорте, где год рождения определял уже давно наступившую старость, хотя тело и ощущения были по-прежнему молоды и до сих пор знали приличные физические нагрузки. Одиночество не ощущалось, да я и не могу существовать один. Настроение под стать погоде, и лишь изредка появляющаяся душевная боль напоминала о том, что я устал жить, может, из-за перенасыщенности событиями и их тяжестью в жизни или из-за их восприятия, груза их неподъёмности, и, кажется, так и неискупленной вины — «Нетерпение сердца».
Я шёл куда-то, после окончания литургии исповедавшись и причастившись Святых Христовых Тайн, потому что должен был идти и знал, что всё будет, как будет — всё будет хорошо, ведь «…Никто из нас не откажет тебе в погребальном месте…», — фраза, пульсирующая всегда, когда появлялись сомнения, редкие, но порой даже необходимые.
Я не опоздал — об этом говорил бой башенных часов и стрелки на моем золотом хронометре имевшем надпись на циферблате» От президента России», а на обратной стороне загадочные цифры 05/99 — пятый из девяносто девяти…
Уже подходя, услышал, а скорее подумал, что послышалось, как кто-то позвал меня когда-то бывшей приставкой к имени: «Солдат».
Я обернулся и увидел вылетающее пламя из ствола незнакомой мне модели пистолета (давно перестал интересоваться оружием — внуки, знаете ли). Вместе с теплотой, разливающейся от головы по всему телу, появилась и последняя мысль: «Наконец-то!». Всё заполнило чистое голубое небо и полное спокойствие. Куда теперь?
Нет, страха не было, лишь переживания за стоящего рядом и почему-то не убегающего человека. По его лицу текли слёзы…
Гостья
Врасплох концом своим застигла
Событий жизненная нить,
Невесть откуда заструила,
Тьмой покрывающая смерть!
Хладна, стройна, невозмутима,
Спокойствием своим внушив,
Что неизбежна — в этом сила,
Но сердце бьётся — ещё жив.
В её глазах большим экраном,
Вся жизнь мгновением прошла
И с холодцом свинцом по венам
Влилась. И замерла душа.
Хладеют пальцы и немеют,
В объятьях стыну недвижим,
Иссякли силы, взгляд мутнеет,
Но рядом Тот, Кому я мил…
Сжимает нежно, забирая
Остаток жизни, а затем
С последним вздохом вынимает
Мой голос — я остался нем.
Последний штрих-он самый главный.
И мастер, руку приложив,
Меняет облик мой недавний,
Безжизнья маску наложив.
Душа взлетела искрой с глаза,
Той, что сверкала столько лет,
Сверкала и сгорела разом —
Меня, наверно, больше нет!
Приложение
ПОКАЗАНИЯ ОБ А.Л. ШЕРСТОБИТОВЕ
Выдержки из официальных документов двух судов, в которых он проходил обвиняемым
Первый суд.Протоколы судебного заседания
Допрос свидетеля Гусятинского Виктора
(брат Григория «Северного») 21.01.2008 г.
Обвинитель: Шерстобитов часто менял свой облик?
Свидетель: Я видел его в разных обликах. Один раз я встретил Шерстобитова возле стадиона «Слава», он был вместе с моим братом. У Шерстобитова были длинные волосы, борода и усы. По волосам Шерстобитова можно было понять, что это парик. В начале я не узнал Шерстобитова.
Второй раз я видел Шерстобитова в Боткинской больнице. Я лежал в этой больнице. Я вышел на улицу погулять и увидел Шерстобитова. Я узнал Шерстобитова только по походке. У Шерстобитова были крашенные волосы. Шерстобитов сказал, что у него умерла мама и что ему нужно оформить документы. Ещё раз я видел Шерстобитова, когда он был одет в кожаную куртку, он выглядел как «байкер».
Как-то брат охарактеризовал его, как человека, за которым всё время гоняется милиция, а он успешно всегда избегает встречи с ней.
Второй допрос потерпевшего Гусятинского Виктора Евгеньевича
на втором суде от 18.08.2008 г.
Гос. обвинитель Семененко к свидетелю:
— Шерстобитов какую роль играл в группировке?
Потерпевший:
— Впервые я его увидел в офисе на 5-ой Кожуховской ул., их было трое, Шерстобитов, Карасёв и Шарапов. Брат был не доволен их дружбой, они пьянствовали, бегали по баням, в итоге он разбил эту группу, Карасёв Тимофей занимался бизнесом, Алексей куда-то пропал, я его не видел, а Шарапова я часто видел с Андреем Пылё-вым. Брат восхищался Шерстобитовым. Конкретно, он не рассказывал, что и как.
Государственный обвинитель Семененко:
— Чем Ваш брат так восхищался в Шерстобитове?
Потерпевший Гусятинский:
— Его деятельностью. Он на тот момент уже был в розыске, снимал квартиру. Брат рассказывал, что в гостинице группа захвата пыталась взять Алексея, и ему удалось уйти. Говорил, что такое только в кино бывает.
Протокол судебного следствия первого суда
Допрос свидетеля Погорелова А. И. от 4.02.2008 г.
Обвинитель Ковалихина:
— Как Вы познакомились с Шерстобитовым?
Свидетель Погорелое:
— Я работал с Чаплыгиным, видел несколько раз издалека. Чаплыгин запрещал мне выходить на контакт с Шерстобитовым. Впервые я увидел Шерстобитова в середине 1997 года. Нас друг другу представил Чаплыгин, и тогда у нас с Шерстобитовым впервые состоялся разговор. Изначально я знал о Шерстобитове по рассказам Чаплыгина. Я представлял Шерстобитова, как надёжного человека. Я стал работать с ним.
Обвинитель Ковалихина:
— Вы считали Шерстобитова агентом из Ген. штаба?
Свидетель Погорелое:
— Да, считал.
Протоколы судебного заседания второго суда
Допрос свидетеля Погорелова А.И. от 28.08.2008 г.:
Гос. обвинитель Семененко:
— Какими на тот период были ваши отношения с Шерстобитовым?
Свидетель Погорелое:
— Шерстобитова я знал на тот период не долго, плохого о нём я ничего сказать не могу. Он мне несколько раз помогал серьёзно. У нас были некоторые финансовые отношения, он помог мне купить квартиру. Это были дружеские отношения.
Протоколы судебного заседания второго суда
Допрос свидетеля Грибкова Владимира
от 12.11.2007 г.
Обвинитель Ковалихина:
— Какое место занимал Шерстобитов в структуре группировки?
Свидетель Грибков:
— У Алексея Шерстобитова была своя специфика, и он не хотел засвечивать своих людей. Он брался за заказы не ниже 100.000 $. Шерстобитов осуществлял слежку, прослушивание, розыск. Шерстобитов ликвидировал тех, кого не могли убить другие. Он находил и убивал.
На вопросы защитника Шерстобитова А. Л., Бижева:
— Скажите, пожалуйста, в каких либо убийствах Шерстобитов принимал участие?
Свидетель Грибков:
— Я не могу сказать, принимал ли он участие или не принимал.
На вопросы обвиняемого Шерстобитова свидетель Грибков:
— От кого Вы узнали, что я принимал заказы на убийства за 100.000 $?
Свидетель Грибков:
Читать бесплатно другие книги:
