Лучшие рассказы Гейман Нил
Джейн шикнула на нас. Вскоре музыка смолкла, и шпрехшталмейстер остался один в луче прожектора. Он заговорил, обходя нашу группу по кругу:
– Добро пожаловать в Театр ночных сновидений.
– Кажется, твой фанат, – шепнул мне Джонатан.
– По-моему, это цитата из «Шоу Роки Хоррора» [51], – шепнул я в ответ.
– Сегодня вы встретитесь с чудовищами, какие вам и не снились, с монстрами и тварями ночи, что заставят вас содрогаться от ужаса – и смеяться от радости. Мы станем путешествовать, – сообщил он нам, – из комнаты в комнату, и в каждой из этих подземных пещер вас ждет еще один ночной кошмар, еще один исступленный восторг, еще одно чудо! Ради вашей безопасности… пожалуйста, слушайте меня внимательно… я особо подчеркиваю: ради вашей безопасности не покидайте пределы зрительской зоны, обозначенной в каждой комнате, – под страхом физических травм, запредельной боли и потери бессмертной души! Также должен вас предупредить, что в помещениях театра категорически запрещается фотографировать со вспышкой и вести видеозапись.
После чего девушки с электрическими фонариками повели нас в соседнюю комнату.
– Похоже, сесть не удастся, – невозмутимо отметила мисс Финч.
Первая комната
В первой комнате дядюшка Фестер и горбун цепями приковали к большому колесу улыбающуюся блондинку в блескучем бикини и с дорожками от иглы на обеих руках.
Колесо медленно вращалось. Толстяк, наряженный в красную кардинальскую мантию, бросал ножи, очерчивая плотный контур вокруг девушкиного тела. Потом горбун завязал кардиналу глаза, и последние три ножа тот бросал вслепую – все три вонзились прямо возле блондинкиной головы. Кардинал снял повязку. Девушку освободили и сняли с колеса. Все артисты поклонились. Мы зааплодировали.
Потом кардинал выхватил из-за пояса припрятанный нож и сделал вид, будто перерезает девушке горло. Из-под лезвия хлынула кровь. Кто-то из зрителей испуганно ахнул, одна впечатлительная девица тихонько вскрикнула, а ее подружки нервно захихикали.
Кардинал и блондинка раскланялись в последний раз. Свет погас. Мы прошли по кирпичному коридору следом за фонариками.
Вторая комната
Здесь еще сильнее пахло сыростью – плесневелым заброшенным погребом. Где-то капал дождь. Шпрехшталмейстер представил нам Существо, «сшитое в лаборатории ночи из кусков мертвой плоти и наделенное нечеловеческой силой». Детище доктора Франкенштейна загримировано было неубедительно, однако без труда подняло каменный блок, на котором восседал дядюшка Фестер, и на полном ходу остановило дюноход, которым управляла вампирская женщина. Под конец он надул грелку, сдавил ее пальцами, и она лопнула.
– Несите суши, – шепнул я Джонатану.
Мисс Финч так же тихо заметила, что, помимо серьезного риска подхватить паразитов, следует принять во внимание, что голубой тунец, меч-рыба и патагонский клыкач в скором времени могут исчезнуть с лица земли ввиду чрезмерного промысла, поскольку их вылавливают быстрее, чем они успевают размножаться.
Третья комната
тянулась далеко-далеко в темноту. Потолок давно сняли, и теперь его заменяла крыша пустующего складского ангара в вышине. На краю зрения все мерцало приглушенным сине-лиловым светом ультрафиолетовых ламп. Зубы, белые рубашки и хлопья пыли засветились в темноте. Запульсировала негромкая музыка. Мы запрокинули головы – в вышине парили скелет, инопланетянин, оборотень и ангел. Их костюмы светились в ультрафиолете, и все четверо сияли на трапециях, точно давние сны. Они раскачивались туда-сюда под музыку, а потом разом сорвались и рухнули к нам.
Мы ахнули, но акробаты, не долетев, вновь взлетели четверкой живых йо-йо и взобрались на трапеции. Артисты, сообразили мы, работали на невидимых в темноте резиновых тросах, закрепленных на потолке; они бросались вниз и взмывали, они летали над нами, а мы хлопали, и ахали, и смотрели в блаженном безмолвии.
Четвертая комната
больше походила на сумрачный коридор с низким потолком. Шпрехшталмейстер побродил меж зрителей, выбрал двух – коренастую тетеньку и высокого чернокожего парня в дубленке и желтовато-коричневых перчатках – и вытащил их вперед. После чего объявил, что сейчас состоится показательный сеанс гипноза. Сделал пассы в воздухе и сказал, что женщина ему не подходит. Затем попросил чернокожего парня взойти на дощатый помост.
– Наверняка подсадной, – пробормотала Джейн.
На помост выкатили гильотину. Шпрехшталмейстер разрубил арбуз – показал, какое острое лезвие. Потом велел чернокожему парню положить руку под гильотину и дернул рычаг. Кисть в перчатке упала в корзину, а из обрубка хлынула кровь.
Мисс Финч взвизгнула.
Чернокожий парень достал из корзины отрубленную руку и погнался за шпрехшталмейстером вокруг площадки для зрителей под музыкальную тему из «Шоу Бенни Хилла».
– Искусственная рука, – сказал Джонатан.
– Я так и думала, – сказала Джейн.
Мисс Финч высморкалась в бумажный платок.
– Развлечение на очень сомнительный вкус, – заявила она.
И нас отвели в
Пятую комнату,
где вспыхнул свет. За грубо сколоченным деревянным столом у дальней стены молодой лысый парень продавал пиво, апельсиновый сок и минеральную воду. Над столом висела табличка со стрелкой «Туалет», указывающей в соседнюю комнату. Джейн пошла купить минералки, Джонатан отправился в туалет, а мне пришлось неловко развлекать мисс Финч светской беседой. Честно сказать, я не знал, о чем с ней говорить.
– Я так понял, – сказал я, – вы вернулись в Англию совсем недавно.
– Я была на Комодо, – сказала она. – Изучала комодских драконов. Знаете, почему они стали такими большими?
– Э…
– В ходе естественного отбора они приспособились охотиться на карликовых слонов.
– А были такие слоны? – заинтересовался я. Гораздо веселее, чем слушать лекцию о глистах в суши.
– О да. Типичная островная биогеология: животные естественным образом тяготеют либо к гигантизму, либо к компактности. Существуют специальные уравнения… – И мисс Финч принялась объяснять, как и почему одни животные становятся больше, а другие, наоборот, меньше. Лицо ее оживилось, и я, в общем, несколько к ней потеплел.
Джейн принесла минералку. Джонатан вернулся из туалета, радостный и смущенный: пока он мочился, у него попросили автограф.
– Слушай, – обратилась Джейн к мисс Финч, – я сейчас читаю много криптозоологических журналов, собираю материал для следующего выпуска «Путеводителя по необъяснимому». Вот ты биолог…
– Биогеолог, – поправила мисс Финч.
– Ну да. Как ты думаешь, каковы шансы, что доисторические животные не вымерли полностью и живут до сих пор в каких-нибудь потаенных уголках Земли, о которых мы даже не знаем?
– Это вряд ли, – сказала мисс Финч тоном строгой учительницы, которая отчитывает нерадивых учеников. – Во всяком случае, на Земле нет никаких «затерянных миров» на неоткрытых островах, где до сих пор обитают мамонты, саблезубые тигры и эпиорнисы…
– Похоже на ругательство, – сказал Джонатан. – Кто?
– Эпиорнисы. Гигантские нелетающие доисторические птицы, – пояснила Джейн.
– А, ну да, – кивнул Джонатан. – Я просто забыл.
– Только они никакие не доисторические, – сказала мисс Финч. – Последние эпиорнисы были истреблены португальскими моряками на острове Мадагаскар триста лет назад. Также существуют довольно надежные исторические свидетельства о том, что в шестнадцатом веке при дворе русских царей был карликовый мамонт и что римский император Веспасиан купил в Северной Африке несколько больших диких кошек, которые, судя по сохранившимся описаниям, вполне могли быть смилодонами – саблезубыми, то есть тиграми. Они потом умерли в цирке. Так что эти животные вовсе не доисторические, а вполне исторические.
– А зачем нужны саблеобразные зубы? – спросил я. – Наверное, охотиться неудобно?
– Что за вздор, – ответила мисс Финч. – Саблезубые тигры были очень умелыми охотниками, если судить по тому, что их окаменелости встречаются в геологических отложениях двух исторических периодов. Мне бы так хотелось, чтоб они сохранились по сей день. Но их нет. Мир изучен вдоль и поперек.
– Мир большой, – нерешительно заметила Джейн, а потом свет замигал, и призрачный голос сообщил из ниоткуда, что пора идти в следующую комнату, предупредил, что вторая половина спектакля не рекомендуется для просмотра людям со слабым сердцем, и прибавил, что только сегодня, единственный раз в сезоне, Театр ночных сновидений с гордостью представляет нам Кабинет исполнения желаний.
Мы выкинули пластиковые стаканчики и потянулись в
Шестую комнату.
– Дамы и господа, представляю вам Творца боли! – объявил шпрехшталмейстер.
Луч прожектора метнулся вбок и высветил патологически худого молодого человека, одетого в плавки и подвешенного к потолку на крюках, продетых сквозь соски. Две девицы в панковских прикидах помогли ему спуститься на низкий помост и поднесли реквизит. Молодой человек вбил себе в нос шестидюймовый гвоздь, поднял гирю на тросе, прикрепленном к кольцу в проколотом языке, запустил себе в плавки нескольких хорьков и подставил голый живот вместо мишени для подкожных игл, которые метала та девица, что повыше ростом.
– Кажется, мы его видели в программе, – сказала Джейн. – Года два-три назад.
– Да, – сказал Джонатан. – Славный парнишка. Он тогда поджигал петарды, держа их в зубах.
– Помнится, вы говорили, что здесь нет дрессированных животных, – сказала мисс Финч. – Каково, по-вашему, бедным хорькам очутиться в исподнем у этого парня?
– Наверное, это во многом зависит от того, мальчики эти хорьки или девочки, – весело отозвался Джонатан.
Седьмая комната
явила нам комедийную сценку под рок-н-ролл – неловкий такой фарс. У монашки обнажился бюст, а горбун потерял штаны.
Восьмая комната
была погружена во мрак. Мы ждали в темноте, пока что-нибудь произойдет. Хотелось сесть. Ноги болели, я изрядно замерз, устал, и мне уже хватило.
А потом нам в лица ударил яркий луч света. Мы заморгали, прищурились и ладонями прикрыли глаза.
– Сегодня, – сказал странный голос, скрипучий и пыльный. Это был не шпрехшталмейстер, совершенно точно. – Сегодня у кого-то из вас сбудется заветное желание. Сегодня кто-то один обретет то, чего хочет, в Кабинете исполнения желаний. Кто это будет?
– У-у. Наверняка очередная подсадная утка, – шепнул я, вспомнив однорукого чернокожего парня в четвертой комнате.
– Тс-с-с, – шикнула Джейн.
– Кто это будет? Вы, сэр? Вы, мадам? – Человек выступил из темноты и приблизился к нам. Толком не разглядишь, потому что он светил на нас переносным прожектором. Мне почудилось, что на человеке обезьяний костюм – очень странная фигура, не совсем человеческая, и двигался он, точно горилла. Может, тот же артист, который играл Существо. – Кто же это будет?
Мы щурились на свет и жались подальше.
А потом он бросился в атаку.
– Ага! Вот он, наш доброволец! – закричал он и перепрыгнул веревочное ограждение, отделявшее зрителей от актерской площадки. Он подскочил к мисс Финч и схватил ее за руку.
– Нет, я думаю, это очень вряд ли, – возразила мисс Финч, но ее уже тащили прочь, и она уходила от нас – слишком нервная, слишком вежливая, слишком, по сути, англичанка, чтобы затеять скандал. Она растворилась во тьме и исчезла.
Джонатан чертыхнулся.
– Представляю, что она нам устроит. Мало не покажется.
Включился свет. Парень в костюме гигантской рыбы несколько раз объехал комнату на мотоцикле. Потом встал на сиденье ногами и сделал еще один круг. Потом снова сел и принялся гонять мотоцикл по стенам, вверх-вниз, а потом налетел на кирпич, заскользил и упал на пол, а мотоцикл рухнул сверху.
Откуда-то сбоку выбежали горбун и монашка с голым бюстом. Они подняли мотоцикл и поволокли прочь парня в костюме рыбы.
– Черт, я сломал ногу, – бормотал он глухо и заторможенно. – Я сломал ногу, черт. Черт, моя нога.
– Это так и задумано? – спросила девушка рядом с нами.
– Нет, – сказал ее спутник.
Слегка потрясенные, дядюшка Фестер и вампирская женщина провели нас в
Девятую комнату,
где нас ждала мисс Финч.
Помещение было огромным. Я это почувствовал даже в кромешной тьме. Может, в темноте, когда нет возможности полагаться на зрение, у нас обостряются все остальные чувства; а может, человеческий мозг всегда обрабатывает больше информации, чем мы думаем. Эхо наших шагов и кашля отражалось от стен, пролетая сотни футов.
А потом я вдруг преисполнился убежденности на грани безумия, что где-то там, в непроглядном сумраке, таятся огромные звери, наблюдают за нами голодным хищным взором.
Медленно наливаясь светом, прожектор высветил мисс Финч. До сих пор не пойму, где они взяли костюм.
Ее черные волосы были распущены. Очков не было. Костюм – то немногое, что было на ней надето, – сидел идеально. Она держала копье и смотрела на нас отрешенно. А потом к ней из темноты подошли две огромные кошки. Одна запрокинула голову и зарычала.
Кто-то завопил. Я чуял резкий животный запах мочи.
Звери походили на тигров, но без полос; цвета песка на вечернем пляже. Их глаза сверкали, словно топазы, а дыхание пахло кровью и свежим мясом.
Я смотрел на их пасти. Саблеобразные зубы – взаправду зубы, а никакие не бивни, длинные острые клыки, которым надлежало рвать, и терзать, и сдирать мясо с костей.
Огромные кошки принялись ходить вокруг нас, постепенно сужая круги. Мы сбились в тесную кучку, плотно прижавшись друг к другу, и в каждом пробудились глубинные воспоминания о тех временах, когда с наступлением темноты мы прятались по пещерам, спасаясь от хищников, выходивших на ночную охоту, – о тех временах, когда мы были добычей.
Смилодоны, если это и впрямь были они, беспокоились, нервничали. Хвосты нетерпеливыми кнутами бились по бокам. Мисс Финч молчала. Лишь смотрела на своих зверей.
А потом коренастая тетенька замахнулась зонтиком на ближайшего тигра.
– Брысь, животное! Не подходи! – велела она.
Зверь зарычал и присел на задние лапы, словно кошка, готовящаяся к прыжку.
Тетенька побледнела, но не опустила зонтик, который держала перед собой, как меч. Не пустилась бежать во тьму, расплескавшуюся под городом наподобие черного моря, испещренного светом факелов.
Тигр прыгнул и повалил тетку на землю одним ударом большой мягкой лапы. Встал над ее распростертым телом и зарычал так низко, что торжествующий этот рык отдался у меня в животе раскатистой дрожью. Тетка, похоже, лишилась чувств – наверное, оно и к лучшему: если ей повезет, она не почувствует, как острые зубы двумя кинжалами вонзятся в ее престарелую плоть.
Я огляделся в поисках путей к бегству, но второй тигр ходил вокруг веревочного ограждения – мы были как стадо испуганных овец в загоне.
Джонатан вновь и вновь бормотал себе под нос три матерных слова.
– Мы умрем? Мы сейчас умрем? – спросил я и сам не узнал свой голос.
– Похоже на то, – ответила Джейн.
А потом мисс Финч подошла, перегнулась через ограждение, схватила тигра за шкирку и потащила прочь. Зверь сопротивлялся, и мисс Финч ударила его по носу кончиком копья. Тигр испуганно поджал хвост и дал увести себя от упавшей женщины, послушный и тихий.
Крови я не увидел и понадеялся, что тетенька просто в обмороке.
В дальнем конце помещения забрезжил свет. Как будто занималась заря. Влажный туман тропических джунглей вился над гигантскими папоротниками и хостами; где-то вдали стрекотали сверчки, и птицы пели, приветствуя начало нового дня.
И частью сознания – писательской частью, той самой, что замечает причудливую игру света на осколках стекла в луже крови, когда я выбираюсь из разбитого автомобиля после аварии; той самой частью, что наблюдает, не упуская ни единой детали, как разбивается или не разбивается мое сердце, когда у меня в жизни случается подлинная, неподдельная, глубоко личная трагедия, – так вот, этой частью сознания я отметил: Все это делается очень просто – дымовая машина, искусственные растения и пленка с щебетом. И, разумеется, грамотный осветитель.
Мисс Финч без смущения почесала левую грудь, повернулась к нам спиной и пошла навстречу рассвету в туманных джунглях, а по бокам шли тигры, бесшумно ступая на мягких лапах.
Где-то скрежетала и верещала птица.
Рассвет померк, растворившись во тьме, туман рассеялся, и женщина с тиграми исчезли.
Сын коренастой тетки помог ей подняться. Она открыла глаза. Вид у нее был потрясенный, но сама она вроде бы не пострадала. И убедившись, что с ней все нормально, – она подняла зонтик, оперлась на него и злобно уставилась на нас исподлобья, – ну да, мы захлопали в ладоши.
Никто не пришел проводить нас дальше: ни дядюшка Фестер, ни вампирская женщина. И мы сами прошли в
Десятую комнату.
Судя по всему, здесь должно было состояться грандиозное финальное шоу. Тут даже было где сесть. Мы уселись на пластиковые стулья и стали ждать, но никто из артистов не вышел, и тогда мы подождали еще, а через некоторое время нам всем стало ясно, что никто и не выйдет.
Люди потянулись в соседнюю комнату. Было слышно, как там открылась дверь, а за ней – шум машин и шелест дождя.
Я посмотрел на Джонатана и Джейн, мы молча поднялись и вышли. В последней комнате стоял одинокий стол без продавца, а на столе были разложены цирковые сувениры: значки, плакаты и диски, а еще стоял открытый сундучок для денег. Желтый свет уличных фонарей лился снаружи, и порывистый ветер нетерпеливо трепал уголки нераспроданных плакатов.
– А мы ее не подождем? – спросил кто-то из нас, и мне бы хотелось, чтобы это был я. Но остальные покачали головами, и мы вышли под дождь, притихший до промозглой серой мороси.
Слегка прогулявшись по мокрым переулкам, мы нашли машину. Я стоял на ветру, ждал, когда мне откроют заднюю дверцу, и вдруг сквозь шелест дождя и шум города я где-то поблизости, кажется, услышал тигра – низкий раскатистый рев, от которого вздрогнул весь мир. Хотя, может, это лишь проехал поезд.
Метаморфозы
I
Позже станут ссылаться на смерть сестры, на рак, пожравший ее двенадцатилетнюю жизнь, на опухоли мозга размером с утиное яйцо, и на семилетнего сопливого мальчика, стриженного ежиком, который широко распахнутыми карими глазами смотрел, как она умирает в белой больнице, и утверждать: «С этого все началось», – и возможно, так и было.
В биографическом фильме «Перезагрузка» (реж. Роберт Земекис, 2018), перебивкой его показывают подростком, на глазах у которого в больничной палате умирает от СПИДа учитель биологии. Они говорят о препарировании лягушки.
– Но зачем же резать? – спрашивает юный Раджит, и музыка звучит наплывом. – Не лучше ли оставить ее жить?
Учитель, роль которого исполнил ныне покойный Джеймс Эрл Джонс, вначале как будто пристыжен, но потом его словно воодушевляет какая-то мысль, и он кладет руку на костлявое плечо мальчика.
– Ну, если кто и сможет решить задачу, так это ты, Раджит, – говорит он, и голос его тонет в басовом наигрыше.
Мальчик кивает и смотрит на нас с решимостью, граничащей с фанатизмом.
Только в жизни ничего этого не было.
II
Серый ноябрьский день, Раджит, высокий сорокалетний мужчина; обычно он носит очки с темной оправой, но в настоящий момент он их снял. То, что он без очков, подчеркивает его наготу. Он сидит в ванне, словно не замечая, что вода уже остыла, и репетирует заключительную часть своей речи. В повседневной жизни он слегка сутулится, но теперь выпрямился и взвешивает каждое слово, прежде чем его произнести. Он не умеет выступать на публике.
Бруклинская квартира, которую он снимает вместе с другим ученым и архивариусом, сегодня пуста. Его член в прохладной воде сморщился и стал похож на орех.
– А это означает, – громко и медленно произносит он, – что в войне с раком мы победили.
Он выдерживает паузу, выслушивая вопрос воображаемого репортера из дальнего угла комнаты.
– Побочные эффекты? – отвечает он самому себе, и голос его эхом отдается в ванной. – Да, они есть. Но насколько мы смогли установить, ничего такого, что вызвало бы необратимые изменения.
Он выбирается из обшарпанной фарфоровой ванны, голый идет к унитазу, и его выворачивает: страх перед выступлением пронзает его, как разделочный нож. Когда рвать больше нечем и спазмы прекращаются, Раджит полощет рот, одевается и отправляется на метро в Манхэттен.
III
Это открытие, позже напишет журнал «Тайм», может «изменить саму основу медицины столь же фундаментально, как это случилось после открытия пенициллина».
– Что если, – говорит Джефф Голдблюм, играющий в фильме взрослого Раджита, – научиться перезагружать генетический код? Столь много бед бывает лишь потому, что тело забыло, что следует делать. Все дело в коде. Программа глючит. Что если… внести в нее корректировки?
– Ты сошел с ума! – говорит ему в фильме хорошенькая блондинка, его подруга. В реальной жизни у него нет подруги; в реальной жизни у Раджита время от времени случается платный секс с молодыми людьми из эскорт-агентства «Аякс».
– Послушай, – говорит Джефф Голдблюм, и у него это получается лучше, чем у настоящего Раджита, – это похоже на компьютер. Вместо того чтобы пытаться устранить один за другим глюки, возникшие из-за сбоя в программе, можно переустановить программу. Вся информация при этом сохраняется. Мы приказываем нашему телу перепроверить все РНК и ДНК, то есть заново ее считать. И перезагрузиться.
Актриса улыбается и останавливает его поцелуем, игривым, и выразительным, и страстным.
IV
У женщины рак селезенки, лимфоузлов и брюшной полости: поражение лимфообразующих тканей. Еще у нее пневмония. Она согласилась на предложение Раджита испытать на себе действие препарата. Ей известно, что требование вылечить рак в Америке незаконно. Совсем недавно она была толстой. Теперь она теряет в весе и напоминает Раджиту снеговика на солнце: с каждым днем она тает, и с каждым днем, он чувствует, у нее все меньше решимости.
– Это не лекарство в обычном смысле слова, – говорит он. – Это несколько химических инструкций.
Похоже, она не понимает. Он вводит ей в вену две ампулы прозрачной жидкости.
И вскоре она засыпает.
А когда просыпается, рака у нее нет. Однако вскоре после этого она умирает от пневмонии.
Два дня, предшествовавших ее смерти, Раджит провел в раздумьях, как объяснить тот факт, подтвержденный впоследствии вскрытием, что у пациента отныне имелся член, то есть пациент был во всех отношениях, функционально и по хромосомному ряду, мужского пола.
V
Двадцать лет спустя: скромная квартирка в Новом Орлеане (хотя это могло быть и в Москве, или в Манчестере, или в Париже, или в Берлине). Сегодня грандиозная ночь, и Джо/а собирается всех ошеломить.
Ей следует выбрать между кринолином в стиле полонез, какие принято было носить при французском дворе в восемнадцатом веке (фижмы с турнюром, темно-красный корсаж с лифом под декольте на шнуровке), и копией придворного платья сэра Филипа Сиднея из черного бархата с серебряной нитью, с гофрированным воротником и гульфиком. В конце концов, взвесив все за и против, Джо/а делает выбор в пользу платья. Проходят двенадцать часов: Джо/а открывает бутылочку с маленькими красными пилюлями, на каждой – значок «х», и проглатывает две. В десять утра Джо/а отправляется в постель, начинает мастурбировать, эрекция неполная, но он/а засыпает до наступления оргазма.
Комната очень маленькая. Повсюду развешена одежда. На полу коробка из-под пиццы. Обычно Джо/а громко храпит, но при перезагрузке вообще не издает никаких звуков, возможно, впадая в нечто вроде комы.
Просыпается Джо/а в десять вечера, чувствуя себя нежной и обновленной.
Раньше, когда Джо/а только начинал/а, после каждой перезагрузки он/а тщательно осматривала себя, разглядывая грудь и соски, крайнюю плоть или клитор, определяя, какие шрамы исчезли и какие остались. Но теперь, привыкнув, она просто надевает нижнюю юбку, лиф и платье, ее новые груди (высокие и упругие) сдавлены корсажем, а подол платья волочится по полу, и это означает, что Джо/а может надеть старинную пару ботинок от доктора Мартенса (невозможно знать заранее, что придется делать: бегать, ходить или пинать кого-то, и от шелковых туфель проку не будет).
Наряд венчает высокий напудренный парик. Надушившись, Джо/а ощупывает юбку, палец проникает между ног (Джо/а не носит штанишек, претендуя на полную аутентичность, с такой-то обувью), и затем проводит этим пальцем за ушами, на счастье или, скорее, для привлекательности. Таксист звонит в дверь в 11:05, и Джо/а спускается. Он/а едет на бал.
Завтра вечером Джо/а примет следующую дозу; работа, которую выполняет Джо/а по будням, сугубо мужская.
VI
Раджит всегда считал гендерное воздействие средства всего лишь побочным эффектом. Нобелевскую премию давали за средство от рака (перезагрузка, как выяснилось, воздействовала на большинство видов рака, но не на все).
Хоть он и был умным человеком, Раджит оказался поразительно недальновидным. Он не смог кое-что предвидеть. К примеру:
Что некоторые раковые больные предпочтут умереть, чем сменить пол.
Что католическая церковь выступит против этой химической пусковой схемы, к тому времени выпущенной в продажу под названием «Перезагрузка», в основном потому, что гендерная метаморфоза предполагала, что женское тело, перезагружаясь, вмещало в себя плоть зародыша, а мужчины не могут беременеть. Множество религиозных сект отвергли «Перезагрузку», чаще всего ссылаясь на следующую цитату из Книги Бытия: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (Бытие, 1:27).
Против «Перезагрузки» выступили: ислам, русская православная церковь, римско-католическая церковь (при многих несогласных), униатская церковь, ортодоксальные иудаисты, альянс фундаменталистов США.
Применение «Перезагрузки» по рекомендации компетентного врача одобрили большинство буддистов, церковь Иисуса и современных святых, греческая православная церковь, саентологи, англиканская церковь (при многих несогласных), либеральный и реформированный иудаизм, коалиция нового века Америки.
И ни одна из церквей и сект не предполагала возможности использования «Перезагрузки» для развлечения и получения удовольствий.
И хотя Раджит сознавал, что «Перезагрузка» сделает ненужными операции по перемене пола, ему не приходило в голову, что кто-либо может применять его средство из прихоти, или из любопытства, или для того, чтобы скрыться. Так, он не смог предвидеть, что возникнет черный рынок «Перезагрузки» и подобных ему химических веществ; а также то, что через пятнадцать лет после начала продаж «Перезагрузки» с одобрения Агентства по продуктам питания и лекарственным средствам ее незаконные аналоги будут стоить на черном рынке в десять раз дороже героина или кокаина.
VII
В нескольких новых коммунистических государствах Восточной Европы хранение этих препаратов каралось смертной казнью.
По сообщениям из Таиланда и Монголии, там насильно перезагружали мальчиков в девочек, чтобы повысить им цену на рынке интимных услуг.
В Китае новорожденных девочек перезагружали в мальчиков, и семьи отдавали свое достояние за одну-единственную дозу. А старики, как и прежде, умирали от рака. Возникший в связи с этим кризис вначале не воспринимался как проблема, но потом стало слишком поздно, принятые суровые меры оказалось сложно применить на практике, и это в конечном итоге привело к революции.
«Международная амнистия» сообщала, что в нескольких пан-арабских государствах мужчин, которые не могли однозначно доказать, что родились мужчинами, а также тех, кто родился не мужчиной, то есть женщин, не носящих паранджу, заключали в тюрьму, где чаще всего насиловали и убивали. Большинство арабских лидеров утверждали, что такое явление не имеет и не могло иметь место в их странах.
VIII
Раджиту за шестьдесят, и он читает номер «Нью-Йоркера», где говорится, что слово «перемены» приобрело коннотации потаенной непристойности и табу.
Школьники смущенно хихикают, когда наталкиваются на фразу «Я хочу перемен», или «Время перемен», или «Ветер перемен» в учебнике литературы, посвященном началу двадцать первого века. На уроке английского в Норвиче класс давится непристойным смехом, приветствуя возглас одного из учеников: «Перемены столь же хороши, как и отдых!».
А представитель Английского Королевского общества пишет письмо в «Таймс», оплакивая утрату очередного превосходного английского слова.
Еще через несколько лет в Стритхеме проходит суд над юнцом, надевшим футболку с четким слоганом «Переменчивый человек».
IX
Джеки работает в «Цветах», ночном клубе в западном Голливуде. Таких джеки десятки, если не сотни в Лос-Анджелесе, тысячи в Америке и сотни тысяч – в мире.
Некоторые из них работают на правительство, другие – на религиозные организации, третьи – на бизнес. В Нью-Йорке, Лондоне и Лос-Анджелесе такие, как Джеки, встречают вас в людных местах.
А вот что Джеки делает: наблюдает, как толпа заполняет зал, и думает: «Рожден М, теперь Ж; рождена Ж, теперь М; рожден М, теперь М; рожден М, теперь Ж; рождена Ж, теперь Ж…»
В дни «натуралов» (то есть тех, кто категорически не меняется) Джеки часто говорит: «Мне очень жаль, но сегодня вы не можете сюда войти». Такие, как Джеки, попадают в точку в девяноста семи случаях из ста. Статья в «Американском ученом» утверждает, что навыки определения пола, полученного при рождении, возможно, передаются по наследству: эта способность существовала всегда, но до настоящего времени не проявлялась, так как не была жизненно необходимой.
Рано утром, после работы, на него напали. И пока каждый новый ботинок оставляет отметины на его лице, и груди, и голове, и в паху, Джеки думает: «Рожден М, теперь Ж; рожден Ж, теперь Ж; рожден Ж, теперь М, рожден М, теперь М…»
Когда Джеки выходит из больницы, у него видит только один глаз, а лицо и грудь зеленовато-фиолетового цвета; дома его ждет огромный букет экзотических цветов и записка, в которой говорится, что его по-прежнему ждут на работе.
Однако Джеки садится в чикагский экспресс, а оттуда на обычном поезде добирается до Канзас-сити, где и остается, крася дома и починяя электропроводку, то есть занимаясь тем, чему научился много лет назад, и возвращаться не собирается.
X
Раджиту за семьдесят, и он живет в Рио-де-Жанейро. Он достаточно богат, чтобы удовлетворять любые свои капризы, однако сексом уже ни с кем не занимается. Из окна своей квартиры в Копакабане он подозрительно смотрит на бронзовые тела прохожих.
Люди на пляже думают о нем не больше, чем подросток с хламидиозом об Александре Флеминге[52]. Большинство из них полагают, что Раджита уже нет в живых. В любом случае никому нет до него дела.
В настоящее время существует предположение, что некоторые виды рака претерпели эволюцию и мутировали под воздействием «Перезагрузки». Выяснилось, что многие болезни, вызванные бактериями и вирусами, устойчивы к ней. Некоторые даже становятся более активными, а штамм гонореи после перезагрузки, предположительно, меняет вектор воздействия, изначально бездействуя в теле хозяина и активизируясь и становясь заразным лишь когда его гениталии преобразуются в гениталии противоположного пола.
И в то же время продолжительность жизни на Западе по-прежнему увеличивается.
Ученых озадачивает вопрос, почему некоторые из тех, кто использует «Перезагрузку» ради развлечения, стареют обычным образом, в то время как у других никаких признаков старения не возникает. Кое-кто утверждает, что последние все же стареют, но на клеточном уровне. Другие придерживаются версии, что еще рано делать выводы и никто ничего не знает наверняка.
Перезагрузка не обращает процесс старения вспять; однако совершенно очевидно, что у некоторых она его замедляет. Многие представители старшего поколения, до сего времени отвергавшие перезагрузку ради удовольствия, также начинают принимать пилюли, независимо от того, имеются ли к этому медицинские показания.
XI
Сдачу теперь называют чеканкой, или, реже, звонкой монетой.
А сам процесс перехода именуется переменка.
XII
Раджит умирает от рака простаты в своей квартире в Рио. Ему за девяносто. Он никогда не принимал своих пилюль; и даже теперь мысль о такой возможности его ужасает. Рак распространился до костных тканей таза и яичек.
Он звонит в звонок. Проходит некоторое время, прежде чем сиделка, выключив свой сериал и отставив чашечку кофе, наконец появляется в дверях.
– Выведите меня на воздух, – сипит он. Она делает вид, будто не понимает. Он повторяет на плохом португальском. Она трясет головой.
Он вначале с трудом садится на постели, согбенный, словно горбун, и такой исхудавший, что порыв ветра может сбить его с ног, а затем плетется к входной двери.
Сиделка тщетно пытается его отговорить. И идет с ним через холл, поддерживая за руку, пока они ждут лифта. Он два года не выходил из квартиры; он перестал выходить еще до болезни: Раджит почти ничего не видит.
Сиделка выводит его на палящее солнце, они переходят улицу и направляются к пляжу Копакабаны.
Люди на пляже пялятся на старика, лысого, сгнившего заживо, в ветхой пижаме, с бесцветными, прежде карими глазами, глядящими через толстые линзы очков в темной оправе.
А он пялится на них.
Они золотисты и прекрасны. Некоторые спят прямо на песке. Почти все они совсем раздеты или носят одеяния, подчеркивающие их наготу.
И он их узнает.
Позже, много позже, о нем снимут еще один фильм. В финальной сцене старик падает на колени, как и было в реальной жизни, и из расстегнутых пижамных штанов вытекает струйка крови, сбегая по выцветшей ткани и смешиваясь с мягким песком. Он смотрит на них, переводя взгляд с одного на другого, и на его лице читается благоговейный трепет, как у человека, который научился смотреть на солнце.
Умирая в окружении золотистых людей, не мужчин и не женщин, он произнес лишь одно слово.
– Ангелы, – сказал он.
И люди, что смотрели фильм, такие же золотистые, прекрасные и измененные, как те, на пляже, поняли, что это конец.
И в том смысле, в каком это понял бы Раджит, так оно и было.
Арлекинка
Сегодня четырнадцатое февраля. В этот утренний час, когда всех детей развезли по школам, а все мужья укатили на службу или доставлены к станции на окраине, откуда они, дыша паром и кутаясь в пальто, на электричке отправятся в Великую Поездку на Работу, – в этот час я пришпиливаю свое сердце на парадную дверь Мисси. Сердце густо-багровое, почти бурое – цвета печенки. Потом я стучу в дверь, очень быстро – тук-тук-тук, – хватаю свой жезл, свою палочку, свое такое-пронзающе-колющее, все в лентах копье и исчезаю, как остывающий пар в мерзлом воздухе…
Мисси открывает дверь. Усталая.
– Моя Коломбина, – выдыхаю я, но она не слышит. Она вертит головой, озирает улицу, но все неподвижно. Вдалеке громыхает грузовик. Мисси возвращается в кухню, и я танцую – тихий, как ветер, как мышь, как сон, – и вот я уже в кухне, стою рядом с Мисси.
Она вынимает из бумажной коробки пакетик для сэндвичей, а из шкафчика под раковиной – баллончик с чистящей жидкостью. Отрывает два бумажных полотенца от рулона на разделочном столике. Возвращается к двери. Вытаскивает булавку из крашеной панели – мою шляпную булавку, которую я случайно нашел… где? Я пытаюсь припомнить: может, в Гаскони? или в Твикенхеме? или в Праге?
Украшение на булавке – бледное лицо Пьеро.
Мисси вынимает булавку из сердца и кладет его в пакетик для сэндвичей. Брызгает чистящей жидкостью на дверь и стирает кровь бумажным полотенцем, прикрепляет булавку на лацкан, откуда крошечный белолицый Август взирает на мерзлый мир слепыми серебряными глазами, кривя печальные серебряные губы. В Неаполе. Теперь я вспомнил. Я купил эту булавку в Неаполе у одноглазой старухи. Она курила глиняную трубку. Это было давным-давно.
Мисси ставит баллончик на кухонный стол, надевает старое синее пальто, доставшееся ей от мамы, застегивает все пуговицы – первую, вторую, третью, – решительно убирает пакет с сердцем в карман и выходит на улицу.
Тайком, тайком, тихий, как мышь, я иду следом, то крадучись, то пританцовывая, она не видит меня, она меня не замечает, лишь зябко кутается в пальто и идет по крошечному городку в Кентукки, по старой дороге, что бежит мимо кладбища.
Ветер рвет с меня шляпу, и на мгновение мне становится жалко утраченной булавки. Но я влюблен, и сегодня День святого Валентина. Надо чем-то пожертвовать.
Мисси вспоминает, как раньше входила на кладбище через высокие кованые ворота: когда умер отец; когда они приходили сюда детьми в День Всех Святых, всей школьной тусовкой, веселились вовсю и пугали друг друга; когда ее тайный любовник разбился в аварии на скоростной автотрассе – три машины столкнулись, – она дождалась окончания похорон, когда день уже был на исходе, и пришла под вечер, перед самым закатом, и положила белую лилию на свежий могильный холм.
О, Мисси, воспеть ли мне тело твое, твою кровь, твои глаза и губы? Я бы подарил тебе валентинку о тысяче сердец. Я гордо машу своим жезлом и танцую, безмолвно воспеваю великолепие свое, пока мы вместе идем по кладбищенской дороге.
Низкое серое здание, Мисси открывает дверь. Говорит: «Привет» и «Как жизнь?» – девушке за стойкой, та отвечает что-то невразумительное, она только-только окончила школу и сейчас сидит и разгадывает кроссворд в газете, где печатают одни кроссворды и ничего кроме кроссвордов, и она бы звонила с рабочего телефона, используя его в личных целях, вот только ей некому звонить и никогда не будет, это и ежу понятно. Ее лицо – сплошь в гнойных прыщах и следах от прыщей, и она твердо убеждена, что это имеет значение, и потому ни с кем не общается. Ее жизнь расстилается передо мной: она умрет необласканной старой девой от рака груди через пятнадцать лет, и ее похоронят в низине у кладбищенской дороги, и напишут ее имя на могильном камне, и первый мужчина, который коснется ее груди, будет патологоанатом, и, вырезая вонючую опухоль, похожую на кочан цветной капусты, он пробормочет: «Господи, вы посмотрите, какая огромная. Почему она никому не сказала?» – то есть не уловит сути.
Я нежно целую ее в прыщавую щеку и шепчу ей: «Ты очень красивая». Потом легонько бью ее по голове – раз, два, три – жезлом и обвиваю яркой лентой.
Она поводит плечами и улыбается. Быть может, вечером она напьется, и пойдет танцевать, и решит возложить свою девственность на алтарь Гименея, встретит парня, которого больше интересует не лицо ее, а грудь, и однажды он будет мять эту грудь, ласкать ее и сосать, и вдруг скажет: «Котик, а ты обращалась к врачу? У тебя там какое-то уплотнение», – и к тому времени у нее больше не будет прыщей, их сотрут, зацелуют и сгладят в забвение…
Но я уже потерял Мисси, и мчусь вприпрыжку по мышастому ковру, и наконец замечаю синее пальто – Мисси входит в дверь в дальнем конце коридора, и я иду следом за ней в холодную комнату, отделанную зеленым кафелем.
Запах сшибает с ног – тяжелый, прогорклый, противный. Грузный дядька в грязном белом халате и одноразовых резиновых перчатках, ноздри и кожа под носом лоснятся толстым слоем ментоловой мази. Перед ним на столе – мужской труп. Чернокожий худой старик, редкие седые усы, на кончиках пальцев мозоли. Толстый дядька еще не заметил Мисси. Сделал надрез и теперь раздвигает черную кожу, которая отходит с влажным чваком, и ах, какая бурая она снаружи и какая розовая, ярко-розовая внутри.
Портативное радио льет классическую музыку – очень громко. Мисси выключает радио и говорит:
Читать бесплатно другие книги:
