Что я делала, пока вы рожали детей Ньюман Кристин
В результате я получила два типа ответов. Во-первых, каждый еврейский мужчина, которого я знаю, ответил словами: «Я обожаю Израиль! Мне там впервые мастурбировала девушка!» Вторым результатом того поста на Facebook стало то, что меня представили сотне невероятных людей. Я вам скажу так: парочка людей в Голливуде знает парочку человек в Израиле.
С кем мы только ни встречались: с членом кибуца; с новообращенными американцами-хасидами; израильскими комедийными писателями; пропалестинскими европейскими дипломатами-геями (и их недавно полученным ребенком из пробирки, выношенным женщиной в Индии); израильскими летчиками-истребителями, получившими MBA в Гарварде; палестинскими лавочниками; детьми вождя бедуинов; разведенной христианской арабо-израильской парой; президентами телевизионной сети и с лауреатами Нобелевской премии. Мне кажется, что мы встретились с самыми интересными личностями Израиля, или же Израиль просто полон людей, о каждом из которых Спилберг мог бы снять фильм. В любом случае я услышала такое количество историй и пережила столько приключений в этой стране, как ни в каком другом путешествии.
В наш первый вечер в Тель-Авиве мы с Астрид познакомились с компанией израильских комедийных писателей. Они вместе работали над сериалом «Eretz Nehederet» («Волшебная земля»), израильской версией «Субботним вечером в прямом эфире». Выпив с этими пятью писателями, я задала им миллион вопросов о жизни, культуре и политической ситуации в их стране. Тогда я только начала понимать, что принцип «Смотря кого ты спрашиваешь» всегда будет в начале любого вопроса, который ты задаешь любому человеку в Израиле.
Писатели говорили об иудаизме, психотерапии и раздражающих требованиях сети к сценариям, а еще шутили про Холокост и ниже пояса, и жаловались на своих жен. Все это напоминало самый обычный рабочий день в Лос-Анджелесе. В группе даже существовало такое же гендерное распределение, как обычно в сценарных комнатах Голливуда: там присутствовало четверо жлобоватых 30-летних мужчин и одна женщина-блондинка, которая, как выяснилось, была внучкой бывшего израильского премьер-министра Шимона Переса.
«У вас всегда так на работе? Парни и вы?» – спросила я ее.
Она улыбнулась той же улыбкой, какой улыбается каждая женщина-сценарист в Лос-Анджелесе, кивнула и пожала плечами, совсем как мы.
У Астрид в Лос-Анджелесе остался парень. Они встречались примерно полтора года, и он, по его собственному описанию, был очень красивым, всегда безупречно одетым, «денди». Кроме того, он являлся частично занятым «продюсером», и на заре их отношений он сказал ей, что не ищет ничего серьезного. Астрид ему не поверила и на тот момент занималась тем, что говорила «я люблю тебя» мужчине, который не произносил ничего подобного в ответ, поскольку боялся, что сведет женщину с ума, если не будет следовать своим обещаниям. И «я люблю тебя» было не тем обещанием, которое он хотел давать.
Бойфренд Астрид был крайне утомителен и во многих других отношениях. В тот год мы вместе ездили кататься на сноубордах, и Астрид, почти профессиональный лыжник, обычно вылетавшая на склон с первыми подъемниками, проводила полдня, успокаивая своего парня, который закатывал истерику из-за каких-либо недостатков взятого в аренду оборудования и желал купить новую куртку, другие ботинки, другую маску и так далее. В итоге она взорвалась, когда мужчина, катавшийся до этого сотни раз, протянул ей свой ски-пасс и спросил ее: «Можешь засунуть мне в карман?»
Но хотя они являлись абсолютными противоположностями, Астрид любила его. Она звонила ему из Израиля по скайпу – человеку, который продолжал уверять ее, что он совершенно не собирается съезжаться с ней, жениться или заводить детей, как будто она только о том и мечтала. И он говорил ей подобные слова два года. Она же то искала ему оправдания, то собиралась с ним порвать, то очень часто называла себя «не созданной для любви». Астрид работала юристом и умела преподнести сложившуюся ситуацию как нечто забавное, но в ее словах слышалась горечь. Это была 35-летняя, красивая, умная, много путешествовавшая, успешная женщина, с длинным списком романтических историй, где фигурировали мужчины, которые в итоге ушли.
Для нее полет на самолете тоже являлся лекарством.
Мы сняли машину и начали свой путь через пустыню, мимо верблюдов и бедуинских палаток, по Западному берегу Иордана и через «нелегальные» поселения. (Не все называют их «нелегальными», очевидно. В Израиле есть миллион вещей, на которые из-за политической ситуации можно посмотреть по-разному, как, например, на «Стену безопасности», которую также называют стеной «разделения». Смотря, кого ты спрашиваешь.) Мы красили губы на подъезде к каждому военному проверочному пункту, каждый из которых был набит молодыми, подтянутыми загорелыми солдатами. Господи, оливковая форма выглядит великолепно на еврейских мужчинах. Мы фотографировали почти каждый указатель, который проезжали – Вифлеем! Назарет! Содом! И Гоморра! Места, кажущиеся настолько мифическими, но нет, вот же они, полные жизни и алкогольных магазинов, церквей, и мечетей, и храмов. По Полю пастухов все еще бродят овцы, но там же, через улицу, есть кофейня Stars and Bucks. Рядом с Базиликой Рождества Христова затесалась тату-студия.
Мы съездили на Мертвое море, купаться в нем намного смешнее, чем вы думаете, и, кстати, намного уродливее. На воде реально можно уснуть, но вот обстановка там довольно странная. Большинство персонала отелей на берегу Мертвого моря не говорят даже на иврите или английском, только на русском, потому что к его водам едут толпы туристов из стран СНГ. Они полностью намазывают свои тела черной грязью и запекаются на солнце рядом с самым соленым морем в мире, обычно покуривая сигаретку.
Помните Посто Нове в Бразилии? Мертвое море – это его полная противоположность.
Проведя день на пляже, мы поехали дальше и погрузились в самое чистое бирюзовое море (его почему-то называют Красным), в котором я когда-либо плавала, и парочку часов повалялись на пляже с Ави, голубоглазым израильтянином, встреченным мною несколькими годами ранее в Патагонии. С последней нашей встречи он объехал почти весь мир, успел пожить в Нью-Йорке, продавая продукты Мертвого моря. Мы вместе плавали в лазурных водах вслед за радужными рыбками, а затем он довез нас до границы и помахал на прощание, пока мы шли к контрольному пункту на границе с Иорданией.
Эйлат, Израиль-> Вади-Муса, Иордания
Мы собирались провести в Иордании три дня, потому что хотели посмотреть Петру. Возможно, вы знаете, Петра – это розовые каменные руины, которые показывают в фильме «Индиана Джонс и последний крестовый поход».
Мы шли, потом ехали на лошадях и, наконец, на верблюдах километры вдоль жарких, из розового камня стен каньона, из которых были вырезаны богато декорированные фасады роскошного древнего города. Бедуины – кочевые племена – все еще встречаются в пещерах Петры, и многие из них открыли там свои кафе и магазинчики или предлагают прогулки на верблюде, осле или лошади. В конце пути мы остановились, чтобы выпить холодного чая в маленьком кафе внутри пещеры, прямо напротив одного из храмов, и познакомились там с несколькими мужчинами из этих племен. Среди них был один невероятно сексуальный тип с подведенными черными глазами, весь в белом: он лежал на ковре и разговаривал по телефону. Выяснилось, что он – сын одного из бедуинских вождей, а у его отца всего 18 детей и две жены. Этот красавец был шестнадцатым или семнадцатым ребенком от второй жены.
Мы поболтали с ним и его друзьями, которые все хотели убедиться, что мы понимаем: бедуины – последние свободные мужчины. Они отдыхают где захотят и идут куда захотят, свободные от «домов» и «обязательств».
«Итак, где же ты спал прошлой ночью?» – спросила я сына вождя.
Он показал рукой на холм, где располагалась небольшая деревня с бетонными домами, оснащенными спутниковыми тарелками на крышах. «Там дом моей мамы». Последние свободные мужчины со спутниковыми тарелками желали много чего рассказать. Например, историю об одном их кузене, живущем теперь с итальянкой, которую он встретил, когда она приехала посмотреть Петру, совсем как мы. На момент их знакомства (кузена и итальянки) – ему было 18, а ей – 50, сейчас же они женаты и живут в ее доме в Италии.
– Это была настоящая любовь, – сказали нам бедуины.
– Ладно, если в 50 мы все еще будем одиноки, приедем сюда и возьмем себе по одному, – сказала мне Астрид.
Бедуинским парням не понравились наши шуточки над настоящей любовью. Они спросили, видели ли мы книгу, продающуюся во многих пещерных магазинчиках Петры. Она называется «Я вышла замуж за бедуина» и представляет собой мемуары новозеландской медсестры, которая приехала в Петру в 70-х годах, познакомилась здесь с горячим бедуином с черной подводкой на глазах, приняла ислам, стала одной из его жен, нарожала ему детей и никогда с ним не расставалась. Мужчинам в Петре очень, очень важно, чтобы вы знали эту историю.
«Почему бы вам не переночевать сегодня с нами под открытым небом? – предложили они. – Мы приготовим вам настоящий бедуинский ужин и будем спать, как в старину. А если у нас появится желание, мы дадим ему волю, если же нет – просто выспимся».
Переночевать на природе с горячим молодым мужчиной в белой одежде было очень соблазнительно, особенно когда мы узнали, что верблюжье молоко также называют «виагрой бедуинов». И тем не менее мы решили, что это плохая идея. (Ладно, я все-таки хотела ее воплотить. Но у Астрид болела голова, а отправляться одной в пустыню, на ночь, с заряженными верблюжьим молоком бедуинами чересчур даже для меня.) Мы сумели уговорить нашего бедуинского принца собрать свои юбки и помочь нам взобраться на скалы, чтобы прогуляться по храмам, до которых никто обычно не добирается. И пока принц карабкался наверх впереди нас, горячий пустынный ветер раздувал его одежду.
Такое зрелище просто не могло оставить нас равнодушными.
Вади-Муса, Иордания -> Иерусалим, Израиль
Я не религиозный человек, но я считаю, что Иерусалим является самым важным местом на планете. Вам не нужно верить в Бога, чтобы оно вас тронуло, когда вы стоите на этой земле, где каждый камень кровоточит и где люди трех основных религий выходят из автобусов каждую минуту каждого дня, чтобы поклониться ей, избранной, согласно их вере, Богом. Город сочится энергией, которой его питают. Я поговорила примерно с сотней человек о том, кому принадлежит право на этот город, но время, проведенное там, абсолютно убедило меня: Иерусалим принадлежит миру. Не израильтянам, не палестинцам. Так же, как Ватикан – не часть Италии, он не должен считаться частью какого-либо государства.
Как бы то ни было, в Иерусалиме я провела самые интересные сутки за всю свою жизнь. План был следующий: у Саши имелся израильский гид-кузен по имени Омри, который взялся провести нам экскурсию по городу. Он провел полжизни, возя израильтян на экскурсии по миру, а вторую половину – водя иностранцев по Израилю. Омри верил в двустороннее разрешение израильско-палестинского кризиса. И мы рассчитывали, что с этой точки зрения он просветит нас и об истории Иерусалима. Проведя день с ним, мы собирались далее отправиться на пятничный ужин в знакомую ортодоксальную семью нашего калифорнийского друга, которая жила в еврейском квартале Старого города. Затем в субботу, когда весь город закрыт из-за Шаббата, мы предполагали пообедать вместе с другом моего детства и его парнем – аргентинским дипломатом, а также с еще несколькими европейскими дипломатами нетрадиционной ориентации, которые работали на свои страны, осуществляя гуманитарные проекты в регионе.
Поэтому мы планировали провести 24 часа, слушая самые разные точки зрения. Смотря, кого спрашиваешь, так ведь? Мы спросили всех. Самое прекрасное – они все ответили. Израильтяне ненавидят обмен любезностями или разговоры ни о чем. Они любят прямые вопросы и всегда дадут вам прямой ответ. Они умеют смеяться над непростыми вещами. Последнее как раз по моей части. У вас никогда не будет лучших разговоров, чем в Израиле. Мне даже захотелось туда переехать.
Омри начал наш день, отведя нас на вершину Елеонской горы, чтобы мы могли взглянуть на весь Старый город. Здесь расположены тысячи могил, потому что считается, что это место, через которое пройдет Мессия, когда вернется (или когда он покажется в первый раз, смотря, кого вы спрашиваете). Неудивительно, что все хотят быть похороненными там, где их вернут к жизни. По этой горе ходил Иисус, и здесь он провел много времени в последнюю неделю своей жизни.
Омри решил начать день с Елеонской горы не просто так: он хотел дать нам представление об истории города, а его история тесно переплеталась с географией, очень хорошо просматривающейся именно отсюда.
«Видите углубление там, с деревьями?» – спросил Омри, указывая пальцем.
Мы видели.
«Это естественный источник. Люди изначально поселились здесь из-за него, около воды. Рядом они построили свой храм. В римские времена храмы возводились в самом высоком месте над источником воды».
Храмовая гора и правда являлась самой высокой точкой над источником воды.
«Итак, это было самое важное место в городе. На него поднимался Авраам, когда Бог повелел ему убить сына. Отсюда Мухаммед вознесся в рай. Теперь там должен стоять иудейский храм, или Мессия не придет, и так далее, и так далее», – закончил Омри.
Столько конфликтов и все из-за географии.
В Иерусалиме есть закон, что все здания должны строиться из кремового иерусалимского камня, который использовался при строительстве древнего города. Поэтому весь город очень светлый и меняет цвет на рассвете и на закате. Посреди всей этой белизны есть одна выделяющаяся постройка – голубая с золотым мечеть на Храмовой горе, пожалуй, самое спорное здание в мире. Окруженная белым израильским камнем, она выглядит фантастично. На мой взгляд, если бы конфликтующие стороны могли просто сосредоточиться на наслаждении красотой двух культур, которые соединяются в этом городе, а также на их общей любви к хумусу, все можно было бы решить.
Мы продолжили прогулку по городу, проходя по остановкам паломнического крестового хода. Омри поведал нам о своем взгляде на события, происходящие в городе. И он рассказывал потрясающие истории: например, о лестнице, которую оставили на крыше Храма Гроба Господня, стоящего на месте, где был распят Иисус. Каждая ветвь христианской церкви считает себя причастной к этому храму, и они яростно спорят, кто какую ступеньку у входа в него будет подметать. Ключи от самого священного в христианском мире храма хранятся у мусульманской семьи на этой же улице, потому что ни одна из христианских конфессий не может вынести того факта, что они будут у другой христианской конфессии. А история с лестницей следующая: однажды оставили на крыше здания, и ни одна из ветвей церкви не взяла на себя ответственность за это. Таким образом, лестница простояла на крыше здания шестьдесят лет.
Мне очень понравился тот день. Я всегда говорю, что мне нужно путешествовать, чтобы не умереть от скуки наедине со своим внутренним монологом. Думаю, что в целом у большинства из нас есть примерно 20 основных мыслей. И мы просто возвращаемся к ним снова и снова, меняя их местами, день за днем. Возможно, у вас иначе, но мой набор мыслей включает в себя: «Я должна позвонить маме», «Я хорошо делаю свою работу?», «Почему у меня все еще прыщики на шее?» «Почему я не соберусь и не позвоню маме или уже не откажусь от этого, ведь все лучше, чем тратить энергию на чувство вины за то, что я ей не звоню?» И так далее.
Да, если я не уезжаю из города, я думаю об этом. Подобные размышления согревают меня по ночам. И ради всего святого, конечно, они мне надоедают.
Но в путешествии мы вынуждены думать о чем-то новом. «Данная улица безопасна?» «Правильный ли автобус подошел?» «Было ли это мясо когда-то домашним питомцем?» Сам ход мыслей не так уж и важен, просто приятно разнообразие. И оно хорошо мобилизует мозг. Я словно ощущаю рождение новых нейронных связей: когда нужно решать новые проблемы, я снова мыслю очень быстро, как в детстве. Даже процесс знакомства с Израилем, один мой день в Иерусалиме встряхнул мою голову лучше, чем все остальные посещенные мною места. Я люблю Иерусалим именно за это.
После дня с Омри мы отправились домой и переоделись для нашего ужина с ортодоксальной семьей моего друга. Тесные колготки, длинные юбки, черные кофты с длинными рукавами; мы сделали приличные прически и постарались превратить себя в воплощение скромности.
По дороге на ужин мы остановились у Стены Плача – в 6.52 должен был начаться закат. По пятницам это прекрасное зрелище. Женщины молятся на одной стороне, мужчины на другой, женщины тянут руки через стены своим сыновьям. Звуки раздаются невероятные. Тысячи людских голосов соединяются в молитве и песне, и над всем этим раздается совсем другая музыка Старого города Иерусалима – арабские свадьбы.
Мы с Астрид поместили в стену небольшие записочки с желаниями и присоединились к стихийному закатному параду на древних каменных ступенях еврейского квартала. Мы находились в самом священном месте еврейского мира. В священный вечер недели. Со всех сторон – черные костюмы и ермолки. Но где-то на полпути незнакомая женщина похлопала Астрид по плечу и указала на зад моей подруги. И тут мы поняли, что с каждым шагом Астрид ее синтетическая юбка задиралась все выше и выше – до самых ягодиц. Поэтому тысячи ортодоксальных евреев, которым нельзя даже жать женщине руку, наблюдали затянутые в стринги булки моей подруги.
В общем, мы пытались.
Когда Астрид наладила ситуацию с юбкой, мы отправились по каменным улочкам домой к Рейчел, кузине моего калифорнийского друга. Мы зашли к ним в дом, и я, совершенно обо всем позабыв, решила пожать руку ее мужу… которому, конечно, нельзя трогать женщин. Он ухмыльнулся и сказал с необычным русским акцентом: «Я не могу пожать вам руку, но мы очень рады вас видеть».
Рейчел выросла в светской еврейской семье в Индиане, но к 20 годам стала очень религиозной. В йешиве (религиозной школе) в Нью-Йорке она познакомилась с русским мужчиной, живущим в Канаде. Во взрослом возрасте он принял иудаизм. Они несколько раз встретились, решили пожениться и переехать в Иерусалим, где у них родилось «всего» пятеро детей. Для нас с Астрид такая жизнь выглядела довольно безумно… однако эта семья казалась по-настоящему счастливой, они много смеялись и заканчивали друг за друга предложения.
– Он не побоялся пообещать что-то женщине, – отметила Астрид.
– Они так быстро сошлись, что времени на список «за и против» просто не осталось, – сказала я. – Не самый плохой ход.
И еще больше нас удивило то, что Рейчел, в прошлом журналист, написала книгу о еврейских законах, утверждающих место женщины в доме, сексе и в браке. Она часто консультировала женщин по сексуальным вопросам. Муж Рейчел научил ее нескольким техникам для этой цели, поэтому она была эдаким психотерапевтом, развивающим терапию, которая включала в себя как современные психотерапевтические техники и гипноз, так и анализ прошлых жизней. В их маленькой квартирке было изображено несколько радужных водоворотов, которые нарисовали разные люди, пытаясь показать, как выглядела их прошлая жизнь. Все они смотрелись почти одинаково.
Муж Рейчел проводит подобную терапию со многими людьми, иногда по скайпу, сидя в своей черной шапочке и с длинной бородой в своем маленьком каменном домике в Иерусалиме. Я спросила, может ли он применить ее и в моем случае.
– Да, конечно, это намного проще сделать с неевреями, – ответил он.
– Почему же?
– У вас не столь много комплексов. Евреи, проходя регрессионную терапию, хотят измениться, но сотни правил, которым мы должны следовать каждый день, остаются. Таким образом, достичь реального роста и перемен становится очень сложно. Нерелигиозным это дается проще, – пояснил мой собеседник.
Что мне, кстати говоря, нравится в евреях и их церкви – они не пытаются заставить вас примкнуть к ним. Ты или с ними, или нет, что я очень ценю.
Но надо признаться, гуляя по ортодоксальным кварталам Иерусалима, я по-новому взглянула на Иисуса. Даже мне, неверующей, оказалось внезапно очень легко представить, каково было быть евреем в начале первого тысячелетия и соблюдать сотни законов и ограничений, за нарушение которых тебя, скажем, могли закидать камнями. И вот приходит великолепно выглядящий хиппи-раввин в сандалиях и говорит: «Просто любите своего ближнего, прощайте и забывайте, и вы уже хорошие». Неудивительно, что его послание произвело такой фурор. Как сказал мне хасидский гипнотизер-психотерапевт, ортодоксальным иудеем быть тяжело.
В тот пятничный вечер к семье Рейчел заглянуло множество друзей. Я думала, что попаду на серьезное мероприятие, с молитвами, святостью и прочим. Но ужин оказался очень теплым и шумным. Психотерапевт помолился, мы разложили еду, рассказывали истории, с улицы играла арабская музыка со свадьбы, из окна виднелась Храмовая гора. 13-летний сын Рейчел радостно объяснял причины всех их ритуалов:
«Слушайте, мы моем руки три раза в день, потому что люди, мывшие руки раз в день, все умерли от чумы. И знаете что – мы-то еще живы».
Хозяйка сидела на одном конце стола, хозяин – на другом, и кроме нас, там присутствовало еще несколько иностранцев, не знакомых с этой семьей. Оказалось, что последняя часто принимает гостей, рассказывая посторонним людям, что такое ужин перед Шаббатом, и все очень веселы и милы друг с другом. Там были три 20-летние девочки, которые выросли в нерелигиозных американских семьях, но приняли веру, приехали в Израиль и из-за этого разошлись со своими родными. Эта семья принимала их сегодня.
Рейчел показала мне свою книгу о чистоте семьи для ортодоксальных евреек и сказала, что многие женщины за ужинами стараются подсесть к ней поближе, чтобы задать вопрос только об одном – о сексе. Поэтому я тоже подсела к ней поближе, и пока ее супруг рассуждал о Торе на мужской половине стола, и попросила рассказать ее о любви и сексе. Я поведала ей о своей жизни, о странных списках «за и против», которые все время мысленно составляла (а иногда и писала) относительно всех мужчин, с кем я встречалась, и спросила, что ортодоксальное сообщество думает об этом.
Рейчел ответила мне, что у них принято встречаться только с намерением жениться, и, следовательно, в их отношениях с самого начала нет недосказанности. Вы не сидите молча рядышком в кино, думая, сможете ли снять со своего спутника его ужасную рубашку. Вы задаете вопросы. И с первого свидания вы фокусируетесь всего на трех вопросах:
Мы хотим одного и того же от жизни?
Мы помогаем друг другу стать лучше?
Мы нравимся друг другу?
И все. В таком порядке. Нельзя выйти за кого-то просто потому, что он тебе нравится, это третий пункт в списке. И Рейчел сказала, что, поскольку вы не сближаетесь физически, а это «изматывает тебя эмоционально настолько, что ты не знаешь, правильно все или нет», вопрос очень быстро решается. Часто вас знакомят друзья или профессиональная сваха, так что ты многое узнаешь о потенциальном партнере еще до встречи с ним, расспрашивая его раввина и соседей, учителей и друзей – узнавая все. И затем, если он кажется тебе привлекательным и вспыхивает искра, то ты уже знаешь к тому моменту, что он хороший, надежный человек.
«Иначе же получается, что ты прыгаешь в постель с симпатичным парнем, с которым познакомилась на вечеринке, а на следующий день вдруг узнаешь, что для него главное – деньги, а для тебя – спасение мира, но так как ты смешиваешь в одно его взгляды и секс, то продолжаешь встречаться с ним, несмотря ни на что, год или два, прежде чем расстанешься, поскольку для него главное – деньги», – объяснила Рейчел.
Мы с Астрид переглянулись, кивая.
Я спросила ее о любви, ведь если вы женитесь спустя несколько свиданий после первой встречи, ты определенно еще не любишь человека. Ты лишь делаешь ставку, что когда-нибудь полюбишь. Я рассказала ей, как всю свою взрослую жизнь говорила себе: Я не ищу конкретного человека, я ищу конкретное чувство. Я хотела почувствовать, что поднимаюсь до небес от любви к кому-то. Я думала, что без труда пойму, что это правильный человек. Поэтому меня поразила идея, что пары обещают друг другу прожить жизнь вместе до того, как узнают друг друга поближе и поймут, смогут ли любить друг друга.
«В иудаизме ты учишься любить кого-то, отдавая, – ответила Рейчел. – Чем больше ты даешь человеку, тем больше ты в итоге его полюбишь. Если любовь – всего лишь чувство, а чувства меняются, тогда что? Любовь должна быть чем-то, что ты сама решила создать».
Еще она говорила о том, почему, на ее взгляд, процент счастливых браков выше в религиозных парах, чем в нерелигиозных: первым необходимо соблюдать столько правил, что это заставляет их действительно работать над своим браком. Начнем с того, что иудеи должны всю жизнь стремиться стать лучше, чтобы приблизиться к Богу настолько, насколько это возможно. И кроме того, мужчины обязаны удовлетворять своих жен сексуально. Таково повеление главных мудрецов. И еще они говорят, что мужчины должны удовлетворить своих жен до того, как получат удовлетворение сами. Кроме того, ты не можешь плохо говорить о своем супруге. Вы обязаны относиться друг к другу по-доброму, и вы обязаны помогать своей женщине, и вы не можете ругаться друг на друга, даже в компании своих друзей за бокалом вина. Бог это запрещает.
«Кроме того, мужчинам не позволено дотрагиваться до нас две недели в месяц, так что, когда у вас есть всего две недели в одной постели, это всегда прекрасно, – добавила она. – А другие две недели ты должен найти способ быть близким не в сексуальном смысле, что тоже очень важно».
Все услышанное от нее было невероятно интересным. И потом, когда я рассказала о своем двойственном отношении к браку в основном из-за страха потерять свободу, Рейчел сказала нечто поистине удивительное:
«Глубокое ощущение единства, которое возникает, когда ты заканчиваешь работать на себя и начинаешь работать над браком, не отнимает твою независимость. Оно освобождает тебя и позволяет быть тем человеком, каким ты являешься на самом деле. Оно стирает все эгоистичное и позволяет твоей душе сиять».
Мне безумно нравится эта женщина, но моим любимым человеком за столом была ее 15-летняя дочь. Она являлась волонтером, оказывающим первую помощь, – что важно в городе с такими узкими улочками, где не может проехать «Скорая», – и собиралась стать медсестрой однажды. Но у нее имелось хобби, которое она обожала, – бокс. Вот уж действительно неожиданно.
– Ты боксируешь с девочками? Мальчикам ведь нельзя тебя трогать, правильно? – спросила я у нее.
– Я занимаюсь с нерелигиозными мальчиками. Я получила разрешение от раввина, – объяснила она просто.
Оказалось, что дочь Рейчел в своей длинной юбке занимается с мальчиками пять дней в неделю по четыре часа в день, и ей преподает 60-летний тренер, которого она обожает, как отца. Я поразилась этой девочке – она была задиристой, и умной, и опасной.
«Ты – девчонка на миллион шекелей!» – сказала я ей в восхищении.
Два года спустя, в 17 лет, она вышла замуж, как и планировала. Ее мужем стал парень на 8 лет старше, которого семья Рейчел буквально усыновила, поскольку он был единственным ребенком в нерелигиозной семье. Он являлся завсегдатаем на их пятничных ужинах больше года, прежде чем начать встречаться с их дочерью. Молодой человек полагал, что его избранница старше, она думала, что он младше, но семья любила его, и мне рассказывали, что они все очень счастливы. Практически сразу у них родилась первая дочка. Девчонка на миллион шекелей больше не боксирует.
Теперь вопрос: хотела бы я выйти замуж в 17 лет? Надеюсь ли я, что моя дочь выйдет замуж в таком возрасте? Конечно, нет. Но эти женщины определенно обладали гораздо большим внутренним спокойствием, нежели я или Астрид. И глядя на их счастливые браки, которые начались не с этого «чувства», приходившего, видимо, с годами и расцветавшего столь пышно… я недоумевала.
Я могла бы писать об Израиле вечно. Я даже снова отправилась туда через три недели после возвращения, в бесплатную поездку, которую мне чудесным образом предложили во время первого визита. В обмен на нее я выступила на кинофестивале, рассказала израильским студентам-киношникам о том, как пишутся сценарии ситкомов, помогла им написать несколько шуток на занятии языком. Тогда была тяжелая ситуация с турецким флотом, поэтому когда меня представляли на фестивале, аудитории также объяснили, где находится ближайшее бомбоубежище. Израильские комедийные писатели, несмотря на нестабильное положение в стране, ехали целый час, чтобы послушать меня. Израильтяне как никто умеют ценить момент и закрывать глаза на возможную катастрофу. По статистике, они одни из самых счастливых народов в мире – что, как мне кажется, тесно связано.
Во второе мое посещение мне пришлось уехать на неделю раньше, чем я планировала, потому что я получила работу над сериалом «Чак», совершенно новом типе шоу для меня. На интервью я много говорила об Израиле, о Моссаде (а «Чак» – это сериал о международном шпионаже) и обо всем, что я узнала от людей, которых встретила в этой стране. Таким образом, я получила работу частично из-за новых историй, с которыми я вернулась из Израиля.
Аргентина оказалась первой страной, которая изменила мою жизнь. Она навсегда останется для меня особенной, потому что была первой, но Израиль напомнил мне, что в мире есть еще тысячи удивительных мест. И знакомство с ними всегда поможет мне избавиться от грусти. Последние полтора года, вялые в карьерном плане, были лучшими с точки зрения путешествий: шесть недель в Новой Зеландии, три в Австралии, одна в Исландии, одна в Шамони, три в Израиле. Комедия умерла, но мои планы относительно поездок только росли. Израиль встряхнул меня и вернул интерес к жизни.
Ну а тогда, в своей первой израильской поездке, поменяла ли я билеты, как обычно, и осталась ли еще на неделю после отъезда Астрид? Конечно. Действительно ли прошло меньше 24 часов после вылета ее самолета, когда я уже спала с израильским солдатом и барменом по имени Инон? Да. Представился ли он, протянув мне руку через стойку своего кошерного бара и сказав: «Меня зовут ИН. ОН»? Да. Кончил ли он внутри меня, пока я сидела на его кухне? Да. Слушайте, если вы еще не поняли, я хочу сказать: ты знакомишься с людьми намного быстрее в одиночестве. Но в данной поездке парни были лишь сноской в конце текста.
Глава 12
Мой пароль – имя кота, а его – Бог
Международный аэропорт Лос-Анджелеса -> Международный аэропорт Рафаэль Нуньес -> Международный аэропорт Эсейсы, Буэнос-Айрес
Отправление: 2 апреля, 2011
Есть особый медицинский термин – иерусалимский синдром. Каждый год он затрагивает сотни людей, отправляющихся в Израиль и там настолько съезжающих на почве религии, что им кажется, будто с ними говорит Бог или что они сами – Мессии. В психиатрической клинике в Иерусалиме имеется специальное крыло, которое помогает таким людям. Я общалась с работающим там психиатром и спросила ее, как их лечат.
«Если в клинике находится больше одного такого пациента одновременно, – ответила она мне, – то лучший способ привести их в чувство – представить друг другу».
Мне очень нравится рисовавшаяся картина: один парень, уверенный, что он Мессия, и второй парень, уверенный, что он Мессия, встречаются и сразу такие – «Ой. Ладно, этот чувак кажется сумасшедшим. Забудьте».
Я пережила подобное на одной квартирной вечеринке в Лос-Анджелесе. Мы с Хоуп, держа в руках красные пластиковые стаканчики с разливным пивом, начали танцевать, параллельно сканируя комнату на предмет симпатичных парней. И тут я бросила взгляд на свою тридцати-кхм-летнюю танцующую подругу: я видела, как она делает это уже несколько десятилетий, и поразилась.
«Мы ведь реально уже давно танцуем».
Переварив эту мысль, мы долго истерически смеялись, хотя нам было особо не до смеха. Я и мои друзья оказались уже слишком стары для таких развлечений.
Кроме того, я, как и Астрид, стала замечать, что многие мои красивые, умные, много путешествовавшие подруги, готовые наконец-то выйти замуж и завести детей, начинали встречаться с красивыми молодыми мужчинами, которые практически сразу предупреждали их о своем нежелании брать на себя обязательства. Мои подруги игнорировали их слова, после чего отношения в конце концов распадались. С другой стороны, такие женщины пропускали свидания с достойными, но не столь милыми и доступными мужчинами.
Наблюдать такие примеры, словно смотреться в зеркале… Это будоражило меня. Ой, ладно, звучит безумно. Не будем углубляться.
Новый, 2011 год я встретила в Шамони, в великолепном шале, полном комиков. Мы находились в очаровательной, волшебной, сказочной европейской стране, а вокруг меня находились очень громкие комики. Очень. Не представляете, сколько шуток им требовалось ежедневно и ежечасно шутить. Просто какие-то Олимпийские игры по хохмам ниже пояса. Посмеяться было над чем, но все же чувствовался перебор, в результате чего я решила, что чувство юмора уж точно больше не приоритет для меня в потенциальном мужчине. Возможно, даже к лучшему, если бы оно отсутствовало. Интересный, остроумный и, главное, спокойный – вот мои требования на тот момент. Также я не хотела следовать Сашиному совету и прочитать книгу, которую она рекомендовала, – «Выйди замуж: как найти Мистера Достаточно хорош». Это, и я думаю, все со мной согласятся, самый депрессивный совет для любой женщины. Однажды я видела выступление автора книги, и вот ее история: она была привлекательной женщиной, которая могла выбрать любого мужчину. Но ни один из кавалеров не оказался «достаточно хорошим». Ей стукнуло 40, выбирать уже стало не из кого, и она забеременела, прибегнув к помощи банка спермы. Автор жалела, что не остепенилась раньше, поскольку теперь ее возраст делал ее неконкурентоспособной даже на рынке приемлемых мужчин.
Она утверждает, что 30-летние женщины, которые говорят, что они не волнуются о замужестве, – врут. Ее главный посыл: остепенитесь, пока вы еще достаточно молоды, чтобы оказаться рядом с кем-то хорошим.
Убейте меня. И пожалуйста, кто-нибудь, помогите этой женщине повеселиться.
Таким образом, я искала третий вариант.
Он заключался в том, чтобы потратить время на поиски, поэтому я решила заморозить яйцеклетки. Расскажу немного подробнее: еще очень давно я поняла, что обожаю каждого малыша, который попадает в радиус трех метров от меня. (Кроме заноз в заднице.) Я была в родовой палате вместе с Сашей в тот год и провела всю следующую неделю, мечтая наяву о маленькой девочке, как раньше я мечтала бы о новом парне. Невероятная влюбленность, которая сразу же накрыла меня рядом с этим ребенком, научила меня, что я не обязательно должна быть генетически связана с крошечным человеком, чтобы любить его. И в итоге я расслабилась насчет биологического возраста, осознав, что с радостью возьму приемного ребенка, если мои яичники решат уйти на пенсию и переехать во Флориду. (Так и представляю себе свои бросившие дела яичники: они едут по побережью в огромном «Кадиллаке» и грозят своими маленькими яичниковыми кулачками проезжающим мимо сумасшедшим молодым мотоциклистам. И… снято.)
Тем не менее потом я поняла, что не всякий мужчина будет рад приемным детям. Поэтому засунуть немного яйцеклеток в холодильник, возможно, не являлось залогом счастливой жизни для меня, но это представлялось отличным вариантом для мужчины, с которым я когда-нибудь остепенюсь. Я определенно не хотела потратить время на поиск идеального человека, а потом ринуться делать детей только из-за того, что часики тикают. Мне приходилось наблюдать много в прошлом разборчивых и вдумчивых людей, которые теряли голову и на исходе четвертого десятка отчаянно бросались в новые и возможно-ведущие-к-новой-жизни отношения. Помня о них, я решила заморозить яйцеклетки – как женщина нового тысячелетия, способная сама о себе позаботиться.
Моя мать была счастлива. Она плакала, и смеялась, и хлопала в ладоши, словно я сказала ей, что беременна. Для нее стало таким облегчением узнать, что я, как обычный человек, по крайней мере планирую ребенка. (Мой отчим, доктор, годами нередко принимал мои звонки с просьбой выписать противозачаточные. И нередко я слышала, как моя мать кричала на заднем плане: «Не давай их ей!» Эта женщина очень, очень хотела, чтобы я забеременела.) Вот почему она подбадривала меня, когда я запустила свой маленький эксперимент над собой, вкалывая в свое тело разные лекарства, в результате чего у меня начала расти грудь – казалось, что из нее можно накормить целый вагон метро. На следующий день после сдачи яйцеклеток мама поймала меня со списком из 15 имен – одно для каждой сданной яйцеклетки.
Конечно же, прямо как в фильме с Джей Ло, как только я начала колоть эти инъекции, я познакомилась с парнем. Мне встретился угрюмый чувствительный ТВ-редактор с красивыми ресницами, который держал меня в напряжении, потому что в течение нескольких месяцев я постепенно узнала о нем три вещи:
1. Он снимал документальный фильм о секс-коммуне в Сан-Франциско в рамках своего «исследования, есть ли в моногамии смысл или нет».
2. Он изменял своей бывшей жене, которую, как выяснилось, я уже встречала до этого.
3. Он заявил, что готов перестать встречаться с другими людьми, месяцы спустя после того, как я уже была уверена, что мы перестали встречаться с другими людьми.
Но я отбросила все вышеперечисленные знаки и продолжала двигаться вперед. Я была крошечной машинкой, которая не обращала внимания на огромные сигнальные красные флаги.
Однако, повествуя о заморозке яйцеклеток, я забежала вперед. Что привело к странным дням, когда с утра я колола в живот лекарства от бесплодия, а вечером занималась сексом со своим парнем – в презервативе? Может ли быть путь проще? – спросила бы себя современная девушка. В конце концов, когда мне из-за процедуры понадобился перерыв в сексе на пару недель, я сказала ему, что делаю. Он отреагировал спокойно.
«Как круто. Это прямо противоположно тому, что я обычно слышу от женщин твоего возраста. Это значит, что ты не торопишься».
Однако загадочным образом услышанные новости заставили моего парня, который совершенно не торопился, внезапно просто обезуметь от желания отказаться от презервативов. Я думаю, что его опьяняли мои фертильные феромоны.
В итоге я обзавелась несколькими потенциальными эмбрионами, лежащими в холодильнике. (Доктор сказал, что у меня «прекрасные данные» и что, если бы я была моложе, я могла бы стать «донором яичников».) В любом случае я считала, что жизнь моя идет прекрасно, пока однажды вечером, пару месяцев спустя, не поговорила со своим редактором.
Мы сидели в ванной на двоих, которую я купила из оптимистичного настроя «если купить такую, он обязательно появится». Потом я год сидела в ней одна, пока не нашла того, кому нравились ванны. Атмосфера у нас тогда была соответствующая: пена, свечи, розовые лепестки и вино. Мы забрались в ванную, поболтали о том о сем, я потерла ему пяточки, и он сказал мне, что весь день слушал песню, которая заставила его думать обо мне. «Ооооооу», – произнесла я, абсолютно голая. Но он продолжил.
Песня называлась «Проклятье». Оооооу? Она была о зомби, который возвращается к жизни, когда влюбляется в красивую девушку. Некоторое время они идут по земле вместе, живые и влюбленные, но в итоге выясняется, что вся его живость является просто проявлением его природы зомби, и в итоге он высасывает жизненную силу из девушки. Она начинает увядать, сереет на глазах и в итоге ложится в кровать, став пустой оболочкой прошлой себя. Он бросает ее и начинает встречаться с другой живой женщиной.
Я встала, вылезла из ванной, такой голой я еще никогда не была, сняла с себя лепестки роз – и мы расстались. На следующее утро я проснулась с мыслью «Черт, я опять одинока», прошла в ванную и обнаружила, что она забилась лепестками. Все. Вечеринка закончилась.
И я написала Отцу Хуану.
После его визита в прошлом году мы с ним оставались на связи. Он даже пригласил меня провести время в Патагонии с его семьей (!!!!) за пару месяцев до разрыва в ванной, но у меня на тот момент были высасывающий жизнь парень и работа. Я по-настоящему радовалась своей работе, которая не позволила мне слишком долго задаваться вопросом, что было бы, если бы между мной и поездкой с Хуаном и его семьей в великолепную Патагонию не стоял этот чертов полигамный любитель ванн.
Как бы то ни было, после моего разрыва с последним прошло несколько месяцев. Они были наполнены заигрывающей перепиской с Хуаном и созданием сценария о странном шпионе с суперкомпьютером в голове, а также моей ежегодной, уже не подобающей мне по возрасту Рождественской поездкой на заднем сиденье автомобиля маминого мужа с подушкой и одеяльцем. И вот после всего перечисленного, поскольку я очень, очень заслуживала этого, мать-природа сделала мне подарок:
RE: КОЛУМБИЯ????
Ола, Пульпа!!!!!!! Я один еду в Колумбию пофотографировать……. Может, ты можешь поехать?????????????????????????? Будет время узнать друг друга получше…..
Бесо муй гранде,
Дульче де лече!!!
Можно подумать, что фильм «Роман с камнем» неплохо на меня повлиял. Сексуальный Майкл Дуглас с его шляпой и его улыбкой, отламывающий каблуки Кэтлин Тернер, борющийся с партизанами и крокодилами, а потом танцующий с ней во дворе дома… И наконец, целующий ее в своей белой рубашке и идущий с ней по улицам Нью-Йорка, чтобы жить долго и счастливо… Да, он пьянит… но такого не бывает. Однако именно этого я ждала от своих колумбийских приключений с Хуаном.
Я перестала есть. Я сделала эпиляцию всего. Каждый рабочий день вместо обеда я бегала в спортзал. Я слушала уроки испанского в машине. Я купила много белых рубашек и украшение из бирюзы, которое, как я надеялась, будет сиять на золотистой коже. Я нарастила ресницы, чтобы выглядеть как модель в экстренных случаях вроде купания в океане. Я купила сексуальную ночнушку: она собирала моих «девочек» в кучку, и они торчали призывнее, чем в самые лучшие свои дни.
Но я не просто встречалась с Хуаном в Колумбии. Он пригласил меня после этого пожить с ним еще три недели в его квартире в Аргентине. Мы должны будем погулять на свадьбе у его друга, и, кроме того, съездить в Мендосу, винный край Аргентины, и посетить ранчо его семьи на Пасхальную неделю. Мне не придется сидеть в своей квартирке в Буэнос-Айресе, ожидая его звонка. Я все время буду вместе с ним.
Итак, я была на 87 % уверена, что мне предстоят просто еще одни прекрасные каникулы с прекрасным парнем. Но… шесть лет. Мы ждали друг друга шесть лет. Конечно, я – безбожный ТВ-сценарист, а он был почти-что-священником, живущим на другом континенте. Все мои друзья и члены семьи смотрели на меня скептически и задавали вопросы вроде: «А ты уверена, что тебе оно надо?» Но их реакция делала тот факт, что спустя столько лет мы возвращаемся друг к другу, только лучше, не правда ли? И было в голосе Хуана и в его глазах что-то новое, когда мы болтали по скайпу. Он тоже начал задумываться, а есть ли что-то большее между нами.
«Ah, que linda sos», – ворковал он за компьютером. – Как ты красива.
«Будет время, чтобы узнать друг друга получше…»
Из-за работы я могла присоединиться к нему только в последнюю из трех его недель в Колумбии. Я уехала так рано, как смогла. Мой последний день с «Чаком» мы провели на Голливудских холмах, под надписью «Голливуд», снимая сцену из написанного мной эпизода. Его действие происходило в шахте под горами, вы угадали, я уверена, – в Колумбии. И вот наконец в день, когда я должна была лететь к Отцу Хуану, я проснулась с ужасной прической, а затем провела целый день на работе, снимая липовую Колумбию, которую сотни людей построили, потому что я это придумала. И вот наконец в полночь я уехала к своему аргентинскому любовнику в настоящую Колумбию, будучи во всеоружии до последнего миллиметра. Настолько эффектно я никогда еще не выглядела.
В самолете я сидела между двумя одинокими путешественниками лет двадцати с хвостиком. Она летела на свадьбу друга в Картахену, он – навстречу своему первому одиночному приключению. Мы все заказали напитки, и эти двое болтали через меня, пока я пыталась дышать ровно и усмирить свои фантазии в стиле «и жили они долго и счастливо». К концу полета мои попутчики обменялись номерами и собирались разделить такси до города. Я чувствовала себя аспирантом, который наблюдает за малышами-студентами, веселящимися в баре, и решает пораньше поехать домой.
«Мы начинаем посадку в город Картахена…»
Я проверила помаду, пока внутренний монолог набирал обороты:
«Что, если я начну жить на два города – в Буэнос-Айресе и Лос-Анджелесе, мы с Хуаном поженимся, я рожу детей, и мы все будем прекрасно говорить по-испански? Вот вам и не скучная версия моей остепенившейся личности, от которой у меня случаются панические атаки. Это будет как в прекрасном фильме. «Эй, а ты слышал о Кристин Ньюман? Она выскочила замуж за горячего аргентинского священника, и у них трое прекрасных детей, которые говорят на десяти языках, она продает по фильму в год и живет в доме в Аргентине! Какая счастливица!»
Мои попутчики переглядывались через меня, обмениваясь заигрывающими улыбочками.
«Добро пожаловать в Колумбию…»
Хуан ждал меня в аэропорту. Его белозубая улыбка на фоне загара и в обрамлении щетины сияла еще ярче.
«Пульпа», – сказал он, прижимая меня к груди.
Четыре недели спустя я снова стою в аэропорту, обнимая Хуана.
– Пульпа, – сказал он, совсем другим голосом.
– Я всегда буду благодарна за эту поездку, – сказала я, рыдая у него на шее.
– Я буду помнить тебя вечно, – пообещал Хуан. – Приезжай когда-нибудь снова навестить меня со своей семьей, – прошептал он мне на ухо.
Слезы текут по щекам, и я ухожу от своего изысканного Отца Хуана в последний раз, и сажусь на свой первый из двух самолетов, которые доставят меня домой к моему коту.
Понимаю, слишком неожиданно, что я рассказала, чем все кончится, до того, как вы узнали непосредственно саму историю. Но штука в том, что я и сама поняла, как это кончится до того, как прожила всю историю. Я поняла, что не случится никакого «жили они долго и счастливо в Южной Америке» спустя пару дней в Колумбии.
В наш первый день в Картахене мы с Хуаном были счастливы до небес, держались за руки и не могли поверить, что у нас получилось организовать эту поездку. Мы бродили по разгоряченным улочкам, он продолжал сиять, а я превращалась в мокрый выжатый помидор в белом платье. Североамериканцы просто хуже справляются с жарой, чем загорелые жители Южной Америки.
Сначала мы зашли в свой номер: там имелся кондиционер, однако там стояла и огромная, занимавшая всю комнату кровать, к чему мы пока еще не были готовы. Наш отель назывался Casa de la Fey – «Дом веры», – и на всех его стенах висели католические иконы, что заставило нас изменить планы и решить для начала пройтись по окрестностям.
Мы пытались наверстать пропущенный год, пили мохито и ели севиче, снимались на фоне десятков прекрасных старинных дверей и балкончиков Картахены, полных цветов. Мы случайно встретились с девушкой из самолета, которая глупо хихикнула, увидев Хуана, и сказала, что у нее свидание с нашим попутчиком сегодня вечером. Солнце село, и мы отправились в бар на крепостной сцене, где целовались на фоне розово-оранжевого Карибского моря на теплом, соленом ветру. Это было прекрасно. Магия все еще была с нами.
Мы вернулись в отель, чтобы переодеться к ужину, и Хуан достал из рюкзака кристально-белую рубашку, которую берег для нашего первого вечера в Колумбии. Он выполнял свою часть работы по воплощению моей фантазии о «Романе с камнем». Еще Хуан достал футболку, которую привез специально для меня. Это была футболка, которую он надел в тот день, когда мы впервые встретились шесть лет назад, на вечеринке в Буэнос-Айресе. Я помнила ее по своим фотографиям, но отказывалась поверить своим глазам. Впервые я почувствовала, что, возможно, для него наша встреча значит не меньше, чем для меня.
И в конце концов, выпив и расслабившись, мы упали на кровать и занялись любовью до ужина. И это оказалось… неидеально. Неплохой секс, однако немного странный. Не как годом ранее в Лос-Анджелесе. В поцелуях чего-то не хватало, и я стала ощущать легкое разочарование. Но я сказала себе, что слишком много хотела от этого первого секса после года перерыва, а также после стольких перелетов и стольких ожиданий. Ожидания всегда меня подводили. Так что мы приняли душ (идеальное занятие с Хуаном) и пошли ужинать на площадь, очень похожую на ту, где танцевали Майкл Дуглас и Кэтлин Тернер. Прошла еще пара дней, и мы отправились в национальный парк Тайрона – нетронутые изолированные джунгли и пляжи Карибского моря. По пути мы остановились у грязевого вулкана Тотумо – очень странное место, где ты залезаешь в грязь прямо в кратер. Похоже на гигантский муравейник, стоящий посредине абсолютного ничто. Вдоль склона установлена лестница, по которой ты поднимаешься в кальдеру с идеально влажной, теплой, липкой грязью. Она очень густая, поэтому можно сидеть в любом положении, как будто купаешься в пудинге. В ней крайне приятно бултыхаться со своим мужчиной, который делает тебе массаж.
Мы с Хуаном рисовали на телах друг друга смешные рожицы, занялись массажем, а потом спустились к реке, где женщины раздели нас и затем вымыли нас дочиста, как будто мы были их младенцами. Удалив грязь даже из самых недоступных мест, они обернули нас в полотенца, в то время как рядом играли их настоящие дети. Это, пожалуй, самое необычное спа, которое я когда-либо посещала, и стоило оно всего доллар. Даже не знаю, что понравилось мне больше – погружаться в теплую грязь или разрисовывать Хуана. Моя версия выбора Софи.
В Тайроне мы остановились в небольшом домике прямо в национальном парке, где по пляжу ползали аллигаторы, а документы на въезде проверяли полицейские в полном обмундировании. Это было очень красиво: наш крошечный домик и Хуан, растянувшийся на белом пляже, – пожалуй, я никогда не забуду те моменты. Он сделал мне тросточку и вырезал на ней слово «ПУЛЬПА». Целыми днями мы гуляли по пляжам, не успевая вернуться домой затемно, и однажды вечером все кончилось тем, что я пробиралась по колумбийским джунглям в бикини, используя в качестве фонарика приложение на iPhone – я убегала от прилива. Но именно на этих красивых пляжах я окончательно поняла, что переживаю всего лишь еще один курортный роман.
Нам не о чем было говорить. Пытаясь найти темы для разговоров, мы останавливались на религии, его учебе в семинарии – как в первый раз. У меня вызывали интерес его рассказы о жизни в семинарии и о том, как им рассказывали жития святых – но я честно говорила о том, что я считаю историческим фактом, а что – легендой. Я поделилась с ним тем, как хотела бы верить, поскольку верующие кажутся гораздо спокойнее во всем, однако я просто не видела доказательств, которые могли бы убедить меня. Хуан не настаивал на своих убеждениях, но он немного расстроился из-за моего недостатка веры. Он поинтересовался, смогла бы я когда-нибудь креститься, «если понадобится». А я, в свою очередь, спросила, считает ли он, что Иисус был бы кем-то большим, чем стремящимся изменить мир этиком, если бы он жил в эпоху Интернета, позволяющую быстро проверять факты и сверять фотографии.
Но момент моего окончательного прозрения случился, когда мы гуляли по пустому пляжу и Хуан, оооооочень меееедленно, рассказывал мне историю о том, как по пляжу тянулись сначала две цепочки шагов, которые потом превратились в одну, потому что Иисус взял уставшего спутника на руки. Вы точно видели такую картинку где-нибудь на постерах. Я кивала, слушая его историю и притворяясь, будто слышу ее впервые, – и вдруг поняла, что это не мой мужчина.
Но и я была не его. Я постоянно крутилась, как юла, а он двигался очень медленно, мне нравилось отпускать саркастические шуточки, критиковать и судить, а от него действительно исходил какой-то свет добра. Моим паролем было имя моего кота, а у него – имя любимого святого.
Но мы ничего подобного не обсуждали на колумбийских пляжах. Я уже упоминала, как важно для меня классно провести отпуск? И вы, возможно, по данной главе уже поняли, насколько хорошо я умела прятать голову в песок и игнорировать неприятные факты. Поэтому я лишь не на долгое время расстроилась, слушая историю о следах, а затем со всем рвением предалась тому, что прекрасно у меня получается, – я наслаждалась отношениями, которые, как я знала, продлятся только в течение каникул. Мой внутренний голос произносил нечто вроде следующего: ты в красивом месте с красивым парнем. У вас еще месяц впереди. Вы нравитесь друг другу. Вас ждут чудесные приключения, здесь и в Аргентине. Будь благодарна и хорошо проведи время. Повеселись.
И знаете что? Так я и сделала.
Уже сидя в самолете из Колумбии в Аргентину, положив голову ему на плечо, я рискнула подобраться очень близко к обсуждению того, что реально происходит между нами.
– Я знаю, что я приехала надолго, – сказала я. – Если срок слишком большой или тебе нужно жизненное пространство, я могу провести какое-то время со своими друзьями, просто скажи мне.
– Хорошо, – просто ответил Хуан. Не «Да что ты говоришь!». И не «Конечно же, нет!»
Сложно описать, что я почувствовала, впервые попав в его квартиру. Хуан был для меня немного мифическим персонажем. А жилье делало его реальным. Он живет в квартире. Здесь он чистит зубы. Такие вот диваны ему нравятся. Здесь он был все это время.
Когда мы вошли, он сразу переменился. Немного холоднее, немного менее расслаблен. Его каникулы закончились. Мы больше не находились в этом пузыре – представь и далеко. Хуан, показывая фотографии, рассказал мне историю своей семьи, после чего мы пошли поесть пиццы в ближайшее кафе. Но там он выглядел рассеянно – как будто мысли его витали далеко отсюда.
На следующий день мы отправились на свадьбу его друга. Я встретилась с людьми, которых Хуан знал с детства, все они его обожали и были просто поражены, узнав, что у него была история с американской девушкой, растянувшаяся на шесть лет. Мы танцевали у ресепшн и провели выходные в одном из загородных домов его семьи, где я валялась у бассейна, а Хуан объедал гранатовые деревья и болтал с кузенами. Наша жизнь казалась настолько чудесной, что моя уверенность в том, что мы с ним друг другу не подходим, пошатнулась. Нам было так хорошо вместе. Мы очень приятно проводили время с этими людьми. Все так хорошо выглядели. А я уже упоминала, что одно из поселений, где располагался дом семьи Хуана, называлось «НЬЮМАН»? Мы провели выходные в НЬЮМАНе, Аргентина. Загородный клуб назывался НЬЮМАН. Дети ходили в школу под названием НЬЮМАН. Лошадиная ферма называлась НЬЮМАН. Мы с Хуаном отправились на матч по регби, где прекрасные аргентинские регбисты бегали в форме со словом «НЬЮМАН» на спине. Это место буквально носило мое имя.
Вернувшись в Буэнос-Айрес, наша пара устраивала вечеринки в его квартире, мы вместе готовили завтраки, я научила его кое-каким своим фирменным блюдам, на которые у меня не хватало времени в Штатах уже лет десять. Мы притворялись счастливой парочкой.
Но… за завтраком было тихо. И я упоминала, что выступала инициатором секса в 100 % случаев? О, и однажды мы забежали в гости к его другу-священнику, который час спустя после нашего ухода позвонил Хуану и спросил, не хочет ли он сходить на свидание с его сестрой.
– Я сказал ему «нет», – ответил Хуан, смущенно кладя трубку. Я в это время готовила. – Видел я его сестру.
«Я живу с мужчиной, чьи друзья-священники надеются, что он будет встречаться с их сестрами», – написала я своей маме. Я даже и не говорю о том, что упомянутый священник видел меня и даже ни на секунду не допустил, что мы с Хуаном вместе. А Хуан его не поправил, поскольку тоже так не думал.
Еще я встретилась с матерью и бабушкой Хуана – грациозными милейшими женщинами, которые жили вместе в своей красивой квартире, расположенной не так далеко от квартиры Хуана. И вдруг, спустя несколько дней моего пребывания в Аргентине его бабушку госпитализировали. Ситуация была тревожная, казалось, что она может и не выкарабкаться, поэтому со всего света стали слетаться родственники, чтобы попрощаться с ней.
А теперь вопрос… как один человек может справляться с умирающей бабулей, когда другой пытается хорошо провести время на каникулах с партнером, который непонятно чего хочет? Хуан желал, чтобы я исчезла? Или чтобы сжимала его руку у кровати бабушки?
«Готовь, – скомандовала мне мама. – Готовь на всех. Носи еду в больницу. Этого ждут латиноамериканские женщины».
Я спросила Хуана, хочет ли он, чтобы я уехала или осталась, а также нужно ли мне помогать или готовить. Он по своему обыкновению ничего мне толком не ответил. «Делай как хочешь», – вот что я услышала от него.
Поэтому я готовила. Я забегала в больницу с едой. Я встретилась с множеством родственников из разных концов света, которые все были очень заинтригованы сложившейся ситуацией: Хуан и его американская девушка, которая стоит с ним у смертного одра его бабули. Но затем я исчезала – встречалась с друзьями в городе, занималась танго, давая Хуану «пространство». Это было чудесно.
Бабушка в итоге выздоровела и прожила еще год. Она была очень доброй, улыбчивой женщиной, которая удивительно умела обниматься, и у нее были такие прохладные щечки, пахнущие лавандой, и она всегда держала меня за руку, пока мы разговаривали. Я рада, что носила ей еду в больничную палату.
После месяца в Южной Америке первый из моих 7-часовых перелетов привел меня в Панаму, где я сразу отправилась в книжный магазин. В самолете не работали киноэкраны, а я закончила читать единственную свою книгу и испытывала ужас перед следующим 7-часовым перелетом без развлечений. Паникуя, потому что во всем аэропорту я не могла найти ни одной англоязычной книги, я отправилась к кассам, где мне подтвердили, что в следующем самолете с фильмами должно быть все в порядке.
– Они мне правда, правда очень нужны, – сказала я стюардессе.
– Хорошо, – ответила она. – Следующий.
Я чувствовала себя ужасно, ведь я больше не была девчонкой с аргентинским любовником. Теперь я была просто одинокой, 37-летней женщиной, возвращающейся домой, чтобы вновь заняться сайтом знакомств. И только тогда я поняла, каким спасательным кругом являлся для меня все эти годы Хуан, хотя мы редко общались. Он был где-то там.
Он меня изменил. Он олицетворял собой возможность – может быть, просто может быть. И теперь наши отношения закончились. Я купила телефонную карточку, нашла телефон, и мое сердце чуть не выскочило из груди, когда я позвонила на другой континент подруге, чтобы рассказать о происшедшем.
– Ты мне очень нужна, – сказала я Хоуп.
– Рассказывай, – произнесла она как обычно.
Хоуп провела пару лет в старшей школе и в колледже в Южной Америке и любила ее задолго до того, как я сюда впервые приехала, поэтому она очень хорошо понимала суть происходящего, когда я описывала ей свой месяц в Аргентине с друзьями и семьей Хуана. Пьянящее чувство, говорящее, что ты – часть этого, то есть живешь своей обычной жизнью в столь экзотическом месте.
Семья Хуана владела ранчо в пяти часах езды от Буэнос-Айреса. Оно принадлежало им уже несколько поколений, и теперь его дядя и тетя выращивали там соевые бобы и разводили арабских скакунов. Его дядя, 70-летний доктор, работающий в Буэнос-Айресе, мог скакать на лошадях по восемь часов подряд, несмотря на возраст, и наездники со всего мира приезжали к нему на ранчо, чтобы купить себе скакуна.
Хуан неоднократно в течение прошедших лет рассказывал мне об этом месте, и я мечтала о нем, представляя нашу жизнь на двух континентах:
RE: Feliz Aсo Nuevo!
Новый год я провел на ранчо с множеством детей и лошадей, как и должно быть…
Если ты приедешь в Аргентину, мы должны будем туда съездить!!!!!!!!!!!!!!!!!!
В мою последнюю неделю в Аргентине, выпавшую на Пасху, Хуан свозил меня на это ранчо. Мы ехали туда с его дядей и тетей, приветливыми и очень интересными людьми, а также с 12-летней дочерью его кузины. Она была очень милой болтушкой и заплетала мне косички, пока мы с ней учили друг друга испанскому и английскому, а Хуан молча смотрел в окно на желтые прерии и голубое небо.
От девочки я узнала, что Хуан еще никогда не привозил на ранчо девушку. В общем, неудивительно, что, когда мы приехали и встретились с еще 20 членами семьи, занимавшими три домика в этом идиллическом месте, мы с Хуаном стали мишенями для множества вопросов, любопытных взглядов и приподнятых бровей. Очень дружелюбные и приветливые родственники делали поведение Хуана…. все более напряженным.
«Lo amas?» – шепотом спросила меня группа улыбающихся девчонок.
Ты его любишь?
Семья Хуана отнюдь не помогала мне в стремлении отказаться от своей фантазии о жизни сеньоры дель кампо. Мы гуляли в лучах золотых закатов по полям, устраивали пикники, пили мате и много болтали, сидя на травке. В доме была повариха, которая готовила сотни ньокки к обеду, а ее муж, самый старший из трех поколений Уго, которые работали на этом ранчо (Уго, Угито и 8-летний Угитито), зарезали и готовили на открытом огне барана к ужину. Там были десятки очаровательных детей, они все целовали меня в щечку – Буэнос диас – и садились на коленки. Хуан и другие мужчины играли в поло на велосипедах в поле. Мы катались на лошадях с мягкими подстилками из овечьей шкуры вместо седел, и познакомились с покупателем из Саудовской Аравии, который прилетел за скакунами.
Может, я не так уж и уверена, что мы не предназначены друг для друга… Я определенно могу до бесконечности смотреть, как он гоняет на велосипеде – до конца своих дней.
В Пасхальное воскресенье вся наша компания из 20 человек расселась по машинам и отправилась в городскую церковь. Она представляла собой крошечную государственную iglesia, и в нее влезало от силы человек сто. Старшая кузина Хуана, счастливая веселая женщина, которая окончила престижную английскую школу в Буэнос-Айресе, а теперь жила на ранчо со своим мужем и пятью детьми, протянула мне свечку и прошептала на ухо:
«Я знаю, что у тебя в сердце пока нет света Христова, но я вижу его в твоих глазах». Когда настало время причастия, в церкви образовалась очередь. В нее встали все без исключения, даже самые крошечные кузины Хуана и его 70-летние тетя и дядя. Люди подходили к священнику, держа в руках свечи, и только мы с Хуаном не последовали их примеру. Я не пошла, очевидно, потому что я не католичка. Что касается Хуана, то в церкви, кроме меня, все знали о причине его отказа от причастия.
В этом, как я позже выяснила, была виновата я. Потому что после его последней исповеди он много грешил и оказался недостоин причастия.
Я его испачкала. И все в городе знали об этом.
Позже, когда наступила ночь и все пошли спать, мы с Хуаном остались почитать у камина. Нам дали раздельные комнаты, но мы находились в доме совсем одни, следовательно, ничего не мешало нам заняться сексом прямо там, на диване… как мне казалось. Я пододвинулась к Хуану поближе и попыталась поцеловать его.
Но он мне не ответил.
И мы, в конце концов, поговорили о наших отношениях.
– Мне кажется, что ты влюбляешься, а я нет, – начал Хуан.
Читать бесплатно другие книги:
