Лучшие рассказы Гейман Нил

– Вы бог? – спросил Тень.

Тут мистер Элис раскатисто, от души рассмеялся:

– Отличная шутка, мистер Лун. Вовсе нет. Я просто малый из Стретэма, который пробил себе дорогу в жизни.

– И с кем же я буду бороться? – спросил Тень.

– Вечером вы с ним встретитесь, – сказал мистер Элис. – А пока нужно кое-что достать с чердака. Может, подсобите нашему Смити? Такому здоровяку это раз плюнуть.

Аудиенция закончилась, и, словно по сигналу, вошел Смит.

– Я как раз говорил, – сказал мистер Элис, – что наш друг поможет тебе все принести с чердака.

– А-атлично, – отозвался Смит. – Пошли, Тень. Проложим себе путь наверх.

И они пошли наверх, через весь дом, затем по сумрачной деревянной лестнице, к двери с висячим замком, которую Смит открыл, на пыльный деревянный чердак, доверху заставленный чем-то похожим на…

– Барабаны? – удивился Тень.

– Барабаны, – подтвердил Смит. Барабаны были из дерева и звериных шкур. И все разные. – Ладно, потащили их вниз.

И они потащили. Смит носил по одному, держа барабан так, словно это великая драгоценность. Тень носил по два.

– А что, собственно, сегодня будет? – спросил Тень на третий, а может, на четвертый заход.

– Ну, – сказал Смит, – я так понял, вам лучше раскумекать самому. По ходу дела.

– А вы и мистер Элис – вы-то тут при чем?

Смит глянул на него пронзительно. Они поставили барабаны у подножия лестницы в большом зале. У камина беседовали несколько человек.

Когда поднялись по лестнице и оказались вне пределов слышимости, Смит сказал:

– Мистер Элис под вечер нас оставит. А я еще тут покручусь.

– Мистер Элис уезжает? Он тут ни при чем?

Вид у Смита сделался оскорбленный.

– Он же хозяин, – сказал он. – Но. – И замолчал. Тень понял. Смит нанимателя не обсуждает. Они снесли вниз остальные барабаны. Когда барабаны закончились, пришлось вернуться за тяжелыми кожаными мешками.

– А тут что? – спросил Тень.

– Палочки, – ответил Смит. И добавил: – Они из древних родов. Эти, которые внизу. Очень старые деньги. Они знают, кто босс, но это еще не делает его одним из них. Понимаете? Сегодня на празднике будут только они. Мистера Элиса они там видеть не хотят. Понимаете?

Тень понял. И пожалел, что Смит согласился говорить про мистера Элиса. Вряд ли Смит заговорил бы, если б думал, что Тень останется в живых.

– Тяжелые у вас барабанные палочки, – только и сказал Тень.

VIII

Под вечер вертолетик унес мистера Элиса. «Лендроверы» увезли обслугу. На последнем уехал Смит. Остались только Тень и гости с их стильными нарядами, с их улыбками.

Они разглядывали Тень, точно пойманного льва, которого привезли для их увеселения, но ни слова ему не говорили.

Брюнетка, что по приезде улыбнулась Тени, принесла ему поесть: стейк, едва прожаренный. Она принесла ему тарелку, но никаких приборов, будто считала, что есть он будет руками и зубами, а он так и сделал, поскольку проголодался.

– Я не ваш герой, – сказал он им, но они не смотрели ему в глаза. Никто с ним не разговаривал – во всяком случае, прямо. Он был точно зверь.

А потом сумерки сгустились. Тень вывели во внутренний двор к запущенному фонтану, под дулом пистолета раздели, и женщины втерли в его тело какой-то густой желтый жир.

На траву перед Тенью положили нож. Махнули пистолетом – и Тень взял нож. Рукоять из черного металла, шероховатая и удобная. Клинок на вид острый.

Потом они распахнули двойные ворота из внутреннего двора в мир снаружи, и двое мужчин зажгли высокие костры, и пламя затанцевало и затрещало.

Открыли кожаные мешки, и каждый гость взял по резной черной палочке, больше похожей на тяжелую узловатую дубинку. Тени невольно вспомнились дети Соуни Бина, как они вылезают из-под земли с дубинами из берцовых костей…

Потом гости расположились по краю двора и застучали палочками в барабаны.

Начали медленно, тихо – низкая пульсация, точно сердце билось. Потом стали выбивать и выстукивать странные ритмы, стаккато, что колебалось и кружило, все громче и громче, пока не заполнило разум и мир Тени. Ему казалось, что само пламя вспыхивает в такт барабанам.

А потом за стенами дома поднялся вой.

Страдание было в этом вое, и тоска, и он пронесся над холмами, перекрывая барабанный бой, этот вопль утраты, боли и ненависти.

Существо, которое проковыляло через ворота во двор, стискивало голову, зажимая уши, словно хотело прекратить пульсацию барабанов.

Пламя осветило его.

Оно было огромно, больше Тени, и наго. На нем не было ни волоска, и с него капала вода.

Опустив руки, монстр огляделся, и его лицо искривила безумная гримаса.

– Прекратите! – возопил он. – Прекратите шуметь!

А люди в стильной одежде все выбивали ритм, быстрее, громче, и шум затопил Тени голову и грудь.

Существо вышло на середину двора. Глянуло на Тень.

– Ты, – сказало оно. – Я же тебя просил. Я же говорил тебе про шум. – И оно завыло – низким гортанным воем ненависти и вызова.

Существо подобралось ближе к Тени. Увидело нож и замерло.

– Сражайся! – крикнуло оно. – Сразись честно! Не хладным железом! Сразись со мной!

– Я не хочу с тобой сражаться, – сказал Тень. Он уронил нож в траву, поднял пустые руки.

– Слишком поздно, – сказал лысый, который не был молодым человеком. – Уже слишком поздно.

И бросился на Тень.

Впоследствии, припоминая этот поединок, Тень видел лишь обрывки. Помнил, как рухнул наземь и перекатился. Помнил барабанный бой и лица барабанщиков, что голодными глазами следили за двумя фигурами в огненном свете.

Они сжимали, дубасили и молотили друг друга.

По лицу монстра бежали соленые слезы. Мы стоим друг друга, подумал Тень.

Монстр ударил Тень локтем в лицо, и Тень почувствовал вкус крови. И ощутил, как в нем самом вздымается гнев – алая волна ненависти.

Он выбросил ногу вперед, поддел монстра под колено и, когда монстр отшатнулся, врезал ему кулаком в живот, отчего монстр вскрикнул и взревел с болью и гневом.

Взгляд на гостей: в лицах барабанщиков Тень прочел жажду крови.

Поднялся холодный ветер, морской ветер, и Тени показалось, что в небе зависли великанские тени, огромные фигуры, которые он видел на корабле из ногтей мертвецов, и сейчас они смотрели на него с высоты, словно этот поединок и удерживал их на корабле, не давая высадиться, не давая уйти.

Это древний бой, думал Тень, древнее, чем кажется мистеру Элису; и Тень все думал об этом, даже когда когти твари полосовали ему грудь. Бой человека с монстром, древний, как само время: это Тезей сражается с Минотавром, это Беовульф силится одолеть Гренделя, это бой всякого героя, что стоял меж светом и тьмою и стирал с меча кровь какой-нибудь нечеловеческой твари.

Горели костры, а барабаны грохотали, и вибрировали, и пульсировали, словно билась тысяча сердец.

Когда монстр напал снова, Тень поскользнулся на мокрой траве и упал. Пальцы твари охватили его шею и сжали: Тень чувствовал, как все тускнеет и отдаляется.

Он сомкнул пальцы на кустике травы, вонзил их в землю, потянул, захватывая пригоршню травинок и липкой земли, и вдавил холодную грязь монстру в лицо, на мгновение его ослепив.

Вскочил и оседлал монстра. С силой ударил его коленом в пах, и монстр свернулся клубком, завыл и заплакал.

Сообразив, что барабанный бой прекратился, Тень поднял глаза.

Гости отложили барабаны.

Они приближались к нему, сжимая круг, мужчины и женщины, они держали свои палочки, как дубины. Но смотрели не на Тень: они не отрывали глаз от монстра на земле и, занеся резное оружие, надвигались на него в свете костров.

– Хватит! – сказал Тень.

Первый удар пришелся по голове существа. Монстр взвыл и извернулся, заслоняясь от следующего удара.

Тень бросился вперед, заслоняя его своим телом. Брюнетка, что вчера ему улыбалась, бесстрастно обрушила дубину ему на плечо, и еще одна дубина – на сей раз в мужских руках – ударила по ноге, отчего та онемела, а третий удар пришелся в бок.

«Они убьют нас обоих, – подумал Тень. – Сначала его, потом меня. Вот что они сделают. Они всегда так делают. – И затем: – Она сказала, что придет. Если я позову».

– Дженни? – шепнул он.

Ответа не было. Все происходило так медленно. Еще одна дубина опускалась, целя ему в кисть. Тень неловко перекатился, успел увидеть, как тяжелое дерево утыкается в траву.

– Дженни, – сказал он, представляя себе ее слишком светлые волосы, ее худое лицо, ее улыбку. – Я призываю тебя. Приди. Пожалуйста.

Порыв холодного ветра.

Брюнетка высоко занесла дубинку и быстро, с силой обрушила ее, метя в лицо Тени.

Удар не достиг цели. Хрупкая ручка перехватила дубину, словно веточку.

Светлые волосы развевались на холодном ветру. Тень не смог бы сказать, во что она одета.

Дженни поглядела на него. Тени показалось, что в ее глазах он прочел разочарование.

Какой-то мужчина изготовился ударить ее по затылку. Дубина не коснулась ее. Дженни обернулась…

Скрежет, будто что-то рвется.

А потом взорвались костры. Так Тени показалось. Пылающие поленья и сучья полетели по двору, даже в дом. И люди кричали на суровом ветру.

Тень нетвердо поднялся на ноги.

Окровавленный и скрюченный монстр лежал на земле. Не поймешь, жив или нет. Тень подхватил его, взвалил на плечо и, шатаясь, побрел со двора.

Спотыкаясь, он вышел на гравийную стоянку, и тяжелые деревянные ворота захлопнулись у него за спиной. Больше никто не выйдет. Тень стал спускаться по склону к озерцу, шаг за шагом.

У кромки воды он остановился, рухнул на колени и опустил лысого на траву, как мог осторожно.

Услышал за спиной грохот и оглянулся на вершину холма.

Дом горел.

– Как он? – спросил женский голос.

Тень обернулся. По колено в воде, мать монстра шла к берегу.

– Не знаю, – сказал Тень. – Он ранен.

– Вы оба ранены, – сказала она. – Вы тоже весь в крови и синяках.

– Да, – согласился Тень.

– И все же, – сказала она, – он не мертв. Неплохо для разнообразия.

Она вышла на берег. Села, положила голову сына себе на колени. Достала из сумочки пачку носовых платков, вытащила один, плюнула на него и начала яростно скрести лысому лицо, стирая кровь.

Дом на холме уже ревел. Тень и не представлял себе, что от горящего здания может быть столько шума.

Старая дама подняла глаза к небу. Гортанно булькнула, вроде как закудахтала, и покачала головой.

– Знаете, – сказала она, – вы их впустили. Их так долго не пускали, а вы впустили.

– Это хорошо? – спросил Тень.

– Не знаю, голубчик, – сказала миниатюрная дама и снова покачала головой. Она тихонько напевала сыну, будто он был еще малышом, и, послюнив платочек, промокала ему раны.

Тень стоял голый у воды, но его согревал жар горящего дома. Тень смотрел, как пламя отражается в стеклянной поверхности озера. Всходила желтая луна.

Тело уже болело. Завтра будет еще больнее.

За спиной шаги по траве. Тень поднял глаза.

– Привет, Смити, – сказал он.

Смит поглядел на троих у воды.

– Тень, – сказал он, качая головой. – Тень, Тень, Тень, Тень, Тень. Предполагался совсем иной исход.

– Извините, – сказал Тень.

– Мистеру Элису будет весьма неловко, – сказал Смит. – Это же были его гости.

– Это были звери, – сказал Тень.

– Может, и так, – сказал Смит, – но это были богатые и влиятельные звери. А теперь придется позаботиться о вдовах, о сиротах и еще бог знает о чем. Мистер Элис будет недоволен. – Будто судья вынес приговор.

– Вы ему угрожаете? – поинтересовалась старая дама.

– Я не угрожаю, – бесстрастно ответил Смит.

Она улыбнулась:

– Ну-ну. А вот я угрожаю. Если вы или жирный сукин сын, на которого вы работаете, хоть пальцем тронете этого молодого человека, вам же будет хуже. – Она улыбнулась, показав острые зубы, и у Тени волосы встали дыбом. – Есть вещи пострашнее смерти, – сказала она. – И мне известны почти все. Я немолода и слов даром не трачу. Поэтому на вашем месте, – усмехнулась она, – я бы хорошенько присматривала за этим мальчиком.

Одной рукой она подхватила тело сына, точно тряпичную куклу, другой крепче прижала к себе сумочку.

Потом кивнула Тени и ушла в стеклянную тьму озера; вскоре и она, и ее сын скрылись под водой.

– Вот черт, – пробормотал Смит.

Тень не сказал ничего.

Смит порылся по карманам. Отыскал кисет, свернул самокрутку. Прикурил.

– Вот так-то, – сказал он.

– Вот так-то? – сказал Тень.

– Надо вас, пожалуй, помыть и найти вам какую-нибудь одежду. Иначе до смерти простудитесь. Вы же слышали, что она сказала.

IX

Вечером в гостинице Тень ждал лучший номер. Не прошло и часа после возвращения Тени, как Гордон принес ему новый рюкзак, коробку с новой одеждой, даже новые ботинки. Вопросов портье не задавал.

Поверх одежды лежал пухлый конверт.

Тень его разорвал. В конверте оказались его паспорт (слегка обгоревший), его бумажник и деньги: несколько пачек новых пятидесятифунтовых банкнот, перетянутых красными резинками.

«В деньжатах купаемся мы», – без удовольствия подумал Тень и попытался – без особого успеха – вспомнить, где слышал эту песню.

Он долго лежал в ванне, отмачивая синяки.

Потом спал.

Утром он оделся и зашагал по дороге, что вела на холм и прочь из деревни. Он был уверен, что на вершине есть каменный дом с лавандой в саду, голая обеденная стойка из сосны и пурпурный диван, но сколько ни искал, не было на холме никакого жилья и никаких признаков того, что оно здесь было, – лишь трава и боярышник.

Он позвал ее, но никто ему не ответил, только ветер налетел с моря и принес первое обещание зимы.

И все же, когда он вернулся в гостиницу, она ждала его. В своем коричневом пальто сидела в номере на кровати, пристально рассматривая ногти. Не подняла головы, когда он отпер дверь и вошел.

– Привет, Дженни, – сказал он.

– Привет, – отозвалась она. Тихо-тихо.

– Спасибо, – сказал он. – Ты спасла мне жизнь.

– Ты позвал, – тускло ответила она. – Я пришла.

– Что-то не так?

Тут она на него поглядела.

– Я могла бы стать твоей, – сказала она, и в глазах ее стояли слезы. – Я думала, ты меня полюбишь. Может быть. Когда-нибудь.

– Ну, пожалуй, мы могли бы это выяснить. Можем, например, завтра погулять. Только, боюсь, недалеко. Физически я не в лучшей форме.

Она покачала головой.

Самое странное, подумалось Тени, что она больше не похожа на человека: она похожа на себя, на дикое существо, создание леса. На кровати, под пальто, дернулся хвост. Она была очень красива, и Тень сообразил, что очень, очень ее хочет.

– Беда хульдры, – сказала Дженни, – даже если она ужасно далеко от дома, в том, что если не хочешь одиночества, ты должна любить человека.

– Так люби меня. Останься со мной, – сказал Тень. – Пожалуйста.

– Ты, – сказала она печально и бесповоротно, – не человек.

Она встала.

– Однако, – сказала она, – все меняется. Может, теперь я смогу вернуться домой. Тысяча лет прошла – я даже не знаю, помню ли норвежский.

Взяв его большую ладонь маленькими ручками, что способны гнуть стальные прутья, способны раздавить в песок камни, она очень нежно пожала его пальцы. И ушла.

Тень пробыл в гостинице еще день, а потом сел на автобус до Турсо, а там на поезд до Инвернесса.

В поезде он заснул, но снов не видел.

Когда проснулся, рядом сидел мужчина. Человек с лицом что топор читал книгу в бумажной обложке. Закрыл ее, увидев, что Тень проснулся. Тень глянул на обложку: «Трудность бытия» Жана Кокто [66].

– Хорошая книга? – спросил Тень.

– Ничего, нормальная, – ответил Смит. – Одни эссе. Предполагается, что они очень личные, но такое впечатление, будто всякий раз, когда он невинно поднимает глазки и говорит: «Это все я», перед тобой какой-то двойной блеф. А «Belle et la Bte» [67] мне понравилось. Когда смотрел, мне казалось, я к нему ближе, чем когда читаю его откровения.

– Тут все на обложке, – сказал Тень.

– В смысле?

– Трудность бытия Жаном Кокто.

Смит почесал нос.

– Вот. – Он протянул Тени газету «Скотсмен». – На девятой полосе.

Внизу была небольшая заметка: отошедший от дел врач покончил жизнь самоубийством. Тело Гаскелла нашли в его машине, припаркованной на стоянке для пикников у прибрежного шоссе. Проглотил тот еще коктейль из обезболивающих, залив его почти полной бутылкой «Лагавулина».

– Мистер Элис не переносит, когда ему лгут, – сказал Смит. – Особенно наемные работники.

– А про пожар что-нибудь есть? – спросил Тень.

– Какой пожар?

– И то верно.

– Но я нисколько не удивлюсь, если в ближайшие месяцы сильных мира сего станут вдруг преследовать несчастья. Автокатастрофы. Аварии поездов. Может, самолет какой упадет. Убитые горем вдовы, сироты и возлюбленные. Очень грустно. – Тень кивнул. – Знаете, – продолжал Смит, – мистер Элис очень беспокоится о вашем здравии. Он волнуется. Я тоже волнуюсь.

– Вот как? – сказал Тень.

– Абсолютно. Ну, вдруг с вами что-то случится в нашей стране? Может, через дорогу не в том месте перейдете. Пачку денег покажете не в том пабе. Мало ли что. Если вы пострадаете, эта, как ее там, мамаша Гренделя может неверно понять.

– Ну и?..

– И мы считаем, что вам лучше уехать из Великобритании. Всем будет безопаснее, правда?

Некоторое время Тень молчал. Поезд начал замедлять ход.

– Ладно, – сказал Тень.

– Моя станция, – сказал Смит. – Я тут выхожу. Мы закажем вам билет – разумеется, первым классом, куда бы вы ни направились. Билет в один конец. Только скажите, куда поедете.

Тень потер синяк на скуле. Боль почти умиротворяла.

Поезд остановился. Маленький полустанок, как будто посреди нигде. На жиденьком солнышке у перрона стоял большой черный автомобиль. Стекла затемненные, и Тень не разглядел, кто внутри.

Мистер Смит опустил оконное стекло, через окно открыл снаружи дверь вагона и ступил на платформу. Оглянулся на Тень в окне.

– Ну?

– Пожалуй, – сказал Тень, – я пару недель погуляю по Англии. А вы уж молитесь, чтобы я смотрел по сторонам, переходя улицу.

– А потом?

И тогда Тень понял. Может, с самого начала знал.

– В Чикаго, – сказал он Смиту, когда поезд дернулся и покатил от станции. И как будто постарел с этими словами. Но нельзя же откладывать вечно.

А потом добавил так тихо, что лишь он один и расслышал:

– Наверное, я возвращаюсь домой.

Вскоре пошел дождь: огромные капли стучали по стеклам и размывали мир в серо-зеленые пятна. В пути на юг Тень сопровождали утробные раскаты грома: ворчала гроза, выл ветер, молния отбрасывала на небо гигантские тени, и постепенно все они разогнали его одиночество.

Возвращение Тонкого Белого Герцога

Он властвовал надо всем, что был в силах охватить взгляд, – даже сейчас, когда, стоя в ночи на балконе дворца и слушая доклады царедворцев, он поднял взор в небеса, на горькие, мерцающие островки и извивы звезд. Да, он правил мирами. Герцог издавна старался править хорошо и мудро, быть добрым монархом, но власть – тяжкое бремя, а мудрость приносит страдания. Он обнаружил, что, властвуя над чем-то, невозможно творить одно только добро, ибо нельзя созидать, не разрушая. Увы, даже он не мог волноваться о каждой жизни, каждой мечте, каждом народе каждого мира.

И раз за разом, мгновение за мгновением, одна крошечная смерть за другой – волноваться он перестал.

Нет, он не умер – только низшие существа умирают, а превыше его не было никого.

Шло время. В один прекрасный день в глубочайшем подземелье твердыни некий человек с залитым кровью лицом вперил в Герцога взгляд и сказал, что тот превратился в монстра. В следующий миг от человека не осталось ничего – если не считать краткого примечания в учебнике по истории.

Несколько дней Герцог думал об этом происшествии и думал много – и в конце концов кивнул головой.

– Предатель был прав, – молвил он. – Я превратился в монстра, в чудовище. Интересно, ставил ли кто-то себе до сих пор такую задачу?

Когда-то, давным-давно, ему случалось любить, но это было на самой заре герцогства. Теперь же, в сумерках мира, когда наслаждения предлагали себя без оглядки (но то, что не стоит усилий, мы не умеем ценить), а нужды разбираться с престолонаследием не было никакой (ибо самая мысль о том, что герцогство однажды унаследует кто-то еще, граничила с богохульством), все возлюбленные остались в далеком прошлом, а с ними и все подвиги. Мир больше не бросал Герцогу вызов, и он чувствовал, что спит, крепко спит, пусть даже глаза его смотрят вдаль, а уста произносят слова, – и ничто не способно его пробудить.

Следующий день после того, когда Герцог решил, что он чудовище, назывался Днем Странных Цветов. В этот праздник полагалось носить всякие диковинные цветы, привезенные со всех планов и изо всех миров. Сегодня все во дворце – а он занимал целый континент! – веселились, отринув печали и заботы, ибо так велела традиция. Но Герцог не был счастлив.

– Как нам сделать вас счастливым? – спросил жук-секретарь у него на плече, готовый донести любые прихоти и причуды своего господина до сотни сотен миров. – Скажите только слово, ваша милость, и целые империи вознесутся и падут ради вашей улыбки. В небесах вспыхнут сверхновые ради вашего увеселения.

– Возможно, мне не хватает сердца, – пробормотал в ответ Герцог.

– Сотня сотен сердец будет немедленно вырвана, вырезана, вынута, ампутирована или иным образом изъята из грудных клеток десяти тысяч самых совершенных представителей человеческого рода, – сообщил жук-секретарь. – Что вы прикажете с ними сделать? Кого мне позвать – поваров, таксидермистов, хирургов или скульпторов?

– Мне нужно о чем-то заботиться, – объяснил Герцог, – о чем-то волноваться. Я хочу снова ценить жизнь. Хочу пробудиться.

Жук заскрипел и зачирикал у него на плече. Мудрость десяти тысяч миров была открыта ему, но когда господин изволит пребывать в таком настроении, что тут посоветуешь? Вот он ничего и не сказал. Зато он поделился затруднением со своими предшественниками, с прежними жуками-секретарями, писцами и скарабеями, спящими ныне в драгоценных шкатулках в сотне сотен миров, и скарабеи озабоченно засовещались между собой. К счастью, в великой беспредельности времени даже такое уже случалось раньше, а значит, был и способ справиться с проблемой.

Давно забытый протокол родом из самого утра вселенной был запущен в действие.

Герцог как раз отправлял последний обряд Дня Странных Цветов – без малейшего выражения на тонком белом лице; человек, видящий мир как он есть и не ставящий увиденное ни во что, – когда крошечное крылатое создание выпорхнуло вдруг из цветка, где пряталось до сих пор.

– Ваша милость, – прошептало оно, – моя госпожа нуждается в вас. Умоляю! Вы – наша единственная надежда!

– Твоя госпожа?

– Это существо из Запределья, – прострекотал жук у него на плече. – Из тех мест, где не признают герцогского владычества; из краев, простирающихся между жизнью и смертью, между бытием и небытием. Должно быть, она пряталась в привезенной из-за границ орхидее. Эти слова – ловушка или западня. Я немедленно уничтожу ее!

– Нет, – приказал Герцог. – Оставь-ка ее в покое.

И он сделал нечто невиданное, чего не случалось долгие годы – погладил жука по спинке своим тонким белым пальцем. Зеленые глаза насекомого потемнели, стрекот затих, и жук погрузился в молчание.

Страницы: «« « ... 2021222324252627 » ... »»