Лучшие рассказы Гейман Нил
Поток воды с грохотом нес его по трубам – все ниже и ниже, все глубже и глубже. Маркиз сомневался, что переживет веселье – и, по правде сказать, ему было совсем невесело.
Помятый и избитый после долгой скачки по трубам, Маркиз рухнул лицом вниз на большую железную решетку, судя по всему, едва способную выдержать такой вес. Он переполз с решетки на твердый каменный пол и содрогнулся.
Секунду спустя раздался звук – совершенно не такой, какого можно было ожидать. Брат Маркиза вылетел из трубы и приземлился прямо на ноги, словно давно в этом тренировался.
– Весело, да? – улыбнулся он.
– Не особенно, – возразил Маркиз и, не удержавшись, спросил: – Ты правда только что орал «Уи-и-и-и!»?
– Конечно. А ты разве нет?
Карабас неуверенно встал на ноги.
– И как же ты себя теперь называешь? – спросил он вместо ответа.
– Все так же. Я не меняюсь.
– Перегрин? Это не твое настоящее имя, – сказал Маркиз.
– Все равно оно годится. Оно ясно обозначает мою территорию и мои намерения[103], – пояснил Перегрин. – А ты, стало быть, до сих пор прозываешься Маркизом?
– Да, потому что я, черт возьми, он и есть.
Он знал, что выглядит, как утопленник и его слова звучат не слишком убедительно. Да что там, он чувствовал себя маленьким и глупым.
– Как хочешь. Я все равно пошел. Я тебе больше не нужен. Постарайся не попадать в неприятности. Нет, не благодари.
Разумеется, именно на благодарность брат и напрашивался – и это жалило сильнее всего.
Маркиз ненавидел себя. Он не хотел этого говорить, но сказать было надо.
– Спасибо, Перегрин.
– Кстати, – вспомнил тот. – Твой плащ. На улицах поговаривают, он теперь в Пастушьей Чаще. Это все что я знаю. Так вот, совет. Я от чистого сердца – знаю, ты не любишь советы. Но плащ… попрощайся с ним. Забудь. Заведи себе новый. Честно.
– Ну, пока, – сказал Маркиз.
– Пока, – ответил Перегрин, улыбнулся и встряхнулся, будто собака, окатив все кругом водой, после чего скользнул в тень и был таков.
Маркиз де Карабас остался обтекать.
Времени у него было немного. Вскоре Слон обнаружит, что в комнате не хватает воды и мертвого тела, и отправится его искать.
Маркиз проверил карман рубашки: пакетик для сэндвичей был все еще там, а конверт внутри – цел и сух.
На мгновение он вернулся к мысли, которая донимала его с тех пор, как он ушел с базара. С какой стати юному Грибнику понадобился он, Карабас, чтобы доставить письмо прекрасной Друзилле? И что за письмо могло убедить особу из Рейвенс-корта, да еще настолько высокопоставленную, бросить придворную жизнь и полюбить кого-то из Грибного народа?
В душу ему закралось подозрение – чрезвычайно, надо сказать, некомфортное… Впрочем, его тут же вытолкали вон куда более насущные проблемы.
Можно, конечно, и спрятаться – залечь на дно на какое-то время. Так было бы даже лучше. Но как тогда быть с плащом? Маркиз отдавал себе отчет, что его только что спас – да, именно спас! – родной брат. При обычных обстоятельствах такое и вообразить было невозможно. И, разумеется, никто не мешает ему раздобыть новый плащ. Почему бы и нет? Но это будет не его плащ.
Его плащ сейчас у какого-то пастуха.
У Маркиза де Карабаса всегда имелся план. Более того, у него всегда имелся еще и запасной план. А помимо всех этих планов у него был план настоящий, о котором даже ему самому не полагалось знать – на тот случай, если первоначальный и запасной планы вдруг решат пойти прахом.
Но сейчас – как ни больно себе в этом признаваться – никакого плана у Маркиза не было. Даже нормального, скучного, очевидного плана, который можно смело выбросить, как только ситуация сделается сложной. Сейчас у него была только потребность, и она вела его – как стремление к пище, любви или безопасности вело тех, кого Маркиз считал второстепенными видами.
Да, плана у него не было. Он просто хотел получить назад свой плащ.
Маркиз де Карабас пустился в путь.
В кармане у него лежал конверт с любовным стихотворением, сам он был закутан в мокрое одеяло и вдобавок ненавидел собственного брата за то, что тот его спас.
Когда создаешь себя с чистого листа, поневоле нужен какой-то образец – что-то, к чему можно стремиться или от чего отталкиваться. Все то, чем ты хочешь быть или, наоборот, чем категорически быть не намерен.
Маркиз прекрасно знал, кем не хотел быть в детские годы: он точно не собирался становиться похожим на Перегрина. Вообще-то он ни на кого не хотел быть похожим. Он просто хотел быть элегантным, неуловимым, блистательным и, самое главное, неповторимым.
Совсем как Перегрин.
* * *
Штука в том (и об этом Маркизу рассказал беглый пастух, которому тот когда-то помог переправиться через Тайберн навстречу свободе и короткой, но счастливой жизни полкового затейника в лагере Римского Легиона, ожидавшего на том берегу приказаний, которые никогда не будут отданы), что пастухи никогда не заставляют тебя что-то делать. Нет, они просто берут твои самые естественные побуждения и желания и как следует подогревают и усиливают. И в итоге ты поступаешь совершенно естественно для себя – но именно так, как им и было нужно.
Маркиз вспомнил все это, а потом снова забыл, потому что его пугало одиночество.
До этого самого момента он и понятия не имел, как на самом деле боится одиночества, и подивился, какое счастье охватило его при виде еще нескольких путников, направлявшихся в ту же сторону, что и он.
– Рад, что ты здесь, – сообщил один из них.
– Рад, что ты здесь, – добавил другой.
– Я тоже рад, что я здесь, – отозвался Маркиз.
Куда он шел? Куда они все шли? Но как же все-таки здорово, что им оказалось по пути! Вместе оно как-то спокойнее.
– Хорошо быть вместе, – со счастливым вздохом сказала худая белая женщина.
Еще бы.
– Хорошо быть вместе, – сказал Маркиз.
– Истинно так. Хорошо быть вместе, – вставил его сосед с другой стороны.
Что-то в этой личности показалось ему знакомым. У него были громадные уши, что твои веера, и нос, похожий на толстую серо-зеленую змею. Маркиз даже задумался, не встречались ли они раньше, и попытался припомнить, где именно, но тут его легонько постучал по плечу человек с большим посохом. На конце посоха был крюк.
– Мы же не хотим сбиться с ноги, правда? – рассудительно заметил он, и Маркиз подумал: «Конечно, нет», – и наддал, и снова попал с ними в ногу.
– Вот и хорошо. С ноги собьешься, в себя не вернешься, – одобрил человек с посохом и пошел дальше.
– С ноги собьешься, в себя не вернешься, – повторил Маркиз вслух, поражаясь, как он умудрился проморгать такую очевидную, такую основополагающую истину. И только крошечная часть его сознания скептически, но откуда-то издалека поинтересовалась, что же все это значит.
Они пришли туда, куда шли, и это было так хорошо – находиться среди друзей!
Время в этом месте шло как-то странно, но вскоре Маркизу и его другу с серо-зеленой физиономией и длинным носом дали работу – самую настоящую, всамделишную работу, и состояла она в следующем: они избавлялись от тех членов стада, которые больше не могли ни шевелиться, ни приносить пользу. Они забирали на переработку последнее из того, что могло пригодиться, – шерсть и сало, а останки тащили к яме и сбрасывали туда. Смены были долгие и утомительные, а работа – грязная, но Маркиз и его напарник делали ее вместе и отлично шагали в ногу.
Уже несколько дней они трудились в паре и страшно гордились собой, когда Маркиз вдруг заметил нечто необычное и, прямо скажем, раздражающее. Объявился кто-то новый – и пытался теперь привлечь его внимание.
– Я следил за тобой, – прошептал незнакомец. – Знаю, ты этого не хотел, но нужда заставила.
Маркиз не понял, о чем тот толкует.
– У меня есть план побега, но сначала нужно тебя разбудить, – сообщил незнакомец. – Пожалуйста, давай, просыпайся.
Маркиз вовсе не спал. Он снова подумал, что не понимает, что там несет этот чужак. Почему он решил, будто Маркиз спит? Он бы возразил что-нибудь, но ему надо было работать. Он размышлял над этим, свежуя очередного бывшего члена стада, пока не пришел к выводу, что ему все-таки есть что сказать. Есть как объяснить, почему этот человек так его раздражает.
– Работать – хорошо, – заявил Маркиз.
Его друг, тот, что с длинным гибким носом и большими ушами, кивнул в ответ.
Они продолжили работать. Его друг подтащил к яме останки нескольких бывших членов стада и швырнул вниз. Яма была преглубокая.
Маркиз попробовал не обращать внимания на чужака, который теперь торчал прямо у него за спиной. Он немало расстроился, когда что-то закрыло ему рот, а руки стянуло за спину и связало вместе. Он не очень понимал, что ему теперь делать; его охватило неприятное чувство, что он сбился с ноги и потерял стадо. Маркиз уже собрался пожаловаться, позвать друга на помощь, но его губы оказались плотно прижаты друг к другу, так что наружу вырывались только какие-то совсем бесполезные звуки.
– Это я, – настойчиво зашептал позади него голос. – Перегрин, твой брат. Тебя поймали пастухи. Нужно срочно тебя отсюда вытаскивать. – И добавил: – Ой-ой.
Послышался звук, будто кто-то лаял. Он приближался: тонкий визг, вдруг обратившийся в победоносный вой, на который тотчас отозвались другие такие же – со всех сторон.
– Где брат твой? – рявкнул голос.
Другой голос – низкий, слоновый – в ответ пробурчал:
– Он пошел туда. С тем, другим.
– С другим?
Маркиз искренне надеялся, что они сейчас придут за ним, найдут и все уладят. С ним явно случилась какая-то ошибка. Он хотел идти в ногу со стадом, а сейчас он шел не в ногу – несчастная невольная жертва. И он хотел работать.
– Лудовы Врата[104]! – пробормотал Перегрин.
А через мгновение их окружили люди, которые, строго говоря, не были людьми, – остролицые и одетые в шкуры. Все они о чем-то взволнованно говорили.
Они развязали Маркизу руки, но скотч на лице оставили. Он не возражал. Сказать ему было нечего.
Он уже приободрился при мысли, что все закончилось, и предвкушал, как вернется к работе. Но тут, к некоторому его удивлению, его самого, его похитителя и его друга – того, что с громадным, длинным, гибким носом – повели прочь от ямы, по каким-то мосткам и дальше, в крошечные, похожие на соты комнатки, в каждой из которых усердно тянули лямку люди – все как один в ногу.
Вверх по узкой лестнице. Один из конвоиров, облаченный в грубо выделанные шкуры, поскребся в дверь. Голос сказал: «Войдите!» – и по спине Маркиза пробежала чуть ли не любовная дрожь. Этот голос! Он принадлежал тому, кого Маркиз всю свою жизнь мечтал порадовать и ублажить. (Всю свою жизнь. Всю эту… неделю? Две?)
– Заблудший агнец, – сообщил конвоир. – И укравший его хищник. И брат по стаду.
Комната оказалась велика и увешана картинами: по большей части пейзажи, потемневшие от времени, дыма и пыли.
– Почему? – спросил человек, сидевший за столом в глубине комнаты; он к ним даже не обернулся. – Почему ты беспокоишь меня с этим вздором?
– Потому что, – Маркиз узнал по голосу своего неудавшегося похитителя, – ты сам приказал: если меня еще раз заметят в пределах Шепердс-Буш, то приведут к тебе, чтобы ты лично мог со мной покончить.
Человек отодвинул кресло, встал и направился к ним. На него упал свет. Деревянный посох с крюком стоял, прислоненный к стене, и он взял его, проходя мимо. Несколько долгих мгновений его взгляд был прикован к ним.
– Перегрин? – молвил он наконец, и Маркиз снова задрожал от звука его голоса. – Я слышал, ты отправился на покой. Стал монахом или что-то вроде того. Я даже мечтать не мог, что ты дерзнешь вернуться.
Что-то очень большое заполняло голову Маркиза – что-то вторгалось в его сердце и разум. Что-то гигантское, его почти можно было потрогать.
Пастух протянул руку и сорвал скотч с его рта. Маркиз знал, что должен ужасно этому обрадоваться, должен быть вне себя от счастья, что этот человек обратил на него внимание…
– Ах, вон оно что. Ну, кто бы мог подумать?
Голос пастуха был так глубок и звучен.
– Он уже здесь. И уже один из наших? Маркиз де Карабас. А знаешь, Перегрин, я предвкушал, как вырву тебе язык, как раздроблю пальцы и заставлю тебя на это смотреть. Но только представь себе, насколько приятнее будет, если последним, что ты увидишь в жизни, будет твой собственный брат, один из нашего стада, в роли орудия твоей судьбы.
Нечто невероятное заполнило голову Маркиза.
Пастух – с песочно-седыми волосами и выражением вселенской скуки на лице – был пухлый, хорошо откормленный и превосходно одетый. Да, плащ на нем был замечательный – хотя сидел, пожалуй, туговато. Плащ цвета мокрой улицы в полночь.
Маркиз, наконец, понял, что за огромное нечто разрослось у него в голове. То была ярость – и она пылала в нем, как лесной пожар, алым пламенем пожирая все на своем пути.
Плащ. О, какой он был элегантный, красивый, и такой близкий! Можно было протянуть руку и потрогать.
И это бесспорно был его плащ.
Маркиз де Карабас ничем не выдал, что проснулся. Это было бы ошибкой. Вместо этого он думал, и думал быстро. И то, о чем он думал, никак не относилось к этой комнате, где они очутились. У него было лишь одно преимущество над пастухом и его овчарками: он знал, что бодрствует и контролирует свои мысли, а они – нет.
Он выдвинул гипотезу, проверил ее в уме. А потом перешел к действию.
– Прошу прощения, – очень вежливо начал он, – но боюсь, мне недосуг. Можно все сделать поскорее, а? Мне давно пора заняться… кое-чем ужасно важным.
Пастух оперся на крюк. Происходящее ничуть его не волновало.
– Ты отбился от стада, Карабас, – только и сказал он.
– Судя по всему, да, – отозвался тот. – О, привет, Перегрин. Рад видеть тебя таким бодрым. И Слон здесь. Какая прелесть. Вся банда в сборе.
Тут он перевел взгляд обратно на пастуха.
– Счастлив с вами познакомиться; было так очаровательно провести немного времени в вашей команде глубоко мыслящих людей, но мне и правда пора. Важная дипломатическая миссия, видите ли. Надо доставить письмо. Сами знаете, как оно бывает.
– Братец, – встрял Перегрин, – сдается мне, ты не понимаешь, насколько серьезная сложилась ситуация.
– Уверен, эти славные люди, – прекрасно понимавший всю серьезность ситуации Маркиз, широким жестом указал на пастуха и троих его остромордых, мохнатых и овчаркообразных слуг, стоявших кругом, – позволят мне уйти, оставив вас дальше наслаждаться их обществом. Это вы им нужны – не я. А мне нужно доставить нечто необычайно важное.
– Это я еще переживу, – заметил Перегрин.
– А ну-ка помолчи, – сказал пастух, взял полоску скотча, сорванную со рта Маркиза, и заклеил рот Перегрину.
Пастух был ниже Маркиза и гораздо толще, так что великолепный плащ выглядел на нем довольно нелепо.
– Нечто необычайно важное? – заинтересовался он, отряхивая с пальцев пыль. – И о чем же именно идет речь?
– Боюсь, этого я вам сообщить не могу, – ответил Маркиз. – Вы же, в конце концов, не адресат этого послания.
– Что значит – не можешь? А ну-ка отвечай, что в письме? Для кого оно?
Маркиз пожал плечами. Плащ был так близко, что можно руку протянуть и погладить.
– Не имею права. Я не то что отдать, я даже показать его вам не могу. Вот разве что под угрозой неминуемой смерти… – неуверенно добавил он.
– Ну, уж это проще простого! Угрожаю тебе смертью. Все равно тебе уже вынесен смертный приговор как отступнику стада. А что до этого Смехача, – он посохом указал на Перегрина, который вообще-то и не думал смеяться, – то он пытался похитить члена стада. Это тоже карается смертью – вдобавок ко всему остальному, что мы собираемся с ним сделать.
Тут он посмотрел на Слона.
– Понимаю, мне стоило спросить раньше, но что, во имя Старой Ведьмы[105], это такое?
– Я верный член стада, – смиренно сообщил Слон своим глубоким голосом; Маркиз подумал о том, что вероятно и его собственный голос звучал так же безжизненно и плоско, когда он был верным членом стада. – Я продолжал шагать в ногу, даже когда он перестал.
– И стадо благодарно тебе за усердный труд, – промолвил пастух.
Он протянул руку и потрогал острый кончик слоновьего бивня – так, интереса ради.
– Я никогда не видел ничего подобного тебе и очень рад, что едва ли увижу снова. Лучше тебе тоже умереть.
Слон махнул ушами.
– Но я же из стада.
Пастух посмотрел в его широкое лицо.
– Береженого бог бережет, – промолвил он и снова повернулся к Маркизу де Карабасу. – Ну, где же твое важное письмо?
– У меня в рубашке, – ответил Маркиз. – Однако я вынужден повторить, это самый важный документ из всех, что мне когда-либо доверяли для доставки. Должен попросить вас даже не смотреть на него – ради вашего же блага.
Пастух сгреб его за грудки и потянул. Пуговицы разлетелись и застучали по стенам и полу. Письмо в пакете для сэндвичей было во внутреннем кармане.
– Какая неприятность. Надеюсь, вы прочтете нам его вслух, прежде чем мы умрем, – сказал Маркиз. – Но прочтете вы нам его или нет, все равно обещаю, что мы с Перегрином будем слушать вас, затаив дыхание. Правда, Перегрин?
Пастух открыл пакетик и посмотрел на конверт. Потом разорвал и вытащил листок полинялой бумаги. Вместе с письмом из конверта взметнулась пыль и повисла в неподвижном воздухе тускло освещенной комнаты.
– Моя дорогая и прекрасная Друзилла, – вслух прочел пастух, – хотя я знаю, что ты пока не чувствуешь ко мне того, что я чувствую к тебе… Это что еще за бред?!
Маркиз ничего не ответил. Он даже не улыбнулся. Он, как и обещал, перестал дышать и надеялся, что Перегрин внимательно его слушал. А еще он считал, потому что это помогало отвлечься от настоятельной потребности возобновить дыхательный процесс. А возобновить его скоро придется.
35. 36. 37.
Интересно, сколько еще грибные споры продержатся в воздухе?
43. 44. 45. 46.
Пастух умолк.
Маркиз отступил назад, боясь почувствовать нож под ребрами или зубы мохнатых сторожевых на горле, но ничего подобного не случилось. Тогда он продолжил пятиться, подальше от людей-псов, а заодно и от Слона.
Перегрин, он заметил, занимался тем же.
Легкие жгло, сердце тяжело стучало уже где-то между висков – достаточно громко, чтобы заглушить тонкий надсадный звон в ушах.
Только прижавшись спиной к книжному шкафу у стены и оказавшись как можно дальше от конверта, он позволил себе глубоко вздохнуть. Рядом раздался вздох Перегрина.
За ним последовал еще один странный звук: Перегрин разинул рот пошире, и скотч упал на пол.
– Что это было? – спросил он.
– Наш билет на выход из этой комнаты и вообще из Пастушьей Чащи, если я не ошибаюсь, – ответил Карабас. – А ошибаюсь я редко. Ты не мог бы развязать мне руки?
Он почувствовал, что Перегрин возится с узлами, и вскоре веревка, которой были связаны его руки, свалилась на пол.
Рядом глухо зарычали.
– Я, наверное, кого-нибудь убью, – произнес Слон. – Как только пойму, кто.
– Угу, дорогуша, – отозвался Маркиз, растирая кисти рук. – Ты хотел сказать, «кого».
Пастух с собаками неуклюже продвигались к двери – шаг за шагом.
– Уверяю, убивать ты никого не будешь – по крайней мере, если хочешь добраться домой, в Замок, целым и невредимым.
Слоновий хобот раздраженно качнулся из стороны в сторону.
– Я совершенно точно собираюсь убить тебя.
– Ты явно напрашиваешься на восклицание вроде «фи!», – сказал он. – Или даже «надо же, какая чушь!». До сих пор мне никогда – ни разу в жизни! – не хотелось сказать «надо же, какая чушь!». Но сейчас я прямо-таки чувствую, как во мне нарастает желание…
– Что, ради Храма и Арки, на тебя вообще нашло? – воскликнул Слон.
– Неверный вопрос. Но верный я задам сам, за тебя. Надо было спросить: что на самом деле не нашло на нас троих – на нас с Перегрином, потому что мы задерживали дыхание, а на тебя, ну, не знаю, возможно, потому что ты слон, и у тебя отличная толстая шкура. Но более вероятно – потому, что ты дышишь через хобот, у которого входное отверстие на уровне земли. Итак, что же не нашло на нас – и, наоборот, нашло на наших похитителей? Ответ будет такой: на нас не нашли и в нас не попали те самые споры, которые зато попали в нашего представительного пастуха и его псевдопсовых товарищей.
– Споры Того Гриба? – уточнил Перегрин. – Гриба Грибного народа?
– Именно. Того Самого Гриба, – подтвердил Маркиз.
– Ад меня раздери совсем, – сказал Слон.
– И по этой причине, – продолжал, обращаясь к нему, Карабас, – если ты попытаешься убить меня или Перегрина, тебе это не только не удастся, но и все мы окажемся обречены. А вот если ты заткнешься и мы постараемся сделать вид, что мы все еще часть стада, у нас будет шанс. Споры сейчас как раз прокладывают себе дорогу к ним в мозги. Тот Самый Гриб в любой момент начнет звать их домой.
Пастух неумолимо шествовал вперед, вооруженный деревянным крюком. За ним следовали трое. Плечи одного венчала голова слона; другой был высок и сногсшибательно хорош собой; третий щеголял в совершенно изумительном плаще. Плащ сидел на нем как влитой и был цвета мокрой ночной улицы.
За стадом трусили овчарки. Выглядели они так, словно готовы пройти сквозь огонь, лишь бы попасть туда, куда, по их мнению, они направлялись.
В Пастушьей Чаще подобное было не в диковинку – пастух перегоняет часть стада в сопровождении нескольких самых свирепых псов (которые на самом деле были людьми… ну, по крайней мере, когда-то). Так что остальные, узрев пастуха и трех собак, ведущих скотину в количестве трех голов куда-то прочь из Шепердс-Буша, не обратили на них никакого внимания. Все продолжали делать то, что делали всегда, с тех пор как стали членами стада. Если до них и доходило, что власть пастуха немного пошатнулась, они просто терпеливо ждали, когда придет другой, новый пастух и позаботится о них, и защитит от хищников и от мира в целом. Одному-то быть ох как страшно.
Никто не заметил, как они перешли границу Пастушьей Чащи, но не остановились и не сбавили шага.
Достигнув берегов Килберна, трое остановились, а бывший пастух и три его лохматых собакочеловека двинулись прямо в воду.
Ничего сейчас не было у них в головах, кроме потребности поскорее попасть к Грибу, снова отведать его, впустить его внутрь себя и служить ему верой и правдой, – Маркиз это знал. Гриб исправит все, что они в себе ненавидят, – и жизнь их станет гораздо счастливее и гораздо интереснее.
– Надо было позволить мне их убить, – пробурчал Слон, когда пастух и собаки убрели прочь.
– Никакого смысла, – отрезал Маркиз. – Даже ради мести. Тех, кто нас захватил, больше не существует.
Слон яростно хлопнул ушами, потом энергично их почесал.
– Кстати, о мести… Для кого ты, черт подери, украл мой дневник? – спросил он.
– Для Виктории, – признался Карабас.
– Вот уж на кого бы не подумал. В тихом омуте, – сказал Слон, помолчав.
– Кто бы спорил, – ответил Маркиз. – К тому же, она мне недоплатила. Пришлось самому обеспечить себе чаевые, чтобы покрыть недостачу.
Он сунул темную руку в недра плаща. Пальцы привычно нащупали очевидные карманы, затем – куда менее очевидные, а затем, к его собственному удивлению, еще один, самый неочевидный из всех. Вот туда-то он и полез – и достал из него увеличительное стекло на цепочке.
– Оно принадлежало Виктории, – объяснил он. – С ним можно видеть твердые предметы насквозь. Возможно, оно сгодится как небольшое возмещение моего долга перед тобой.
Слон порылся у себя в кармане, достал что-то – Маркизу было не видно, что именно – и прищурился, глядя на это через увеличительное стекло. Потом то ли довольно всхрапнул, то ли коротко протрубил в знак удовлетворения.
– Ну, здорово. Просто здорово, – сказал он и прикарманил оба предмета. – Полагаю, спасение жизни вполне перекрывает кражу дневника. И хотя меня не пришлось бы спасать, если бы я не полез за тобой в сток, дальнейшие обвинения считаю бессмысленными. Считай, что твоя жизнь снова принадлежит тебе.
– Надеюсь когда-нибудь посетить тебя в Замке, – молвил Маркиз.
– Не искушай судьбу, парень, – возразил Слон, сердито махнув хоботом.
– Не буду, – согласился Маркиз, так и не сказав, что только искушая судьбу он и сумел зайти так далеко.
Оглядевшись вокруг, он понял, что Перегрин таинственным и вопиющим образом снова растворился в тенях – даже не удосужившись попрощаться.
Маркиз терпеть не мог, когда люди так поступают.
Он коротко, но учтиво кивнул Слону, и его плащ, его изумительный плащ подхватил движение, усилил, довел до подлинного совершенства и превратил в такой поклон, изобразить который во всем свете мог только он, Маркиз де Карабас.
Следующий Плавучий Базар устроили в Саду-на-Крыше у Дерри и Тома[106]. Дерри и Том приказали долго жить еще в 1973-м, но время и пространство, с одной стороны, и Нижний Лондон, с другой, нехотя пошли на уступки друг другу, и для жителей последнего Сад-на-Крыше остался моложе и невиннее, чем для тех, кто обитал наверху. Молодежь Верхнего Лондона – все, и юноши, и девушки, в туфлях на наборных каблуках, в брюках-клеш и рубашках в огурец – увлеченно спорили о чем-то и не обращали на нижнелондонцев никакого внимания.
Маркиз де Карабас стремительно шагал через Сад-на-Крыше с таким видом, словно тот принадлежал лично ему. Вскоре он добрался до фуд-корта. Прошел мимо крошечной женщины, которая торговала пожухлыми сырными сэндвичами с тачки, доверху нагруженной всяким барахлом. Прошел мимо киоска с карри. Мимо коротышки с громадным стеклянным аквариумом, полным бледной слепой рыбы, и с длинной металлической вилкой для жарки. И, наконец, оказался перед прилавком, где продавали Гриб.
– Ломтик Гриба, хорошо прожаренный, пожалуйста, – сказал Маркиз.
Продавец, принявший заказ, был ниже его ростом, но толще, с редеющими песочными волосами и порядком замученный на вид.
– Щас все будет, – заверил он. – Еще чего-нибудь желаете?
– Нет, это все, – заключил Маркиз, а потом не без любопытства спросил: – Вы меня помните?
– Боюсь, что нет, – отозвался Грибник. – Но плащ, должен признать, просто превосходный.
– Спасибо, – сказал Маркиз и оглянулся по сторонам. – А где тот молодой парень, что тут работал?
– А! Интересная вышла история, – сказал Грибник.
Сыростью от него еще не пахло, хотя сбоку на шее уже высыпала небольшая колония грибов.
– Кто-то сказал прекрасной Друзилле из Вороньего Двора, что наш Винс подбивает к ней клинья и даже послал ей (можете не верить, но сам-то я думаю, это чистая правда) письмо со спорами, чтобы, значит, сделать ее своей невестой во Грибе.
Маркиз недоверчиво выгнул бровь. Впрочем, сюрпризом это для него не стало. В конце концов, это он просветил прекрасную Друзиллу и даже показал ей письмо.
– И как же она отнеслась к этой новости? Надо полагать, благосклонно?
– Не думаю, сударь. Вот уж не думаю. Они с несколькими сестрами подкараулили нас по дороге на Базар. Друзилла сказала Винсу – надо, мол, кое о чем потолковать с глазу на глаз. Он аж просиял, ну и пошел с ними, чтобы выяснить, чего им там от него надо. Я его на Базаре до вечера прождал. Все думал, он придет и примется за работу. Но теперь-то уж вряд ли объявится. – Продавец помолчал и добавил с легкой завистью: – Прямо ужасно красивый плащ. Как будто у меня самого такой был – когда-то в прошлой жизни.
– Ни секунды не сомневаюсь, – ответил Маркиз де Карабас, удовлетворенный услышанным. – Но этот плащ, – заметил он, разрезая хорошо прожаренный ломтик Гриба, – совершенно точно мой.
Сбегая по лестнице к выходу, он миновал группу людей и обменялся кивком с молодой женщиной необычайной прелести. У нее были длинные рыжие волосы и немного плоский профиль прерафаэлитской красавицы, а на тыльной стороне руки – родимое пятно в виде пятиконечной звездочки. Другой рукой она поглаживала по голове крупную взъерошенную сову, недовольно зыркавшую на все вокруг необычными для этого вида птиц светло-голубыми глазами.
Итак, Маркиз кивнул ей, а она смущенно посмотрела на него и тут же отвела глаза, как тот, кто только начал понимать, что задолжал Маркизу услугу.
Впрочем, кивок Маркиза был вполне дружелюбным.
Он продолжил спускаться.
Друзилла побежала следом, как будто хотела что-то ему сказать. Маркиз первым достиг подножия лестницы, задержался на мгновение, задумавшись о разных вещах и людях и еще о том, как нелегко бывает делать что-то в первый раз. А потом, по-прежнему облаченный в свой великолепный плащ, самым таинственным и, пожалуй, даже вопиющим образом скользнул в тени и, не попрощавшись, был таков.
Черный пес
Старинная загадка
- Десять языков в одной голове.
- Один язык пошел за хлебом,
- Чтоб накормить живых и мертвых.
I. Чужак в пабе
Дождь за стенами паба лил как из ведра: добрый хозяин собаку не выгонит, а кошка и сама не пойдет.
Тень был не совсем уверен, паб это или нет. Правда, у дальней стены виднелась короткая барная стойка, за ней тянулись ряды бутылок, а над стойкой возвышались два огромных блестящих крана. Да и в зале стояло несколько высоких столов, а за столами выпивали люди. Но все равно это больше смахивало на комнату в каком-то жилом доме. Особенно из-за собак. Похоже, собаки тут были у всех, кроме Тени.
– Что за порода? – полюбопытствовал Тень. Собаки походили на борзых, но ростом были поменьше и на вид поспокойнее, не такие дерганые и напряженные, как обычно бывают борзые.
– Ищейки, – ответил хозяин паба, выходя из-за стойки с пинтой пива в руке. – Лучшие на свете псы. Охотники на браконьеров. Быстрые, умные и беспощадные. – Отхлебнув пива, он наклонился и почесал за ушами одну из собак, белую с рыжими пятнами. Пес сладко потянулся и только что не заурчал от удовольствия. Особой беспощадности в нем не наблюдалось, о чем Тень не преминул заявить.
Хозяин паба тряхнул копной ярко-рыжих с проседью волос и задумчиво поскреб бороду.
– Тут ты не прав, парень, – сказал он. – На той неделе мы с его братом – вон с тем, у камина, – гуляли по Кампси-лейн. Идем мы себе, и тут, представляешь, метрах в двадцати от нас из-за кустов – лисья морда. Здоровый такой, рыжий лисище. Покрутил головой и выскочил прямо на дорогу. И что ты думаешь? Я и глазом моргнуть не успел, а Клык на него уже несется, как подорванный. Зубами клац, за холку его – и готово.
Читать бесплатно другие книги:
