Лучшие рассказы Гейман Нил
– Я вообще-то не в Кройдоне живу, – сказал я. – Тоже не местный. – Может, она из Америки, подумал я. Странно она разговаривает. Вообще ничего не понятно.
– Как скажешь, – согласилась она, – все мы не местные. – Она прикрыла шестипалую руку другой рукой, будто прятала. – Я ожидала, что это место будет больше, чище и красочнее. Но оно все равно уникально.
Она зевнула, прикрыв рот правой рукой, и тут же вернула ее на место.
– Я устала путешествовать – порой мне хочется, чтобы это закончилось. Я увидела их на улице в Рио, на карнавале – золотых, очень высоких, с фасеточными глазами и крыльями, – и в восторге чуть было не побежала навстречу, но потом поняла, что это всего лишь люди в костюмах. Я спросила у Холы Кольт: «Почему они так стараются быть похожими на нас?» И она мне ответила: «Потому что они ненавидят себя, свою розовость, и коричневость, и низкорослость». Вот что я чувствую – а ведь я еще не успела вырасти. Как будто это мир детей или эльфов. – Она улыбнулась и добавила: – Хорошо, что никто из них не может видеть Холу Кольт.
– Э, – сказал я. – Потанцуем?
Она тотчас покачала головой:
– Это запрещено. Мне нельзя делать то, что может нанести вред собственности. Я принадлежу Уэйне.
– Тогда, может, выпьешь чего?
– Воды, – ответила она.
Я смотался на кухню, налил себе еще колы, наполнил чашку водой из-под крана. Из кухни обратно в коридор, оттуда в зимний сад – но там уже никого не было.
Минуту я гадал, куда она подевалась, – наверное, пошла в туалет, – и, может, она все-таки передумает насчет танцев. Потом я заглянул в гостиную. Людей прибавилось. Танцующих девушек стало больше, появилось несколько незнакомых парней явно постарше нас с Виком. Все соблюдали дистанцию, кроме Вика и Стеллы, – он держал ее за руку, а когда песня закончилась, небрежно приобнял за талию – почти собственнически, чтоб никто не покушался.
Я все думал, куда делась девчонка из оранжереи: на первом этаже ее не было. Может, наверх ушла.
Затем я перебрался в комнату напротив той, где танцевали, и сел на диван. Там уже сидела нервная девушка с темными волосами и короткой стрижкой, торчавшей ежиком.
Говори! – рявкнул внутренний голос.
– Э-э… у меня тут вода пропадает, – выпалил я. – Не хочешь?
Она кивнула и очень осторожно, словно не доверяла ни своим рукам, ни глазам, приняла у меня чашку.
– Мне нравится туризм, – сказала она, неуверенно улыбаясь. Между передними зубами у нее была дырка; девчонка цедила воду, как взрослые пьют дорогое вино. – В прошлый раз мы летали на Солнце, плавали в солнечных морях вместе с китами. Мы слушали их истории, и мерзли в холоде фотосферы, и ныряли вниз, где глубинное тепло согревало нас и ободряло. Я хотела вернуться. На этот раз я действительно хотела вернуться. Слишком многого не видела. Но мы пришли в этот мир. Тебе нравится?
– Что?
Она неопределенно обвела рукой комнату: диван, кресла, шторы, неработающий газовый камин.
– Ну да, ничего так.
– Я говорила им, что не хочу посещать этот мир, – продолжала она. – Мой родитель-наставник не послушал. Сказал, что мне нужно еще многому научиться. А я ответила: «Я еще больше узнаю на Солнце. Или в межзвездном пространстве. Джесса плетет паутину среди галактик. Я тоже хочу». Но он не слушал, и я пришла в этот мир. Родитель-наставник поглотил меня, и вот я здесь, заключенная в разлагающийся кулек мяса на известковом каркасе. Едва воплотившись, я ощутила, как внутри что-то такое… бьется, пульсирует и хлюпает. Раньше мне никогда не приходилось вибрировать голосовыми связками, выталкивая воздух из легких, и я сказала родителю-наставнику, что хочу умереть, а он согласился, что это неизбежная стратегия выхода из этого мира.
Она постоянно перебирала черные четки, обвивавшие ее запястье.
– Но в этой плоти есть какое-то знание, – сказала она, – и я намерена им овладеть.
Мы сидели почти в середине дивана. Я решил обнять ее за плечи, но так… как бы случайно. Просто забросить руку на спинку дивана, а потом незаметно, по миллиметру, спускать, пока не коснусь плеча.
Она продолжала:
– Эта жидкость в глазах, от которой весь мир расплывается. Мне никто не объяснил, и я ее не понимаю. Я касалась складок Шепота, я летала с сияющими тахион-лебедями и все равно не понимаю.
Не сказать, что она была самой красивой девушкой в этом доме, но она была милой, ну и, так или иначе, девушкой. Едва дыша, я чуть сдвинул руку вниз и коснулся ее спины. Девушка промолчала.
Но тут из коридора меня окликнул Вик. Он стоял в дверях, обнимая Стеллу, и махал мне. Я покачал головой – мол, у меня тут кое-что наклевывается, но он все равно меня звал, и мне пришлось встать и подойти к двери.
– Ну чего?
– Это… В общем, вечеринка… – будто извиняясь, начал Вик. – Короче, это не та вечеринка. Мы со Стеллой все выяснили. Она вроде как объяснила. Мы ошиблись домом.
– Господи. И что теперь? Нам уйти?
Стелла покачала головой. Вик притянул ее к себе и нежно поцеловал в губы.
– Ведь ты рада, что мы тут появились, да, дорогая?
– Ты же знаешь, – сказала она.
Он посмотрел на меня и улыбнулся своей фирменной белозубой улыбкой, шельмовской и совершенно очаровательной – чуток Ловкого Плута [76], чуток Прекрасного принца.
– Не переживай. Все равно они все нездешние. Это вроде поездки по обмену, сечешь? Как мы в Германии.
– Да?
– Эйн. Тебе нужно с ними общаться. А «общаться» означает, что надо еще и слушать. Понятно?
– Я говорю. Уже с парочкой поговорил.
– И как успехи?
– Все было отлично, пока ты меня не позвал.
– Ну извини. Просто хотел ввести тебя в курс дела. Все нормально.
Он похлопал меня по плечу и ушел со Стеллой. Потом они оба отправились наверх.
Не поймите меня неправильно, в этом полумраке все девушки были прекрасны; у всех были такие красивые лица, но, что гораздо важнее, в них было какое-то волшебное своеобразие, легкая асимметрия, некая странность или человечность, которые отличают истинную красоту от холодной безупречности манекена. Стелла, конечно, была красивее всех, но она, разумеется, досталась Вику: они уже наверху, и так будет всегда.
Когда я вернулся в комнату, какие-то люди уже сидели на диване и болтали с щербатой девчонкой. Кто-то рассказал анекдот, и все рассмеялись. К ней теперь пришлось бы пробиваться с боем, однако мой уход не особенно ее огорчил, она явно меня не ждала, и я вернулся в гостиную. Мельком глянув на танцующих, я удивился, откуда играет музыка: не видать ни проигрывателя, ни колонок.
И я снова пошел на кухню.
Кухни на вечеринках – вещь незаменимая. Чтобы зайти туда, не надо выдумывать поводов, и еще большой плюс: на этой вечеринке я не замечал признаков ничьих мамаш. Обследовав батарею бутылок и банок на кухонном столе, я нацедил себе полдюйма «Перно» и до краев разбавил его кока-колой. Бросил в стакан пару кубиков льда и сделал глоток, наслаждаясь кондитерским вкусом.
– Что пьешь? – спросил девичий голосок.
– «Перно», – ответил я. – На вкус как анисовое драже, только со спиртом. – Я не стал говорить, что попробовал это лишь потому, что слышал, как кто-то из толпы просил «Перно» на концертном альбоме «Велвет Андерграунд» [77].
– А мне можно?
Я смешал еще один коктейль и отдал девушке, обладательнице медно-каштановых волос, завитых в мелкие кудряшки. Сейчас такие прически уже не носят, но тогда они встречались на каждом шагу.
– Как тебя зовут? – спросил я.
– Триолет.
– Красивое имя, – сказал я, хотя далеко не был в этом уверен. А вот девушка точно была красивой.
– Это такой вид стихов, – гордо ответила она. – Как я.
– Так ты, что ли, стихотворение?
Она улыбнулась и опустила глаза, может быть, даже застенчиво. У нее был почти античный профиль: идеальный греческий нос сливался в одну линию со лбом. В прошлом году мы в школе ставили «Антигону». Я играл гонца, который приносит Креонту весть о смерти Антигоны. У нас были полумаски с точно такими же носами. На кухне, вспомнив пьесу и глядя на девушку, я думал о женщинах из комиксов Барри Смита про Конана-варвара [78]. Через пять лет я бы вспомнил прерафаэлитов, Джейн Моррис и Лиззи Сиддал [79]. Но тогда мне было всего пятнадцать.
– Ты стихотворение? – переспросил я.
Она прикусила верхнюю губу.
– Если угодно. Я стихотворение, я ритм, я погибшая раса, чей мир поглотило море.
– Это, наверное, трудно: быть тремя вещами одновременно?
– Как тебя зовут?
– Эйн.
– Значит, ты Эйн, – сказала она. – Ты существо мужского пола. И ты двуногий. Тебе трудно быть тремя сущностями одновременно?
– Но это же не разные вещи. То есть не взаимоисключающие. – Я читал это слово много раз, но прежде никогда не произносил вслух и ударение поставил не туда. Взаимоисключающие.
На ней было платье из тонкой шелковистой ткани. Глаза бледно-зеленые – такой оттенок сейчас навел бы на мысли о контактных линзах; но то было тридцать лет назад – тогда все было по-другому. Помнится, я думал о Вике и Стелле, уединившихся наверху. «Сейчас, – думал я, – они уже наверняка завалились в спальню». И завидовал Вику, как ненормальный.
И все же я разговаривал с девушкой, и пускай мы оба несли полную ахинею, и пускай на самом деле ее, может, звали не Триолет (детям моего поколения еще не давали хипповских имен: всем Радугам, Солнышкам и Лунам было тогда лет по шесть-семь-восемь).
– Мы знали, что конец близок, – продолжала она, – и все вложили в стихотворение, чтобы поведать Вселенной, кем мы были и зачем пришли в этот мир, что мы говорили и делали, о чем думали и мечтали, к чему стремились. Мы вплели свои сны в ткань слов и скроили слова так, чтобы они жили вечно, незабвенно. Потом мы превратили стихотворение в поток, сокрытый в сердце звезды, чтобы она им сияла, пульсируя, и взрываясь, и темнея в электромагнитном спектре, пока не придет время, когда в далеком звездном скоплении, на расстоянии в тысячу солнечных систем этот ритм расшифруют и он опять станет стихотворением.
– И что было дальше?
Она посмотрела на меня, как будто сквозь свою полумаску Антигоны, но бледно-зеленые глаза ее словно были частью маски – глубже, но тоже частью.
– Нельзя услышать стихотворение и не измениться, – сказала она. – Его услышали, и оно их колонизировало. Завладело ими, заселило их, его ритм влился в их мысли, его образами навсегда преображены их метафоры, его строфы, мироощущение, вдохновение стали их жизнью. Их дети рождались со стихотворением в крови, а уже очень скоро, как всегда и бывает, дети перестали рождаться совсем. В них больше не было необходимости. Осталось только стихотворение, что обрело плоть, двигалось, распространяя себя по просторам знаемого.
Я придвинулся к ней и почувствовал, как наши ноги соприкоснулись. Она вроде бы не возражала, даже положила руку мне на локоть, эдак ласково, и лицо мое расплылось в улыбке.
– Есть места, где нам рады, – говорила Триолет, – а где-то нас полагают ядовитыми сорняками или болезнью, которую надо немедленно изолировать и уничтожить. Но где кончается зараза и начинается искусство?
– Не знаю, – ответил я, по-прежнему улыбаясь. Из гостиной доносился гулкий ритм незнакомой музыки.
Она наклонилась ко мне и… наверное, это был поцелуй… Наверное. В общем, она прижала свои губы к моим и, удовлетворенная, отодвинулась, словно поставила на мне свое клеймо.
– Хочешь послушать? – спросила она, и я кивнул, не понимая, что мне предлагают, но уверенный, что хочу всего, что она пожелает мне предложить.
Она зашептала мне на ухо. Странная штука эта поэзия – ее угадываешь, даже если не знаешь языка. Слушая Гомера в оригинале и не понимая ни слова, все равно чувствуешь, что это поэзия. Я слышал стихи на польском, стихи инуитов, и понимал, что это, не понимая. Таков был ее шепот. Я не знал языка, но ее слова, совершенные слова пронизывали меня, и в воображении рисовались хрустальные и брильянтовые башни, и люди с глазами наибледнейшей зелени; и в каждой строчке я чуял неумолимое, неотвратимое наступление океана.
Наверное, я поцеловал ее по-настоящему. Не помню. Знаю только, что хотел поцеловать.
А потом Вик потряс меня за плечо.
– Пойдем отсюда! – кричал он. – Скорее! Пошли!
Мои мысли медленно возвращались из далекого далека.
– Идиот! Скорее. Уходим! – кричал он, ругая меня последними словами. В его голосе звенела ярость.
Впервые за вечер я узнал песню в гостиной. Печальный плач саксофона, за ним каскад чистых аккордов, мужской голос обрывками запел про сыновей немой эпохи [80]. Мне хотелось остаться и дослушать песню.
– Я не закончила, – сказала Триолет. – Он меня еще не дослушал.
– Извини, дорогуша, – отрезал Вик, и он больше не улыбался. – Как-нибудь в другой раз. – Он схватил меня за локоть, вывернул, дернул, поволок вон из комнаты. Я не сопротивлялся. Я знал по опыту, что если ему что-то втемяшится, лучше не возражать – а то можно и схлопотать по роже. Не всегда – только если он зол или расстроен, а сейчас он был зол.
Мы очутились в прихожей. Вик потянул на себя входную дверь, и я оглянулся в последний раз, надеясь увидеть Триолет в дверях кухни, но там было пусто. Зато я увидел Стеллу, стоявшую на верхушке лестницы. Стелла смотрела на Вика, и я увидел ее лицо.
Это было тридцать лет назад. С тех пор я многое забыл и забуду еще больше, а в конечном итоге забуду все, но если я и верю в жизнь после смерти, то эта моя вера живет не в псалмах и гимнах, но вот лишь в чем: я не верю, что когда-нибудь смогу забыть эту секунду и лицо Стеллы, смотревшей на убегающего от нее Вика. Даже в смерти своей я буду это помнить.
Ее одежда была в беспорядке, косметика на лице размазалась, а глаза…
Не злите Вселенную. У разъяренной Вселенной наверняка будут точно такие же глаза.
Мы с Виком неслись со всех ног, прочь от вечеринки, туристов и полумрака; неслись, будто гроза наступала нам на пятки, – бешеный суматошный забег по лабиринту запутанных улочек, и мы не оглядывались, и не останавливались, пока не задохнулись совсем, а потом остановились, хрипя, не в силах бежать дальше. Нам было плохо. Я держался за стену, а Вика вырвало, вывернуло наизнанку в придорожную канаву.
Он вытер рот.
– Она не… – Он замолчал.
Потряс головой.
Потом сказал:
– Знаешь… есть вещи… Когда зашел слишком далеко. И если сделаешь еще шаг, перестанешь быть собой. Ты будешь тот, кто сделал это. Куда-то просто нельзя заходить… По-моему, сегодня со мной вот такое и случилось.
Я решил, что понимаю.
– То есть ты ее трахнул? – предположил я.
Он ударил меня кулаком в висок и ввинтил костяшки мне в кожу. Я подумал было, что сейчас придется с ним драться – и проиграть, – но Вик опустил руку и отошел, сдавленно сглатывая.
Я удивленно воззрился на него и сообразил, что он плачет: его лицо побагровело, слезы и сопли текли по щекам. Вик рыдал посреди улицы, откровенно и жалобно, как ребенок. Потом он пошел прочь, чтоб я больше не видел его лица, и его плечи вздрагивали. Я не понимал, что произошло на втором этаже, что его так напугало, – и даже не пытался строить предположения.
Один за другим зажглись уличные фонари; Вик ковылял по дороге, я плелся следом за ним, и мои ноги отбивали ритм стихотворения, которое, как ни старался, я так и не смог вспомнить и никогда не смогу повторить.
В женском роде
Любовь моя, позвольте начать это письмо, эту прелюдию к нашей встрече, самым старомодным образом, с признания: я вас люблю. Вы меня не знаете (хотя вы меня видели, улыбались мне, опускали мне в ладонь монеты), но я знаю вас (хотя и не так хорошо, как мне бы хотелось; я хочу быть рядом, когда поутру вы открываете глаза… вы видите меня… вы улыбаетесь… – чем не рай?). Поэтому я хочу объясниться сейчас, пером по бумаге, и объявляю вам снова: я люблю вас.
Я пишу это на английском – вашем родном языке, на котором тоже имею счастье изъясняться. Мой английский достаточно хорош. Несколько лет назад мне случилось посетить Англию и вслед за нею Шотландию. Целое лето на Ковент-Гардене и потом еще месяц на Эдинбургском фестивале. Среди тех, кто кидал мне деньги в ящик, были мистер Кевин Спейси, актер, и мистер Джерри Спрингер, американская телезвезда, посетившая Эдинбург специально ради оперы, поставленной по событиям его жизни.
Как много раз мне приходилось откладывать это письмо – несмотря на все желание его написать, несмотря на то, что оно уже много раз написалось от начала и до конца у меня в голове. О чем же мне рассказать? О вас? Или обо мне?
Давайте сначала о вас.
Я люблю ваши волосы, длинные и огненные. В первую же нашу встречу у меня промелькнула мысль: наверняка вы танцуете! И воистину ваше тело создано для танца: ноги, осанка, позы, посадка головы. О том, что вы не отсюда, мне сказала ваша улыбка – еще до того, как слуха коснулся голос. В моей родной стране улыбаются вспышками, будто солнце вдруг выглядывает, озаряя поля, и тут же прячется обратно за тучу – увы, слишком быстро. Улыбки у нас редки и дороги. Но вы – вы улыбались постоянно, будто все, что вы видели, доставляло живейшую радость. И вы улыбнулись, когда увидали меня, – даже шире, чем обычно. Вы улыбнулись, и меня не стало, будто дитя заблудилось в лесу и больше никогда не найдет дороги домой.Еще в молодые годы до меня дошло, что глаза выдают слишком многое. Некоторые представители моей профессии носят темные очки или даже маски на все лицо (этих я презираю и жестоко над ними смеюсь – какие, право, жалкие дилетанты!). Что такого хорошего в маске? Мой вариант – театральные контактные линзы, купленные на одном американском веб-сайте за без малого пять сотен евро; они покрывают весь глаз. Разумеется, они темно-серые и выглядят как камень. Конечно, они неоднократно окупились и принесли мне в итоге куда больше потраченной суммы. Учитывая мою профессию, вы можете решить, что денег у меня нет, однако это не так. О, я даже предвкушаю, как вы удивитесь, когда узнаете, как много мне удалось скопить. Нужды мои не так уж велики, а заработки всегда были недурны.
За исключением, конечно, плохой погоды.
Но иногда даже дождь не мешает. Когда у нас льет, другие – как вы, наверное, заметили, любовь моя, – сразу же вытаскивают зонтики, ищут укрытия, куда-то бегут. Я же остаюсь на месте – всегда. Я жду, сохраняя полную неподвижность. Это лишь добавляет представлению убедительности.
Да, это самое настоящее представление – как в те давние времена, когда мне доводилось играть в театре или ассистировать фокусникам или даже танцевать. (Вот почему я сразу же узнаю тела танцовщиков.) Аудитория всегда виделась мне состоящей из отдельных личностей. Таково восприятие всех актеров и танцоров, за исключением близоруких, для которых зрительный зал расплывается в сплошное пятно. У меня зрение превосходное, даже несмотря на контактные линзы.
– Видели того усатого мужчину в третьем ряду? – говорили, бывало, мы. – Он все время кидает на Мину похотливые взгляды!
А Мину нам и отвечает:
– Это все хорошо, зато женщина у прохода, которая выглядит точь-в-точь как германский канцлер, изо всех сил старается не уснуть!
Если кто-то один уснет, можно потерять весь зал. Вот и приходится целый вечер играть для одной-единственной дамы, которая только о том и мечтает, чтобы немножко вздремнуть.
Во вторую нашу встречу вы встали так близко, что до меня донесся аромат вашего шампуня. Это были цветы и фрукты. Для меня Америка – это целый континент, пахнущий цветами и фруктами. Вы разговаривали с каким-то молодым человеком из университета. Вы жаловались на то, как труден наш язык для американца.
– Я понимаю, что дает пол мужчине и женщине, – говорили вы, – но как так получается, что стул мужского рода, а голубка – женского? Почему статуя должна непременно иметь женское окончание?
Тот молодой человек, он рассмеялся и ткнул пальцем прямо в меня. Но если начистоту: вот вы идете через площадь, и что вы можете обо мне сказать? Ничего. Одеяния – старый мрамор, выветренный, в потеках от воды и лишайниках. Кожа – гранит. Пока не двигаюсь – я сплошь камень и старая бронза; и я не двинусь, пока не захочу. Я просто стою.
Некоторые ждут долго-долго, даже под дождем – в надежде, что я что-нибудь сделаю. Они не понимают, что я такое, и их это беспокоит; о, с каким облегчением они бы уверили себя, что я – живая плоть, а не мертвый камень. Неопределенность – вот что тревожит людей, вот что ловит их в западню страха, будто мышку в мышеловку.
Но я, кажется, слишком много пишу о себе, хотя и понимаю, что это не только любовное послание, но и ритуал знакомства. Давайте я буду писать о вас.
О вашей улыбке. О ваших глазах – таких зеленых. (Истинного цвета моих вы не знаете, но я вам скажу – они карие.) Вы любите классику, но у вас в айподе есть и «АББА», и Кид Локо. Вы не пользуетесь духами. Белье у вас по большей части стираное и удобное, хотя есть и комплект из красного кружева, который вы надеваете по особым случаям.
Люди видят меня на площади, но на самом деле глаз ловит только движущийся объект. Мне удалось довести до совершенства искусство мелких движений – настолько мелких, что не всякий прохожий сумеет сказать, действительно ли он что-то видел или нет. Что, да? Неужели? Слишком часто люди попросту не замечают то, что не движется. Глаза вроде бы и смотрят, да не видят – на самом деле они выбрасывают увиденное из головы. Обликом я вроде бы человек, ан нет. И вот чтобы они меня видели, чтобы глядели на меня, чтобы их глаза не скользили прочь или мимо, мне приходится совершать мельчайшие движения, тем самым ловя их взгляд, не давая ему утечь. Вот тогда они меня действительно видят – правда, не всегда понимают, что это было.
Вы представляетесь мне кодом, который нужно взломать, загадкой, которую я тщусь разгадать. Или тогда уж картинкой-головоломкой, если сложить одно с другим. Я иду сквозь вашу жизнь и одновременно пребываю в неподвижности на самом краю собственной. Мои жесты – точные, статуарные – до сей поры слишком часто понимались неправильно. Я вас желаю. И не сомневаюсь в этом.
У вас есть младшая сестра, а у нее – аккаунты на Майспейсе и на Фейсбуке. Мы иногда общаемся по мессенджеру. Люди, как правило, уверены, что средневековая статуя живет исключительно у себя, в пятнадцатом веке. Это не совсем так. У меня есть и комната, и лэптоп. Мой компьютер запаролен – я предпочитаю безопасное проникновение. Ваш пароль – ваше имя. Это не слишком надежно. Кто угодно может прочесть вашу почту, полюбоваться на фотографии, восстановить круг интересов по журналу браузера. Заинтересованный – и неравнодушный! – читатель может часами строить карту вашей жизни, сводя лица на фотографиях с именами в имейлах. Не так уж трудно реконструировать жизнь по компьютеру – или по тем же сообщениям в телефоне. Не труднее, чем решить кроссворд.
Я помню тот миг, когда мне хватило духу признаться себе: да, проходя через площадь, вы действительно смотрели на меня – и только на меня! Вы останавливались. Вы любовались мной. Один раз вы видели, как я двигаюсь (специально для смотревшего на меня ребенка), и сказали шедшей рядом женщине (достаточно громко, чтобы вас услышали), что я, должно быть, – настоящая статуя. Принимаю это как величайший комплимент. Конечно, я знаю множество разных стилей движения: я умею двигаться, как заводной механизм, серией мелких рывков, будто заикаясь. Умею дать робота. Могу показать статую, внезапно ожившую после сотен лет каменной жизни.
Много раз мне случалось слышать, как вы говорите о красоте этого города. Как, сидя в витражной бонбоньерке какой-нибудь старой церкви, вы словно оказываетесь в волшебном калейдоскопе из настоящих сверкающих самоцветов – или в самом сердце солнца. А еще, я знаю, вас очень заботит болезнь матушки.
На последних курсах вы подвизались поваром в ресторане, и с тех пор кончики ваших пальцев покрыты сеткой шрамиков от тысяч ножевых порезов.
Я вас люблю, и именно эта любовь вселяет в меня желание знать о вас все. Чем больше я знаю, тем ближе к вам я себя ощущаю. Вы должны были приехать сюда, в мою страну, с молодым человеком, но он разбил вам сердце… – но вы все-таки приехали (назло ему, почему бы и нет?) и вы все-таки улыбались. Я закрываю глаза и вижу вашу улыбку. Да, я закрываю глаза и вижу, как вы широким шагом летите через мою площадь в облаках голубей. В этой стране женщины так не ходят. Они двигаются несмело, даже робко – если только они не танцовщицы. А еще, когда вы спите, у вас трепещут ресницы… Я вижу, как ваша щека касается подушки… Я вижу ваши сны…
А вот мне снятся драконы. Еще в детстве, дома, мне говорили, что под старым городом живет дракон. Мне представлялось, как он вьется, пдобно черному дыму, под дворцами и храмами, заполняя расселины между погребами, бестелесный, но вездесущий. Так я представляю себе дракона – и точно так же вижу прошлое. Как черного дракона из дыма. Когда я работаю, дракон проглатывает меня, и я становлюсь частью прошлого. Мне, если по правде, семьсот лет. Короли рождаются и умирают. Целые армии приходят и растворяются среди местных жителей или же возвращаются домой, оставляя по себе руины, вдов и бастардов, – но статуи остаются. И дымный дракон вместе с ними, и прошлое.
Я говорю вам все это, а ведь статуя, которой я подражаю, даже не из этого города. Она стоит перед одной церковью в Южной Италии. Ее там считают не то сестрой Иоанна Крестителя, не то местным помещиком, сделавшим храму щедрое пожертвование в честь избавления от чумы, не то даже ангелом смерти.
Мое воображение рисовало вас, любовь моя, в такой же совершенной чистоте, что свойственна и мне, как вдруг в один прекрасный день мне довелось обнаружить ваши красные кружевные трусики на самом дне корзины для белья, а тщательное изучение улики убедило, что предыдущим вечером добродетель вам, без сомнения, изменила. Только вы знаете, с кем, ибо вы не касались происшествия ни в письмах домой, ни в своем интернет-дневнике.
Как-то маленькая девочка поглядела на меня и, обращаясь к матери, спросила:
– Почему она так несчастна?
(Я, разумеется, перевожу для вас на английский. Дитя говорило о статуе и потому снабдило меня местоимением женского рода.)
– Почему ты думаешь, что она несчастна? – спросила мать.
– А зачем еще люди стали бы обращаться в статуи?
Мать улыбнулась:
– Возможно, она несчастна в любви.
В любви? О нет. Готовность ждать, пока все не сложится верно, единственно правильным способом, – вот в чем причина.
Время… Время есть всегда. Вот чему научила меня бытность статуей, вот каков ее дар. Уточню: лишь один из даров.
Вы шли мимо меня, поднимали глаза и улыбались… А в другие разы вы шли мимо меня и едва замечали – как любой другой предмет, как пустое место. Просто удивительно, как мало внимания вы – да и любой другой человек – уделяете тому, что совершенно неподвижно. Вы проснулись посреди ночи, встали, пошли в маленький туалет своих апартаментов, помочились, вернулись в кровать и мирно уснули. Вы бы все равно не заметили то, что не движется, правда? Что скрыто в тени…
Будь это возможно, бумагой для письма вам стало бы само мое тело. Мысль смешать с чернилами кровь или слюну приходила мне в голову – но нет, зачем? Есть еще такое понятие – «переигрывать», но что поделать, если большая любовь требует широких жестов? У меня нет привычки к широким жестам – скорее уж к узким, к мельчайшим. Один маленький мальчик, помнится, истошно орал – ему хватило одной моей улыбки. Просто он как раз успел себя убедить, что я – мраморная статуя. Именно такие, маленькие, жесты и остаются в памяти навсегда.
Я люблю вас, желаю вас, я в вас нуждаюсь. Я принадлежу вам, так же как вы – мне. Вот оно, мое признание в любви.
Надеюсь, что вскоре вы сможете сами в этом убедиться. И мы больше никогда не расстанемся. Через мгновение вы положите письмо на стол и обернетесь. Я – с вами, даже теперь, в этой старой квартирке, где все стены в персидских коврах.
Вы слишком часто ходили мимо меня.
Довольно.
Я здесь, с вами – сейчас.
Когда вы положите письмо… когда повернетесь и окинете взглядом старую комнату – с облегчением, с радостью или, возможно, с ужасом…
…тогда я пошевелюсь – одно-единственное маленькое движение. И вы, наконец, увидите меня.
Оранжевый
Ответы третьего лица на письменный опросный лист дознавателя
Только для личного пользования
1. Джемайма Глорфиндель Петула Рэмси.
2. Девятого июня, семнадцать.
3. Последние пять лет. До этого мы жили в Глазго (Шотландия). Еще раньше – в Кардиффе (Уэльс).
4. Не знаю. Думаю, сейчас он занимается изданием журналов. Он с нами больше не общается. Развод прошел очень тяжело, мама все время была на взводе, так как ей пришлось выплатить ему много денег. Что лично мне кажется несколько неправильным. Хотя, может быть, оно того стоило – просто ради того, чтобы от него избавиться.
5. Изобретательство и предпринимательство. Она изобрела «Сытую булку»™ и основала сеть с таким же названием. Я любила их, когда была маленькой, но со временем, знаете ли, устаешь даже от сытых булочек, особенно когда их тебе дают на завтрак, обед и ужин. Мама держала нас за подопытных кроликов. Рождественская-Сытая-Булочка-Полный-Обед-с-Индейкой – вот где был самый ужас. Но лет пять назад она продала свою долю в «Сытой булке» и переключилась на «Мамины Разноцветные Пузыри» (пока еще не ™).
6. Двое. Моя сестра Нерисса, которой было пятнадцать, и брат, Придери, ему двенадцать.
7. Несколько раз в день.
8. Нет.
9. По Интернету. Может быть, на eBay.
10. Она покупала краски и пигменты по всему свету – с тех самых пор, как решила, будто мир спит и видит ее разноцветные Светящиеся Пузыри. Такие, которые можно пускать на основе специальной пузырчатой смеси.
11. Это не совсем лаборатория. Ну да, она ее так называет, но на самом деле это просто гараж. Она взяла кое-какие деньги из «Сытой булки»™ и переоборудовала его, так что да, там были раковины, ванны, бунзеновские горелки и всякое такое. Кафельные стены и пол, конечно, чтобы проще было мыть.
12. Не знаю. Нерисса раньше была совершенно нормальной. Когда ей стукнуло тринадцать, она принялась читать всякие журналы и клеить на стены картинки этих тупых девиц с сиськами, типа Бритни Спирс и т. д. Мне жаль, если это попадется на глаза какому-нибудь фанату Бритни, но я такого просто не понимаю. Вся эта оранжевая фигня началась только в прошлом году.
13. Крем-автозагар. К ней вообще нельзя было подойти, когда она его наносила. И она никогда не давала ему как следует высохнуть и впитаться, так что у нас вечно простыни были в оранжевых пятнах, и дверца холодильника, и пол в ванной – словом, все. Нет, ее друзья тоже им пользовались, просто никогда не мазались в таких диких количествах. Я имею в виду, она просто купалась в нем и даже не пыталась быть хоть приблизительно человеческого цвета. Думала при этом, что выглядит круче всех. Один раз она специально пошла в солярий, но, видимо, ей не понравилось, так как больше она никогда туда не ходила.
14. Мандаринка. Мумба-юмба. Морковь. Манго. Оранжина.
15. Не слишком хорошо. Но ей, кажется, было совершенно наплевать. А чего вы хотите, эта девушка как-то сказала, что не видит никакого смысла ни в науке вообще, ни в математике в частности, и собирается стать стриптизершей, как только закончит школу. Я сказала, никто не станет платить деньги, чтобы поглазеть на нее в чем мать родила, а она сказала, откуда, мол, я знаю, а я сказала, что видела маленькие домашние видео, которые она снимала (как она сама танцует голышом) и оставила в камере, а она разоралась и говорит, а ну, давай их сейчас же сюда, а я сказала, что уже их стерла. Если честно, не думаю, что она станет новой Бетти Пейдж [81] или кем-то в таком духе. Фигура у нее совершенно квадратная, начнем с того.
16. Корь, свинка и вроде бы у Придери еще была ветрянка, когда он ездил в Мельбурн к бабушке с дедушкой.
17. В маленькой баночке. Похожей немножко на банку от джема.
18. Нет, не думаю. Во всяком случае, ничего даже отдаленно напоминающего предупреждающую этикетку. Но там был обратный адрес. Ее прислали из-за границы, с обратным адресом, написанным какими-то непонятными буквами.
19. Вы, пожалуйста, поймите, что мама пять лет покупала краски и пигменты по всему миру. И со Светящимися Пузырями штука была совсем не в том, чтобы типа вы могли выдуть цветной светящийся пузырь; нет, главное, чтобы они не лопались и не оставляли кругом пятна краски. Мама говорила, на нас вот-вот в суд подадут. В общем, нет.
20. Между Нериссой и мамой вышел скандал, они долго пытались друг друга переорать, потому что мама пришла из магазина, не купив ровным счетом ничего из Нериссиного списка – кроме шампуня. Мама сказала, что не нашла в супермаркете автозагар, но я поняла, что она просто забыла. Короче, Нерисса выбежала вон и хлопнула дверью, заперлась у себя в комнате и врубила что-то вроде Бритни Спирс на полную громкость. Я как раз была на заднем дворе, кормила троих наших котов, шиншиллу и морскую свинку Роланда, который похож на волосатую подушку, так что все пропустила.
21. На кухонном столе.
22. Когда нашла на заднем дворе пустую баночку вроде как из-под джема на следующее утро. Она лежала под Нериссиным окном. Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, что к чему.
23. Если честно, меня это не сильно взволновало. Ну, поорут еще немного. Мама достаточно быстро со всем разберется.
24. Да, это было глупо. Но не как-то феерически глупо, если вы понимаете, о чем я. Скорее, обычный нерисский идиотизм, ничего из ряда вон выходящего.
25. Что она вся светилась.
26. Что-то типа пульсирующего оранжевого.
27. Когда она принялась втирать нам, что ей будут поклоняться, как богу, каким она и была на заре времен.
28. Придери сказал, что она плавала в воздухе где-то в дюйме над землей. Но сама я этого не видела. Решила, что она выдумала себе новую роль и прикалывается.
29. На «Нериссу» она больше не откликалась. Сама себя называла Моя Таковость или Сосуд. («Пора кормить Сосуд», например.)
30. Темный шоколад. Что само по себе довольно дико, потому что в прежние времена я одна во всем доме его любила. А теперь Придери приходилось бегать за ним и таскать ей его тоннами.
31. Нет. Мы с мамой думали, что Нерисса стала еще больше собой. Еще большей чокнутой Нериссой с ее дикими фантазиями, чем всегда.
32. Той же ночью, когда начало темнеть. Под дверью пульсировал оранжевый свет. Ну, типа как от светлячка или вроде того. Или от светомузыки. Самое интересное, что я все равно его видела, даже когда закрывала глаза.
33. На следующее утро. Мы все.
34. На тот момент это было уже очевидно. Она даже внешне больше не походила на Нериссу. Выглядела какой-то смазанной. Как остаточное изображение. Я как раз подумала… О’кей. Представьте, что вы смотрите на что-нибудь очень яркое. Синего цвета. Потом закрываете глаза и видите светящееся желто-оранжевое остаточное изображение, ага? Вот так она и выглядела.
35. Они тоже не сработали.
36. Придери она разрешала выходить, за шоколадом. Нам с мамой больше не позволялось покидать дом.
37. По большей части я сидела на заднем дворе и читала книгу. А что еще мне было делать? Начала носить темные очки, и мама тоже. Оранжевый свет был слишком яркий для глаз. Кроме этого – ничего.
38. Только если мы пытались выйти или позвонить кому-нибудь. Дома была еда. И Сытые Булки в морозилке, чтоб их.
39. «Если бы ты только запретила ей намазываться этим идиотским автозагаром тогда, год назад, мы бы сейчас так не влипли!» Но это было нечестно, и потом я извинилась.
40. Когда Придери в очередной раз вернулся с темным шоколадом. Он сказал, что подошел на улице к инспектору дорожного движения и сказал, что его сестра превратилась в гигантское светящееся оранжевое пятно и контролирует наш разум. Еще он сказал, что инспектор ответил ему очень грубо.
41. Нет, у меня нет бойфренда. Он был, но я с ним порвала после того, как он пошел на концерт «Роллинг Стоунз» с моей мерзкой бывшей подругой, крашеной блондинкой, чье имя я называть не стану. К тому же «Роллинг Стоунз»! Эти престарелые козлята, скачущие по сцене и притворяющиеся, что они – прямо рок-н-ролл! Я вас умоляю. Так что нет.
42. Я бы хотела стать ветеринаром. Но если подумать, им же приходится усыплять животных, так что на самом деле я не знаю. Я хочу немного попутешествовать, прежде чем принимать какие-то решения.
43. Садовым шлангом. Мы включили воду на полную мощность, когда она ела свои шоколадки и отвлеклась, и направили на нее.
44. Только оранжевый пар и ничего больше. Мама сказала, что у нее в лаборатории есть растворители и всякое такое, если нам только удастся туда пробраться, но тут Ее Таковость принялась шипеть как ненормальная (я буквально) и типа как пригвоздила нас к полу. Нет, объяснить не могу. Я не была парализована, но и уйти тоже не могла или хоть ногой двинуть. Я просто торчала там, где она меня оставила, и все.
45. Где-то в полуметре над ковром. Она немного снижалась, когда надо было пройти через дверь – наверное, чтобы головой о притолоку не треснуться. После того случая с садовым шлангом она в свою комнату не возвращалась, осталась в гостиной и типа плавала там мрачно, вся похожая на светодиодную морковку.
46. Полное господство над миром.
47. Я все написала на клочке бумаги и отдала его Придери.
48. Он должен был его отнести. Вряд ли Ее Таковость понимала, что такое деньги.
49. Понятия не имею. Это была мамина идея, больше чем моя. Видимо, она надеялась, что растворитель как-то уберет оранжевый цвет. И нет, на тот момент большого вреда в этом никто не видел. Вряд ли что-то вообще могло сделать ситуацию еще хуже.
50. Она даже не разозлилась, как от воды из шланга. Сдается мне, ей даже понравилось. Вроде бы даже я видела, как она макает в него свои шоколадки, прежде чем съесть, но ручаться не могу, мне приходилось щуриться, чтобы хоть что-то разглядеть в этом ее оранжевом сиянии. Слишком яркое.
Читать бесплатно другие книги:
