Лучшие рассказы Гейман Нил

Мифические существа

Великаны

Если бы не великаны, Великобритания сегодня выглядела бы иначе.

В начале времен они бродили по земле, поднимая каменные глыбы и кидая их друг в друга в приятельском состязании. Или же в одиночку прокладывали дорожки для прогулок, круша горы, ломая скалы и оставляя на своем пути хенджи и гигантские троны.

Великаны были сильными, но не очень сообразительными. Их обвели вокруг пальца мальчишки по имени Джек: из-за этих хитрецов великаны срывались с бобовых стеблей и попадали в другие смертельные передряги. Многие погибли. Но не все.

Уцелевшие погрузились в глубокий сон. Их укрывают земля, трава и деревья. На их плечах лежат облака. На боках высечены огромные фигуры, которые мы часто замечаем из окон автомобилей и, присмотревшись, говорим: «Похоже на человека! По крайней мере, с этого ракурса».

Великаны, конечно, могут спать долго. Но не вечно. Так что в следующий раз, гуляя по холмам, постарайтесь не шуметь.

Пикси

Пикси будут помогать вам, пока вы их не отблагодарите. Стоит оставить пикси подарки или деньги, и они растворятся в ночи. И больше никогда не будут подметать пол, чистить обувь или раскладывать диски в алфавитном порядке.

Но есть и такие, которые не принимают подношений. Это вредины, ломающие компьютеры, замораживающие мобильные телефоны, заставляющие скисать вино и молоко.

Одну семью пикси просто довели. Люди погрузили во внедорожник пожитки, с которыми не могли расстаться, и укатили посреди ночи с выключенными фарами. Добравшись до деревни, они остановились на заправке.

«Далеко собрались?» – спросил дежурный.

И тут с заднего сиденья, заваленного старинным фарфором, завернутым в пледы, и коробками с последним хорошим вином, раздался голосок пикси: «Да, Джордж! Мы переезжаем».

Семье оставалось только развернуться и поехать назад. «Если связался с пикси, – сокрушались они, – спасенья нет!»

Драконы

Драконов – уроженцев Британских островов называют змеями. Они отравляли воздух ядовитым дыханием и часто лежали, обвившись вокруг холмов. Летать и извергать пламя они не могли, зато, как и положено драконам, постоянно требовали быков или девиц. Они медленно росли, редко ели и много спали.

Местные виды оказались нежизнеспособными. Новые огнедышащие драконы вместе с саксами пересекли бурные моря, вместе с викингами достигли южных земель, вместе с крестоносцами добрались до центра мира. Природа бывает жестокой. Змеи быстро вымерли; их кости превратились в камни.

Британию захватил новый вид, чужеродный и агрессивный. Но, когда пришло время откладывать яйца (драконы обычно гнездятся на золоте и сокровищах), оказалось, что британское золото не так легко найти. И огнедышащие драконы покинули наши земли. На смену им пришли другие виды; сначала они благоденствовали, потом вырождались…

Последние полуголодные драконы скрывались в валлийской глуши, пока время и сырые зимы не угасили их пламя.

Они погибли, как простые волки или бобры: драконы исчезли со страниц нашей истории, став пищей пещерных медведей.

Русалка

Она хранит души утопленников в панцирях лобстеров, найденных на морском дне. Плененные души поют и освещают ей путь в серых водах Атлантического океана.

Когда-то у нее были сестры, но они давно сбросили хвост и чешую и осторожно вышли на берег, чтобы жить с рыбаками в их жалких хижинах. Теперь она одинока, и даже души умерших не составляют ей компанию.

Гуляя зимой по берегу моря, вы увидите ее вдали, призывно машущую рукой. Помашите в ответ, и она заберет вас в свой мир. Покажет его холодные чудеса, научит песням морского народа, проведет по пустынным подводным тропам.

Единороги

Никто не помнит, откуда у первого короля Шотландии появился единорог. В конце концов, эти существа – долгожители! Правители Шотландии гордились своим единорогом и отпустили его гулять по бесплодным высокогорьям. Одинокий, со спутанной гривой, он выделялся на фоне вересковых пустошей шкурой цвета слоновой кости.

А потом Яков VI получил вести с юга и послал за единорогом девушку. Она сидела и ждала, и единорог подошел и положил голову ей на колени. Тогда девушка взнуздала его серебряной уздечкой и повела, испуганного и напряженного, во дворец.

Королевский кортеж, возглавляемый сказочным существом, казался особенно величественным. Вскоре единорог оказался в Лондоне; из тумана выплыли очертания Тауэра.

Единорога отвели в стойло. Он почуял зверя, сидевшего в клетке напротив, и услышал его страшный рык еще до того, как разглядел золотистую гриву и темно-желтые глаза. Единственного льва в Англии держали в Тауэре, неподалеку от единственного единорога. Художники поместили их по обе стороны короны.

Двести лет спустя хранившийся в Тауэре рог единорога был оценен в 20 000 гиней. Теперь и он утрачен.

Феи

Вообще-то, эти прекрасные существа вовсе не маленькие. Уж точно не королева Маб! Ее глаза сверкают; томная улыбка блуждает на устах, которые произносят страшные заклинания и могут на целый век запереть ваше сердце под холмами.

Дело не в том, что феи маленькие. Дело в том, что мы от них слишком далеко.

Истина – это пещера в черных горах

Вы спросите, смогу ли я простить себя? Я за многое могу себя простить. За то, где я его оставил. За то, что сделал. Но за тот год, когда я ненавидел свою дочь, когда верил, что она и вправду могла убежать из дома – наверняка в город, – я себя никогда не прощу. Тогда я всем запретил упоминать ее имя, и если оно ненароком все же проникало в мои молитвы, то лишь затем, чтобы в один прекрасный день она поняла, что натворила, какое бесчестье навлекла на нашу семью, поняла, почему у ее матери такие красные глаза.

Я ненавижу себя, и ничто этого бремени не облегчит – даже то, что случилось в последнюю ночь на склоне горы.

Я искал почти десять лет, хотя следы давно простыли. Можно сказать, я нашел его случайно, да только в случайности я не верю. Если идти по тропинке, рано или поздно дойдешь до пещеры, это всякий знает.

Но до этого еще далеко. Сначала была долина на большой земле и беленый домик на славном лугу, через который плескался ручей. Домик сидел эдаким кубиком белого неба среди неистовой травяной зелени и вереска, едва-едва подернутого пурпуром.

И был мальчик возле дома, обиравший шерсть с куста колючего боярышника. Он не видел, как я подошел, и глаз не поднимал, пока я не сказал:

– Я тоже этим занимался. Собирал шерсть с колючек. Мама мыла ее, а потом делала мне из нее разные штуки – то куклу, то мячик.

Малец обернулся. Мордочка у него была потрясенная, будто я свалился с ясного неба. А я – не с неба. Я прошел много миль и еще столько же собирался пройти.

– Не бойся, я просто тихо хожу, – сказал я ему. – Не это ли будет дом Колума Макиннеса?

Мальчишка кивнул и выпрямился в полный рост – пальца на два выше моего.

– Я и есть Колум Макиннес.

– А других с таким именем тут не водится? Потому что Колум, которого ищу я, точно будет взрослый.

Парень ничего не сказал, только отмотал крупный пук шерсти со стиснутых когтей боярышника.

– Может быть, твой отец? – продолжал допытываться я. – Вдруг он у вас тоже Колум Макиннес?

Мальчик окинул меня подозрительным взором.

– Ты вообще… что такое?

– Я – маленький человек, – ответствовал я. – Но я все равно человек и пришел повидать Колума Макиннеса.

– Зачем?

Он поколебался, но все же спросил:

– И почему ты такой маленький?

– Затем, что мне нужно кое о чем спросить твоего отца. Взрослые дела.

В уголках губ у него затеплилась улыбка.

– Совсем не плохо быть маленьким, юный Колум, – сказал ему я. – Как-то ночью Кэмпбеллы пришли стучаться ко мне в дверь – все, в полном составе, двенадцать человек мужиков с ножами и дубьем. Они потребовали, чтобы моя жена, Мораг, тут же на месте им меня и предъявила, потому как им очень надо меня убить в отместку за какое-то оскорбление, которое они сами себе придумали. А она и говорит: «Молодой Джонни, беги на дальний выгон, скажи отцу, пусть идет домой. Он мне, дескать, нужен». Ну, малец и выбегает, а Кэмпбеллы смотрят. Они знали, что я – человек жутко опасный. А вот что маленький – нет, никто им того не сказал. А если и сказал, так они не поверили.

– Так мальчик тебя позвал? – заинтересовался юный Колум.

– Да не было никакого мальчика, – терпеливо объяснил я. – Я это был, собственной персоной. Они меня, можно сказать, взяли, да только я у них на глазах вышел в дверь да и утек, что твоя вода сквозь пальцы.

Мальчик расхохотался.

– А почему Кэмпбеллы за тобой охотились?

– Скотину не поделили. Они говорили, что коровы ихние, а я – что у Кэмпбеллов права на них, может, и были, да все вышли, в ту самую ночь, когда коровы перемахнули со мной через холмы.

– Ты подожди здесь, – сказал Колум Макиннес.

Я уселся у ручья, глядеть на дом. Приличного размера был дом – я б сказал, лекарю впору или стряпчему, никак не головорезу с границ. На земле валялась галька, я собрал ее в кучку да и пошвырял, одну за другой, в ручей. Глаз у меня хороший, кидаться люблю – что через луг, что в воду. Камешков сто, наверное, покидал, пока малец не вернулся в сопровождении высоченного дядьки с размашистым таким шагом. В гриве у него седина проглядывала, а физиономия была длинная и волчья. Эх, нет больше волков в этих холмах, да и медведи давно повывелись.

– Добрый вам день, – говорю.

Он ничего в ответ не сказал – стоит да таращится во все глаза. Да мне все едино, я к таращунам привык.

– Ищу Колума Макиннеса, – говорю. – Если вы – он, так и скажите, я поздороваюсь, как полагается. Ежели нет – тоже скажите, и я пойду своей дорогой.

– Что у тебя за дело к Колуму Макиннесу?

– Хочу его нанять. В проводники.

– А куда тебя надобно отвести?

Я посмотрел на него внимательно.

– Трудный вопрос, – говорю. – Потому как некоторые бают, такого места вовсе не существует. Есть одна пещера на Мглистом острове…

Он не ответил.

Потом:

– Иди-ка в дом, Колум.

– Но па…

– Скажи матери, она тебе конфету дать хотела, какую ты любишь. Давай, вали отсюдова.

По мальчуганову личику пронеслась череда выражений – удивление, голод, счастье, – после чего он развернулся и поскакал к белому домику.

– Кто тебя сюда послал? – грозно вопросил Колум Макиннес.

Я ткнул пальцем в ручей, плескавшийся промеж нас вниз по холму.

– Что это? – спрашиваю.

– Вода, – ответил он.

– Говорят, за водой есть король, – сообщил я ему.

Я тогда совсем его не знал, а хорошо – так никогда и не узнал, не успел, но глаза у него тут же сделались настороженные, а голова склонилась на сторону.

– Откуда мне знать, что ты тот, за кого себя выдаешь?

– Лично я ни на что и не претендую, – говорю. – Просто есть такие, кто слыхал, будто бы на Мглистом острове имеется пещера, а тебе ведома туда тропинка.

– Я не скажу тебе, где та пещера, – говорит.

– А я у тебя не дороги спрашиваю. Мне нужен проводник. Вдвоем путешествовать безопаснее, чем в одиночку.

Он смерил меня взглядом, сверху вниз и снизу вверх; я уже ждал было шутки о своих размерах, но он промолчал, и за то я был ему благодарен. А сказал он только:

– Когда доберемся до пещеры, я внутрь не пойду. Золото вынесешь сам.

– Мне все равно, – отозвался я.

– Брать можно только то, что унесешь на себе. Я ни к чему не притронусь. Но да, я тебя отведу.

– Тебе хорошо заплатят за беспокойство, – сказал я, полез за колет и протянул ему кошелек, который там прятал. – Этот – за то, что отведешь. Второй, раза в два больше, – когда вернемся.

Он высыпал монеты из кошелька себе в лапищу, посмотрел и кивнул.

– Серебро, – говорит. – Хорошо. Пойду, попрощаюсь с женой и сыном.

– А с собой тебе ничего не понадобится?

– Я в молодости был разбойником, а разбойники ходят налегке. Вот веревку возьму – чай, в горы идем.

Он похлопал рукой по кинжалу, висевшему на ремне, и ушел в белый домик.

Жену его я так никогда и не увидел, ни тогда, ни потом. Не знаю даже, какой масти у нее волосы.

Пока ждал, успел еще полсотни камешков в ручей побросать, а потом он вернулся, с мотком веревки через плечо, и мы пошли прочь по дороге от дома, слишком важного для простого разбойника, и взяли курс на запад.

* * *

Между всем остальным миром и побережьем лежат горы – но выглядят они на самом деле как постепенно нарастающие холмы, видные издали, отлогие, пурпурные, туманные, похожие на облака. Довольно приветливые собой. Это ленивые горы, подняться на такую не труднее, чем на холм, только вот взбираться на этот холм ты будешь целый день, а то и больше. Мы и взбирались, и к вечеру первого дня изрядно продрогли.

На вершинах над нами сияли снега, хотя лето стояло в разгаре.

В тот первый день мы не сказали друг другу ни слова. Да и чего было говорить? Оба знали, куда направлялись.

Под ночь мы развели костер из сухого овечьего навоза да мертвого боярышника. Мы вскипятили воды и заварили кашу: каждый бросил в котелок, который я тащил с собой, по пригоршне овса да по щепотке соли. Его горсть была громадная, а моя – маленькая, все по руке. Он ухмыльнулся и молвил:

– Надеюсь, ты не претендуешь на половину котла.

Я сказал, что не претендую, и так оно и вышло, потому что аппетит у меня будет поменьше, чем у рослого мужика. Но это, я думаю, и к лучшему, потому что под открытым небом мне впору прокормиться на орехах да ягодах, которые вряд ли спасут человека побольше от голодной смерти.

Худо-бедная тропка бежала через холмы. Нам почти никто не попадался – разве что лудильщик с ослом, нагруженным старыми горшками, да девицей, ведшей его в поводу, которая приняла было меня за ребенка и улыбнулась, а потом разглядела хорошенько, кто перед ней, и нахмурилась, поглядела сердито и – еще бы немного, швырнула бы в меня камнем, если б лудильщик не огрел ее по руке той же самой хворостиной, какой подгонял в путь осла. Позже нам повстречалась старуха и с нею здоровый мужик – она сказала, ейный внук, – возвращавшиеся через холмы домой. Мы с ней потрапезничали; она сказала, что ходила принимать своего первого правнука и что роды прошли хорошо. Еще она сказала, что может прочитать нам судьбу по линиям на руке – если найдется, чем позолотить руку ей. Я дал старой бабе щербатый долинный грош, и она уставилась на мою правую ладонь.

– Вижу смерть у тебя в прошлом и смерть у тебя в будущем, – сказала она, помолчав.

– В будущем всякого ждет смерть, – пожал плечами я.

Она снова замолчала и молчала долго – там, на высочайших высотах, где летние ветра дышат зимней стужей и воют, и хлещут, и режут воздух, будто ножами.

– Была женщина в дереве, – сказала она. – А потом в дереве будет мужчина.

– А для меня какой в этом смысл? – спросил я.

– Будет какой-то. Однажды. Быть может, – ответствовала она. – Золота берегись. Серебро – вот твой друг.

И на этом со мной было покончено.

Колуму Макиннесу она сказала:

– Твоя ладонь обожжена.

Он подтвердил, что так оно и было.

– Другую руку дай мне, левую.

Он сделал, как ему велели. Она вперила в нее настойчивый взор.

– Ты возвращаешься туда, откуда начинал, – говорит. – Ты поднимешься выше других. И там, куда ты идешь, нет для тебя могилы.

– Ты говоришь, что я не умру? – спросил у нее Колум.

– Это все судьба левой руки. Я знаю только то, что тебе сказала, и не больше.

О, она знала больше. Я понял это по ее лицу.

Вот и все из важного, что случилось с нами на второй день.

Заночевали мы на открытом воздухе. Ночь выдалась ясная и студеная. Небо было увешано звездами, такими яркими да близкими, что, кажется, протяни только руку – и сгребешь их горстью, будто ягоды.

Мы лежали бок о бок под звездами, и Колум Макиннес молвил:

– Смерть тебя ждет, так она сказала. А меня – нет. Выходит, моя судьба получше твоей будет.

– Может, и так.

– А ну его, – говорит. – Все это бредни. Болтовня старой бабы. Неправда это.

Проснулся я на заре и увидал в тумане оленя-рогача, который с любопытством нас разглядывал.

На третий день мы перевалили через горы и начали спускаться по склону.

– Когда я был мальчишкой, – сказал мне мой спутник, – у моего отца кинжал как-то выпал из-за пояса прямо в очаг. Я вытащил его, но рукоять оказалась горячей, как само пламя. Я такого не ожидал, но нельзя же было ножу пропасть. Я выхватил его из огня и кинул в воду. Получилось много пара. Я до сих пор помню это. Ладонь мне обожгло, а руку скрутило, словно ей предназначено держать меч до самых концов времен.

– Вот они мы, – сказал я в ответ. – Ты с твоей рукой, да я, всего лишь полчеловека. Великие герои, что отправились пытать счастья на Мглистом острове.

Он хохотнул, как пролаял, коротко и невесело.

– Великие герои, – вот и все, что он сказал на это.

Потом начался дождь и прекращаться не желал. К ночи мы прошли мимо небольшого фермерского домика. Из трубы вилась струйка дыма, так что мы подошли и позвали хозяев, но нам никто не ответил.

Тогда я толкнул дверь и позвал снова. Внутри было темно, но я учуял запах сала, словно свечка горела и ее только что погасили.

– Нет никого дома, – проговорил Колум, но я только покачал головой.

Пройдя внутрь, я встал на карачки и сказал во тьму под кроватью:

– Выходи, а? Мы – просто путники, ищущие крова, тепла да гостеприимства. Мы поделимся с тобой овсянкой, солью и виски, они у нас есть. А вреда никакого не причиним.

Сначала укрывшаяся под кроватью женщина долго молчала, а потом и говорит:

– Мой муж сейчас в горах. Он сказал, если чужие придут, чтобы я спряталась, потому как мало ли что они могут со мной сделать.

– Я – маленький человек, моя добрая леди, ростом не больше ребенка. Ты сама можешь зашвырнуть меня на гору одним пинком. Мой спутник побольше будет, с обычного человека, но я клянусь тебе всем, чем захочешь, что ничего он тебе не сделает – разве что воспользуется твоим любезным гостеприимством да обсушится, и я с ним за компанию. Пожалуйста, выходи.

Вылезши, она вся оказалась в пыли и паутине, но даже и такая – лицо сплошь в саже – отличалась поистине великой красотой, а волосы ее – перепутанные и припорошенные подкроватной пылью – были густые и длинные, и цветом – что твое красное золото. На один удар сердца она напомнила мне мою дочь, но если та бесстрашно смотрела человекам в глаза, то эта глядела испуганно в землю, словно ожидала, что ее станут бить.

Я дал ей нашей овсянки, а Колум извлек из кармана несколько полосок сушеного мяса. Хозяйка наша вышла в поле и, возвратившись с парочкой тощих репок, приготовила нам троим еды.

Я наелся от пуза. У нее аппетита не было. Колум, покончив с едой, наверняка остался голодным, зато налил нам всем виски. Она взяла совсем немножко и намешала его с водой. Дождь грохотал по крыше и капал в углу с потолка, а я грелся и радовался, что хоть незваный, зато сижу сейчас внутри.

Вот тогда-то в дверь и вошел человек. Он ничего не сказал, только воззрился на нас, недоверчиво и зло. Плащ свой из овечьей шкуры и шапку он снял и кинул, как были, на земляной пол в углу. Вода текла с них так, что тут же сделала лужу. Тишина воцарилась гнетущая.

– Когда мы нашли ее, твоя жена предоставила нам гостеприимство, – сказал, наконец, Колум Макиннес. – А найти ее было непросто.

– Мы попросили дать нам кров, – вставил я. – Как просим этого теперь у тебя.

Тот ничего не сказал, только рыкнул.

В горах люди словами не разбрасываются, будто те и вправду на вес золота. Но обычай в этих местах силен как нигде: если путник просит ночлега, он его получит, будь у тебя хоть кровная вражда с ним или с его кланом или со свойственниками.

Женщина – да что там, девчонка, хотя у ее мужа борода была серо-белая; я даже задумался, уж не дочь ли она ему чего доброго, но нет, в доме была лишь одна кровать, да и в той места едва бы хватило двоим, – вышла наружу, в пристроенную к дому овчарню, и вернулась с овсяными лепешками и вяленым окороком, которые, видать, там припрятала. Мясо она порезала тонко и поставила на деревянном подносе перед мужчиной.

Колум налил ему виски.

– Мы ищем Мглистый остров, – сказал он. – Не знаешь ли, он на месте?

Тот поглядел на нас. Ветра жестоки в этих высоких землях, они умеют вырвать слова с твоих губ. Свои он поджал, но потом все же ответил:

– Да. Видал его утром с вершины горы. Он там. Но будет ли там и завтра, о том сказать не могу.

Спали мы на твердом земляном полу их хижины. Огонь погас, никакого тепла очаг не давал. Горец с женой легли в кровати за занавеской. Он взял ее по-хозяйски, под покрывалом из овечьей шкуры, а перед тем хорошенько вздул за то, что накормила и пустила нас в дом. Я слушал их – никак не мог не слышать – и сон в ту ночь шел ко мне неохотно.

Мне доводилось ночевать и в бедняцких лачугах, и во дворцах, и под холодными звездами, и до этой ночи я бы вам честно сказал, что все они для меня равны. Но тут я проснулся до света, уверенный, что нам нужно поскорей убираться из этого места, хотя и не зная почему, и разбудил Колума, приложив ему палец к губам. Мы тихо покинули сей неприветливый кров на склоне горы, ни с кем не обмолвившись словом прощанья, и я в жизни так не радовался, что ушел.

Мы уже удалились на милю, когда я сказал:

– А остров-то. Ты спрашивал, там ли он, на месте. Уж конечно, остров будет на месте – иначе какой же он остров.

Колум помолчал. Он словно бы взвешивал то, что хотел сказать – и, наконец, сказал:

– Мглистый остров не такой, как прочие места. И туман, что его окружает, не такой, как другие туманы.

Мы спускались по тропинке, сотнями лет хоженной лишь оленями да овцами – и очень мало кем из людей.

– Его еще зовут Крылатым островом, – поведал мне Колум. – Некоторые говорят, это потому, что, если поглядеть на него сверху, он будет похож на бабочку с крыльями. Мне неведомо, правда то или нет.

И вдруг:

– Пилат сказал Ему: что есть истина? [82]

Вниз-то идти потруднее будет, чем вверх.

Я поразмыслил о сказанном.

– Иногда я думаю, что истина – это такое место. Я вижу ее похожей на город: может быть сотня дорог и тысяча троп, и все они в конечном счете приведут тебя туда, в одно и то же место. Неважно, откуда ты вышел – важно, куда идешь. И если путь твой лежит к истине, ты дойдешь до нее, какую бы дорогу ни избрал.

Колум Макиннес поглядел на меня сверху вниз, но ничего не сказал. Потом:

– Не прав ты. Истина – это пещера в черных горах. Туда ведет только один путь, и другого нет. Путь этот опасен и труден, а если ты ошибешься тропинкой, то умрешь один, среди скал.

Мы перевалили через кряж и устремили взоры вниз. Под нами расстилался берег. Там, далеко, виднелись деревеньки у самой воды. А на другой стороне моря из тумана выступали черные горы.

– Вон там твоя пещера, – сказал Колум. – В тех горах.

Кости земли, подумал я, глядя на них. Потом при мысли о костях мне стало неуютно, и, чтобы отвлечься, я спросил:

– А ты-то сам сколько раз там бывал?

– Только однажды, – он смолк. – Я искал этот остров весь мой шестнадцатый год, потому что наслушался сказок и думал, что если ищешь, то обязательно найдешь. Мне минуло семнадцать, когда я нашел его и принес оттуда столько золота, сколько смог унести.

– А проклятия ты не боялся?

– По молодости я не боялся вообще ничего.

– И что же ты сделал с тем золотом?

– Часть зарыл, и только я знаю где. Остальное пустил на выкуп за женщину, которую любил, и на то, чтобы построить хороший дом.

И замолчал, словно и так сказал слишком много.

На молу перевозчика не оказалось – только утлая лодчонка валялась на берегу, привязанная к дереву, сплошь перекрученному и почти мертвому (в такую трое взрослых нормального роста и то едва влезут), да колокол рядом с нею.

Я позвонил в колокол, и вскоре к нам по берегу пришел какой-то толстяк.

– С тебя шиллинг за переправу, – обратился он, естественно, к Колуму. – И три пенни за мальчонку.

Я выпрямился во весь свой невеликий рост. Пусть я не такой большой, как другие мужчины, но гордости у меня уж точно не меньше.