Лучшие рассказы Гейман Нил

Как маркиз получил свой плащ назад

Прекрасный был плащ. Необычайный. Неповторимый. Именно из-за него Маркиз де Карабас и оказался прикован цепями к шесту посреди круглой комнаты глубоко-глубоко под землей, а вода вокруг поднималась все выше и выше. В плаще, между прочим, имелось целых тридцать карманов: семь очевидных и девятнадцать потайных, причем четыре из этих последних найти было почти невозможно – даже самому Маркизу это удавалось не каждый раз.

Вот, например, однажды (к шесту с цепями, круглой комнате и поднимающейся воде мы еще вернемся) ему подарили увеличительное стекло. Хотя «подарили» – это, если разобраться, сильно сказано. Но, так или иначе, стекло досталось ему от Виктории. Превосходная была работа: богато изукрашенное, золоченое, на цепочке, с херувимчиками и горгульями, – а линза обладала дивной способностью делать прозрачным все, на что ты через нее ни посмотришь. Маркиз понятия не имел, откуда Виктория его взяла, но все равно прикарманил – в счет гонорара, не оправдавшего его надежд. Добыть дневник того самого Слона оказалось задачей не из легких – как и уйти подобру-поздорову из Слона-и-Замка[95]. Так вот, Маркиз без зазрения совести сунул стекло Виктории в один из тех четырех карманов, которых, строго говоря, не существовало, – и так и не смог потом найти.

Плащ был сшит из чьей-то кожи цвета мокрой улицы в полночь. И вдобавок к необычайным карманам, имел изумительные рукава, незабываемый воротник и разрез сзади, а самое главное – стиль.

Найдутся те, кто скажет, что одежда делает человека. В общем-то это неправда. Но когда будущий Маркиз, а тогда совсем еще юнец, надел плащ в самый первый раз и уставился на себя в зеркало, он сразу как будто стал выше ростом. Плечи его сами собой расправились, осанка преобразилась. Глядя на свое отражение, он понял, что человек в таком плаще – не какой-нибудь там мальчишка и уж подавно не простой форточный вор или торговец мелкими услугами. Отрок в плаще (он в ту пору был ему еще великоват) улыбнулся и вспомнил картинку из книжки: мельников кот, стоящий на задних лапах. Самодовольный, беспечный кот в отличном плаще и горделивых сапожищах. Тогда-то он и придумал себе имя.

Такой плащ был впору только Маркизу де Карабасу. Как правильно произносить «Маркиз де Карабас», он тогда не знал – и до сих пор так и не выяснил, а потому ставил ударение то так, то эдак.

Вода между тем поднялась до коленей. «Такого бы не случилось, будь при мне мой плащ», – подумал он.

Настал очередной Базарный день, а в жизни Маркиза де Карабаса подошла к концу самая отвратительная на его памяти неделя. Более того, дела и не думали идти на поправку. Правда, он вернулся из мертвых, и перерезанное горло быстро заживало. В голосе даже появилась хрипотца, которую он счел довольно милой. Таковы были очевидные плюсы.

Однако в том, чтобы умереть (а точнее, только что побывать мертвецом), имелись и не менее очевидные минусы, и наихудшим из них была пропажа плаща.

От Сточного народа толку он не добился.

– Вы продали мой труп, – сказал Маркиз. – Это ничего, бывает. Но вы и мое имущество продали, и теперь я хочу его назад. Я заплачу.

Данникин из Сточного народа лишь пожал плечами.

– Ну да, – сказал он. – Тебя продали, и его заодно. Нельзя же теперь просто пойти и забрать назад то, что ты продал. Так дела не делаются.

– Мы сейчас говорим, – уточнил Маркиз де Карабас, – о моем плаще. И я твердо намерен получить его обратно.

Данникин снова пожал плечами.

– Кому вы его продали? – терпеливо спросил Маркиз.

Сточный житель ничего не ответил. Он как будто вообще не услышал вопроса.

– А ведь я могу достать тебе духи, – промолвил Маркиз, пряча раздражение под всей любезностью, на какую только был сейчас способен. – Великолепные, изумительные, благовонные духи. Признайся, тебе их хочется.

Данникин, окаменев лицом, уставился на Маркиза. Потом чиркнул себе пальцем по горлу. Жест возмутил Маркиза дурновкусием, но желаемого эффекта все же достиг. Вопросы Маркиз задавать перестал: все равно отсюда никаких ответов больше не поступит.

Маркиз отправился на фуд-корт. В ту ночь Плавучий Базар раскинулся в галерее Тейт. Фуд-корт устроили в зале прерафаэлитов, но почти все прилавки уже свернули. Только какой-то печальный человечек торговал сосисками, да под бернджонсовским полотном с девами в прозрачных одеждах, спускающимися вниз по лестнице, еще ютились Грибники со столами, табуретками и грилем. Однажды Маркиз уже отведал сосиску у печального человечка. У него было правило: никогда в трезвом уме не повторять одну и ту же ошибку дважды, – так что он направился к Грибникам.

За прилавком их было трое, все молодежь – двое парней и девушка в старых дафлкотах и списанных армейских куртках. Пахло от них сыростью. Троица щурилась на него из-под лохматых шевелюр, будто свет резал им глаза.

– Чем торгуете? – поинтересовался Маркиз.

– Тот Самый Гриб. Гриб на тосте. Гриб сырой.

– Я буду Гриб на тосте, – решил он, и Грибная девица (юная и бледная, с лицом навевавшим воспоминания о вчерашней овсянке) отрезала ломоть от громадного дождевика размером с пень.

– И прожарьте хорошенько – снизу доверху, – распорядился Маркиз.

– Смелее! Съешь его сырым! – призвала девица. – Стань как мы.

– Я уже имел дело с Грибом, – возразил Маркиз. – И мы достигли взаимопонимания.

Девушка положила белый ломоть дождевика на решетку переносного гриля.

Один из парней, высокий, сгорбленный, в дафлкоте, благоухающем старым подвалом, придвинулся к Маркизу и нацедил ему стакан грибного чая. Когда юноша наклонился, Маркиз различил крошечную плантацию бледных грибов, расплескавшуюся, будто бородавки, у него по щеке.

– Ты ведь Карабас? – осведомилась Грибная личность. – Мастер на все руки?

До сих пор Маркиз не думал о себе в таком качестве.

– Я, – просто сказал он.

– Слыхал, ты свой плащ ищешь. Я видел, как Сточные его продавали. В прошлый Базарный день. На «Белфасте»[96]. И я видел, кто его купил.

Волоски у Маркиза на загривке встали дыбом.

– И что ты хочешь за эту информацию?

Грибник облизнул губы языком, покрытым лишайниками.

– Есть одна девушка. Она мне нравится. Да только внимания на меня не обращает.

– Грибная девушка?

– Кабы так. Были бы мы с ней как одна плоть, едины друг с другом и с Тем Грибом, – не знал бы я забот. Нет. Она из Вороньего Двора, из Рейвенс-корта. Но иногда к нам заглядывает. Я с ней даже разговаривал. Вот как мы с тобой сейчас говорим.

Маркиз не стал жалостливо улыбаться, но и хмуриться тоже не стал. Лишь едва шевельнул бровью.

– И она не отвечает взаимностью на твой пыл. Странно. Так чем же я тут могу помочь?

Парень запустил серую руку в карман дафлкота и вытащил конверт в прозрачном пластиковом пакете для сэндвичей.

– Я ей письмо написал. Типа стихи, хотя поэт из меня так себе. Чтобы объяснить, что я к ней чувствую. Но не знаю, станет ли она читать, если я сам ей его отдам. А потом я тебя увидел и подумал: вот если бы ты его отнес, ты мастер красиво говорить, уболтал бы ее…

Тут он как-то завял и умолк.

– Ты подумал, что тогда она прочтет его и с большей благосклонностью отнесется к твоему сватовству.

Юный Грибник опустил озадаченный взгляд на свой дафлкот.

– Да какое уж тут фатовство. У меня только это и есть, что на мне.

Маркиз подавил вздох. Грибная девица поставила перед ним треснутую пластмассовую тарелку с дымящимся ломтем Того Гриба.

Маркиз на всякий случай потыкал вилкой в Гриб – убедиться, что его и правда хорошо прожарили. Активных спор вроде не обнаружилось. Лишняя осторожность никогда не помешает, а для симбиоза Маркиз считал себя слишком большим эгоистом.

Гриб оказался недурен. Он прожевал и проглотил кусок, хотя горлу было больно.

– Итак, все, чего ты от меня хочешь, – это сделать так, чтобы она прочла твое страстное послание?

– Ты, что ли, про письмо? Про стихи?

– Ага, про них.

– Ну, да. И чтобы ты подождал и убедился, что она не выкинула письмо нечитаным. И еще чтобы ты принес мне ответ.

Маркиз окинул юношу взглядом. Да, у него малюсенькие грибы растут на щеках и шее, и волосы косматые и немытые, и пахнет от него затхло, как от давно заброшенного дома, но глаза сквозь густую бахрому глядят настойчиво и ясно, и сами они светло-голубые, и вообще он высокий и вовсе не урод. Маркиз даже представил его себе хорошенько отмытым и отчищенным и… несколько менее грибным – и зрелище это одобрил.

– Я положил письмо в пакет для сэндвичей, – сообщил юноша. – Чтобы оно не отсырело.

– Очень разумно. А теперь скажи, кто купил мой плащ?

– Не спеши, мистер Торопыга. Ты еще не спросил про мою любимую. Ее звать Друзиллой. Ты ее сразу узнаешь, потому что она самая красивая девушка при Вороньем Дворе.

– Красота, как известно, в глазах смотрящего. Мне нужно больше информации.

– Я же говорю: ее звать Друзиллой. Она там одна такая. И еще у нее большая красная родинка на тыльной стороне руки, похожа на звездочку.

– Грибник и леди Вороньего Двора. Маловероятный союз. Что навело тебя на мысль, что она оставит привычную жизнь ради ваших сырых подвалов и грибных радостей?

Молодой Грибник пожал плечами.

– Она меня полюбит, – сказал он, – как только прочтет стихи.

Он скрутил стебелек крошечного зонтичного грибка, мирно произраставшего у него на левой щеке и, когда тот упал на стол, бездумно подхватил и продолжил вертеть в пальцах.

– Ну, что, по рукам?

– По рукам.

– Тот чувак, который купил твой плащ, – сказал Грибник, – ходит с тростью.

– Мало ли кто ходит с тростью, – возразил Карабас.

– У этой на конце крюк. А сам он – ну чистая жаба. Невысокий такой. И толстый. Волосы цвета гальки. Хотел плащ. Твой ему приглянулся.

Он сунул грибок себе в рот.

– Полезная информация. Я непременно передам твои страстные славословия прекрасной Друзилле, – жизнерадостно заявил Маркиз, хотя на душе у него опять заскребли кошки. Он потянулся через стол, взял пакетик с конвертом из рук юнца, опустил во внутренний карман рубашки и пошел прочь.

Значит, человек с крюком?

Вместо плаща Маркиз де Карабас теперь щеголял в одеяле, завернувшись в него, словно в какое-то адское пончо. Радости это ему не прибавляло. Он хотел получить обратно свой плащ. «Не перья красят птицу», – прошептал смутно знакомый голос в глубинах памяти. От кого-то он слышал эти слова, когда был еще мальчишкой. Судя по голосу – от брата, а значит, их следует забыть раз и навсегда.

Крюк… У человека, забравшего его плащ у Сточных, был крюк.

Маркиз задумался.

Ему нравилось быть тем, кем он был. Поэтому, когда приходилось рисковать, он основательно просчитывал риск – и проверял расчеты дважды, а то и трижды.

Сейчас он проверил свои расчеты в четвертый раз.

Маркиз де Карабас не доверял никому. Доверчивость вредит делу и запросто может создать какой-нибудь досадный прецедент. Он не доверял ни друзьям, ни случайным возлюбленным, а уж нанимателям – и подавно. Всю полноту доверия он приберегал исключительно для Маркиза де Карабаса, солидной личности в солидном плаще, способной уболтать, обставить и обвести вокруг пальца кого угодно.

У кого посох с крюком на конце? Только у епископов и пастухов.

В Епископских Вратах, Бишопсгейте[97], посохи с крюком водились исключительно декоративные, нефункциональные и чисто символические. К тому же, епископам, как правило, не нужны плащи. У них есть рясы – славные белые рясы, епископские от ворота до пят.

Епископов Маркиз не боялся. И знал, что Сточный народ епископов тоже не боится. А вот обитатели Пастушьей Чащи, Шепердс-Буша[98], – это совсем другое дело. Даже в своем плаще и в лучшие времена, на пике формы и с небольшой армией под началом Маркиз не хотел бы повстречаться с пастухами.

Он поиграл немного с мыслью наведаться в Бишопсгейт и провести там несколько приятных деньков – просто убедиться, что плащ точно не у них.

После чего трагически вздохнул и направил стопы свои на Проводничью Площадку, искать крепостного проводника – такого, который согласится провести его в Шепердс-Буш.

Проводница оказалась на удивление миниатюрной, со светлыми, коротко остриженными волосами. Маркиз поначалу принял ее за подростка, но за полдня в дороге пришел к выводу, что ей уже стукнуло двадцать. Прежде чем остановиться на ней, он перебрал с полдюжины проводников, – никто больше не соглашался. Звали девушку Ниббс, и она казалась вполне уверенной в себе, а уверенность ему сейчас была нужна как никогда. Выходя с Проводничьей Площадки, он сообщил ей, в какие два места желает попасть.

– Куда ты пойдешь первым делом? – спросила она. – В Пастушью Чащу или к Вороньему Двору?

– Визит к Вороньему Двору – всего лишь формальность: мне нужно доставить кое-какое письмо. Некой Друзилле.

– Любовное письмо?

– Полагаю, да. Почему ты спрашиваешь?

– Я слыхала, что прекрасная Друзилла просто до безобразия прекрасна, а еще – что у нее есть неприятная привычка превращать тех, кто ее огорчил, в хищных птиц. Ты, должно быть, влюбился по уши, раз решился написать ей.

– Боюсь, эту юную леди я никогда не встречал, – сказал Маркиз. – Письмо писал не я. И мне все равно, куда мы пойдем сначала.

– Знаешь, – глубокомысленно заметила Ниббс, – наверное, стоит сначала заскочить в Рейвенс-корт – просто на тот случай, если у пастухов с тобой вдруг случится что-нибудь неприятное… Так, по крайней мере, прекрасная Друзилла наверняка получит свое письмо. Нет, я вовсе не утверждаю, что с тобой непременно случится что-то ужасное. Просто… в общем, как говорится, тише едешь – целее будешь.

Маркиз де Карабас посмотрел на себя – он был закутан в одеяло. И сомневался. Будь на нем плащ, он бы не сомневался – он бы точно знал, что делать. Он перевел взгляд на девушку и изобразил самую убедительную улыбку, на какую только был способен.

– Значит, Рейвенс-корт.

Ниббс кивнула и ступила на тропу. Маркиз последовал за ней.

Тропы Нижнего Лондона – совсем не то, что наверху: от таких вещей, как вера, мнение и традиция, они зависят ничуть не меньше, чем от того, что нарисовано на карте.

Карабас и Ниббс – две крошечные фигурки – брели по высокому сводчатому тоннелю, вырубленному из старого белого камня. Эхо разносило звук их шагов.

– Так ты, значит, Карабас, да? – поинтересовалась Ниббс. – Знаменитый Карабас? Ты ведь мог бы и сам добраться, куда захочешь, – зачем же тебе проводник?

– Одна голова хорошо, а две – лучше, – ответил он. – А четыре глаза – лучше, чем два.

– У тебя раньше был такой шикарный плащ, да?

– Был. Да.

– А что с ним случилось?

– Я передумал, – немного помолчав, заявил Маркиз. – Сначала мы пойдем в Шепердс-Буш.

– Очень хорошо, – отозвалась проводница. – Мне без разницы. Только учти, я к пастухам не сунусь. Подожду тебя снаружи.

– Мудрое решение, девочка.

– Меня зовут Ниббс, а не «девочка», – сказала она. – Хочешь узнать, почему я стала проводником? Очень интересная история.

– Да так, не особенно. – Он был не в настроении болтать, да и проводнику хорошо заплатили за труды. – Не попробовать ли нам идти в тишине?

Ниббс кивнула и ничего не сказала – ни когда они добрались до конца тоннеля, ни когда полезли вниз по каким-то вделанным в стену металлическим скобам, – и заговорила снова, лишь когда они вышли на берег Мортлейка, обширного подземного Озера Мертвых[99], и зажгли свечку, чтобы приманить лодочника.

– Если хочешь стать настоящим проводником, самое главное – принять узы. Люди знают, что крепостной не заведет их куда не надо.

Маркиз в ответ только фыркнул. Он напряженно думал, что сказать пастухам, перебирая в уме возможности и вероятности. Как ни крути, а предложить пастухам ему было нечего, – вот в чем закавыка.

– Если заведешь клиента не туда, прощай работа, – весело сообщила Ниббс. – Вот затем-то и нужны узы.

– Я в курсе, – отозвался Маркиз.

«Какая надоеда попалась», – подумал он про себя. Две головы лучше одной только в том случае, если вторая держит рот на замке и не пытается просветить первую насчет того, что и так давным-давно известно.

– Меня закрепостили на Бонд-стрит, Улице Уз[100], – сообщила она и ткнула в цепочку у себя на запястье.

– Что-то я не вижу лодочника, – сказал Маркиз.

– Скоро приплывет. Ты вон там его высматривай и позови, когда появится. А я стану глядеть в эту сторону. Так мы его точно заметим – или ты, или я.

И каждый уставился в свою сторону над темными водами Тайберна.

– Я училась на проводницу с самого детства, – снова заговорила Ниббс. – Еще совсем малышкой была, а мои родные уже начали меня готовить. Они говорили, только так и можно уплатить долг чести.

Маркиз повернулся к ней. Ниббс подняла свечу на уровень глаз. «Что-то тут нечисто, – подумал он, вдруг осознав, что напрасно не прислушивался к ней с самого начала. – Что-то не так».

– Кто ты, Ниббс? – спросил он. – Откуда ты родом?

– Оттуда, где тебя больше не любят, – ответствовала девушка. – Я рождена и воспитана хранить честь и верность Слону-и-Замку.

Что-то крепко ударило Маркиза по затылку. Под веками вспыхнула молния, и он мешком свалился на пол.

* * *

Руками Маркиз де Карабас пошевелить не мог. Они, догадался Маркиз, были связаны у него за спиной, а сам он лежал на боку. Без сознания. Если те, кто это с ним сделал, думают, что он все еще в обмороке, не стоит их разочаровывать. Маркиз чуть-чуть приоткрыл глаза – на самую щелочку – и попытался оглядеться.

– Не валяй дурака, Карабас, – молвил густой, скрипучий голос. – Меня не обманешь. У меня, знаешь ли, большие уши: я слышу, как бьется твое сердце. Открывай глаза как следует, проныра, и посмотри мне в лицо, как подобает мужчине.

Голос Маркиз узнал – и понадеялся, что ошибся. Он открыл глаза. Перед ним стояли ноги – человеческие ноги, босые, с короткими, толстыми, плотно сжатыми пальцами, цвета тиковой древесины. Ноги были ему хорошо знакомы – и нет, он, к сожалению, не ошибся.

Разум его поспешно раздвоился: одна, меньшая часть принялась на чем свет стоит поносить его за невнимательность и глупость. Ниббс же ему говорила, во имя Храма и Арки![101] – да только он не пожелал слушать. Но пока он сердился на собственную глупость, большая часть разума уже взяла себя в руки, изобразила улыбку и промурлыкала:

– Ого, вот ведь какая честь мне выпала! Но, право, не стоило так себя утруждать. Легчайшего намека, что Ваша Возвышенность может иметь хоть малейшее желание меня видеть, было бы достаточно…

– Чтобы ты понесся в строго противоположном направлении со всех своих хилых ножонок, – сообщила личность с ногами цвета тикового дерева.

Она протянула хобот, длинный, гибкий и зеленовато-синий, свисавший до самых лодыжек, и перевернула Маркиза на спину.

– Вовсе нет, – возразил Маркиз, неторопливо пытаясь перетереть веревку на запястьях о бетонный пол. – Я бы даже сказал, напротив. Никаких слов не хватит, чтобы выразить удовольствие, испытываемое мною в вашем пахидермическом[102] присутствии. Могу я выдвинуть предложение? Развяжите меня и позвольте приветствовать вас, как человек. Как человек – слона?

– Это вряд ли. Особенно учитывая, каких трудов мне стоило устроить, чтобы все именно так и случилось, – ответил его собеседник.

Голова у него была слоновья, серо-зеленого оттенка, а бивни острые и испачканные на концах чем-то красновато-бурым.

– Знаешь, когда я выяснил, что ты натворил, я поклялся, что заставлю тебя вопить и молить о пощаде. И еще поклялся, что на все твои мольбы я скажу «нет».

– С таким же успехом вы могли бы сказать «да», – заметил Маркиз.

– Нет, сказать «да» я бы не мог. Ты нарушил законы гостеприимства, – объяснил Слон. – Я никогда ничего не забываю.

Когда-то Маркиза наняли доставить Виктории личный дневник Слона – тогда мир был куда моложе. Слон правил своей вотчиной надменно и временами даже жестоко, без тени юмора и ласки, и, честно говоря, Маркиз считал его глупцом. Он даже полагал, что Слону ни за что не догадаться, какую роль Маркиз сыграл в исчезновении дневника. Впрочем, все это случилось очень давно, в те времена, когда он и сам был молод и не особенно умен.

– Потратить столько лет, чтобы выдрессировать проводницу, которая заманит меня в ловушку? В расчете на мизерный шанс, что я приду и найму именно ее? – вопросил Маркиз. – Вам не кажется, что это немного чересчур?

– Нет. Просто ты меня плохо знаешь, – ответил Слон. – А если бы знал хорошо, то признал бы, что это еще пустяки. Тем более, я еще много чего предпринял, чтобы отыскать тебя.

Маркиз попробовал сесть. Слон опрокинул его обратно на пол одной босой ногой.

– Моли о пощаде, – прорычал он.

Это было совсем нетрудно.

– Пощады! – сказал Маркиз. – Молю! Умоляю! Яви мне милосердие – прекраснейший из всех даров. Это так пристало тебе, о, Могучий Слон, владыка обширных пределов, – явить милосердие тому, кто недостоин даже стирать пыль с твоих превосходнейших стоп…

– Ты в курсе, что твои слова звучат саркастично? – осведомился Слон.

– Нет, не в курсе. Прости. Я совершенно серьезен, от и до.

– Кричи, – посоветовал Слон.

Маркиз де Карабас закричал. Крик вышел громкий и очень долгий. Не так-то просто орать, когда тебе недавно перерезали горло, но он постарался – так истошно и так жалобно, как только мог.

– Вот, ты даже орешь саркастически, – заметил Слон.

Из стены торчала большая черная чугунная труба. Расположенное сбоку колесо позволяло включать и выключать то, что из нее выходило – что бы это ни было. Слон взялся за него могучими руками, и показалась струйка черной грязи, а за ней последовал прыск воды.

– Слив канализации, – пояснил он. – Так вот. Дело в том, что я учусь на своих ошибках. Ты хорошо умеешь скрываться, Карабас. Все эти годы скрывался – с тех пор, как наши с тобой пути впервые пересеклись. Я понимал: нет смысла даже пытаться. У меня люди по всему Нижнему Лондону: люди, с которыми ты ел, с которыми ты спал, и веселился, и куролесил голышом на часовой башне у Большого Бена, – но все равно не было смысла даже пытаться, пока твоя жизнь была так тщательно спрятана от тех путей, по которым ходит беда. До прошлой недели, когда под всеми улицами прошел слух, что твоя жизнь наконец-то высунула нос наружу. И тогда я объявил, что дарую свободу Замка первому, кто даст мне увидеть, как ты…

– …как я кричу и молю о пощаде, – закончил за него Маркиз. – Да, ты уже говорил.

– Ты меня перебил, – спокойно указал Слон. – Я собирался сказать, что дарую свободу Замка первому, кто покажет мне твое мертвое тело.

Он докрутил колесо до упора, и прыск превратился в фонтан.

– Я должен тебя предупредить, – сказал Маркиз. – Проклятие падает на руку всякого, кто меня убивает.

– Проклятие я приму, – отозвался Слон. – Хотя, сдается мне, ты его выдумал. Следующий этап тебе понравится: комната заполняется водой под самый потолок, и ты тонешь. Потом я выпускаю воду, вхожу и очень смеюсь.

Он издал трубный звук, вполне способный, рассудил Маркиз, сойти за смех. Если вы, конечно, слон.

Слон между тем исчез из поля зрения. Маркиз услышал, как хлопнула дверь.

Он лежал в луже. Немного поизвивавшись, он сумел кое-как подняться на ноги и посмотреть вниз: на лодыжке красовалось металлическое кольцо, прикованное цепью к металлическому шесту посреди комнаты.

Какая жалость, что на нем нет плаща! В плаще имелись ножи. Там были отмычки… и пуговицы, вовсе не такие невинные и пуговицеобразные, как могло показаться с виду. Он потер веревки о шест в надежде хоть немного их размочалить, но только ободрал руки намокшими и еще туже затянувшимися путами. Вода продолжала прибывать и добралась уже до пояса.

Карабас окинул взглядом круглое помещение. Дело оставалось за малым – освободиться от стягивавшей руки веревки, не иначе как расшатав шест, к которому его привязали, снять кандалы, выключить воду, выбраться из комнаты, ускользнув от встречи с жаждущим мести Слоном и его разнообразными прихвостнями, и смыться.

Он пошатал шест. Шест не шелохнулся. Маркиз взялся за него покрепче. Шест стоял как ни в чем не бывало.

Маркиз привалился к нему и начал думать о смерти – о настоящей, окончательной смерти. А еще о своем плаще.

– А ну-ка тихо, – прошептал ему в ухо чей-то голос.

Что-то потянуло за руки, и путы спали с них. Только когда жизнь снова заструилась по кистям, до него дошло, как туго они были связаны. Маркиз обернулся.

– Что?! – сказал он.

Оказавшееся перед ним лицо было ему знакомо, как его собственное. Сокрушительная улыбка и бесхитростные авантюристские глаза.

– Лодыжку, – сказал человек опять улыбнувшись, еще более сокрушительно.

Маркиз, однако, сокрушен не был – он поднял ногу, гость совершил некие манипуляции куском проволоки и снял с него кандалы.

– Я слыхал, у тебя тут появился повод для беспокойства, – заметил гость.

Кожа его была черна, как у самого Маркиза; рост – едва ли дюймом больше, но держался он так, словно был гораздо выше любого, кого в принципе мог повстречать на своем пути.

– Никакого беспокойства. Я в порядке, – сказал Маркиз.

– Ничего подобного. Я тебя только что спас.

Это замечание Маркиз оставил без внимания.

– Где Слон? – спросил он.

– По ту сторону этой двери, и с ним – некоторое количество работающего на него народа. Дверь запирается автоматически, когда комната заполняется водой. Ему пришлось выйти, чтобы не угодить вместе с тобой в ловушку. На это я и рассчитывал.

– Рассчитывал?

– Ну, конечно. Я следил за ними несколько часов. С тех самых пор, как услышал, что ты пустился в путь с одной из Слоновьих ищеек. Скверный поворот, подумал я, очень скверный. Ему наверняка понадобится помощь…

– Ты услышал?

– Эй, – сказал человек, немного похожий на Маркиза де Карабаса, только повыше и, возможно, кое-кто (но только не сам Маркиз) сказал бы, чуточку привлекательнее, – ты же не думал, что я дам в обиду моего младшего брата?

Они стояли по пояс в воде.

– Со мной ничего не случилось, – возразил Маркиз. – Все было под контролем.

Гость прошел в дальний конец комнаты, опустился там на колени, пошарил под водой и извлек из рюкзака что-то вроде короткого ломика. Сунув один конец под воду, он бросил:

– Приготовься. Кажется, это самый быстрый способ отсюда выбраться.

Маркиз все еще гнул и растирал пальцы, которые кололо словно иголками, стараясь вернуть их к жизни.

– Что за способ? – поинтересовался он, стараясь, чтобы его голос звучал равнодушно.

– Вот такой, – сказал его собеседник, вытаскивая из-под воды большой металлический квадрат. – Это сток.

Не успел Карабас и рта раскрыть, как брат уже схватил его и спустил в дыру в полу.

«Вроде бы на ярмарках бывают такие аттракционы», – припомнил Карабас, скатываясь вниз. Подумать только! Там, в Верхнем городе, люди даже деньги платят за такое веселье. С другой стороны, почему бы и нет, – если точно знать, что ты его переживешь?