Князь Трубецкой Злотников Роман
…Вино лилось в его рот сквозь приоткрытые губы, Трубецкой закашлялся, попытался отодвинуться, но оказалось, что он лежит на полу.
— Если бы ты знал, Серж… Если бы ты знал, как я мечтал об этом мгновении, — хриплым голосом произнес Люмьер. Почти прошептал, задыхаясь от восторга. — Настичь тебя, свалить, заставить… заставить говорить… говорить… Не нужно шарить вокруг — пистолеты я убрал. Так что…
Капитан похлопал Трубецкого по щеке.
— Так что, если я захочу, ты будешь умирать долго-долго… Жаль, что здесь темно, я бы показал тебе мой шрам на лице… напомнил бы, что я твой должник… Я мог бы прямо сейчас, у меня нет сабли, но… я могу обойтись этой бутылкой…
Трубецкой почувствовал, как острый край горлышка бутылки коснулся его щеки. Вино лилось тонкой струйкой, как кровь, стекало по подбородку на шею и на плечо.
— Чуть-чуть надавить… — прошептал Люмьер, — и…
— Что — и?.. — спросил Трубецкой. — Чего же ты ждешь? Ты ведь… у тебя ведь все получилось. Все-все-все… Ты теперь сможешь презентовать меня своему Императору… Месье Буонапарте будет доволен. Может, даже наградит тебя…
— А мне не нужна награда, — вдруг обычным голосом сказал Люмьер. — К черту! И эта война — к черту, если все закончится в Париже. Я воевал все это время, чтобы держать войну подальше от моего дома. Как можно дальше…
Люмьер встал с колен, отошел. Скрипнула лавка.
— У меня было четыре брата. Четыре. Двое старших и двое младших…
— Очень интересно… — сказал Трубецкой, постаравшись вложить во фразу как можно больше иронии.
Легкую смерть нужно заслужить. Нужно вырвать у противника легкую смерть, заставить отказаться от пыток… просто выстрелить мне в лицо… я согласен даже на то, чтобы ты меня забил ногами прямо здесь. Если для этого нужно будет назвать твою мать шлюхой, то… Что значит — даже если? Твоя мать — шлюха! И жена твоя сейчас тебя рогатит изо всех сил. А твоя дочь… и твой сын станут отдаваться за деньги солдатам союзных армий, когда те возьмут Париж.
— Твоя… — Трубецкой честно попытался оскорбить Люмьера, но не смог — воздуха не хватало, язык заплетался.
— Три брата погибли, — сказал Люмьер. — Мать поседела, когда похоронила третьего. О четвертом, о младшем, она не знает до сих пор, я запретил писать ей об этом. Он погиб уже здесь, недалеко от Смоленска. Попал в плен к казакам. Когда его нашли, он… у него не было ног и рук… они были, но лежали поодаль… и глаза ему выкололи…
— Это война… — выдохнул Трубецкой. — Ты сам сказал: в ней нет места для чистых и благородных рыцарей… Вот и…
— Замолчи… — попросил Люмьер.
— Почему… почему же?.. Если бы ты… тогда на мызе… если бы ты отдал нас с ротмистром полякам… думаешь, они бы с нами… со мной были нежнее?.. Может, не стали бы рубить мне руки, но кишки мотать на саблю они умели… И резать-резать-резать… снимать кожу, жечь раскаленным железом… ну да, у них ведь было оправдание — они ведь страдали, когда мы подавляли их восстание… а они, представляешь, как-то захватили Москву и попытались посадить на московский престол своего короля… Нам всем… всем есть за что ненавидеть друг друга…
— Замолчи, — снова попросил Люмьер.
— А то что? Ты меня убьешь? Неужели? Или отдашь своему лейтенанту? Тот с перепугу и от стыда может придумать для меня что-нибудь необычное… Позовешь? Или сам? Я ведь полагаю, что за меня и мертвого положена награда?
— У меня есть сын, — тихо сказал капитан.
— Ты уже говорил. Ему пятнадцать лет… Мальчишке не повезло…
Горло Трубецкого сжала рука капитана.
Хорошо, подумал Трубецкой. Еще немного — и он меня… Отпустит. Совсем отпустит. И пусть убираются ко всем чертям старцы из будущего, которые так и не дождутся изменений… Так и будут жить день за днем, приближаясь к старческому маразму, и понимать, что ничего у них не получилось, что они не смогли использовать свой шанс… Или выбрали неудачный инструмент, или планы, которые они разработали, никуда не годились.
А планы никуда не годятся!.. Никуда… Удачное восстание декабристов? Чушь. Невозможная и катастрофическая чушь… Он даже и пробовать не будет… Даже если бы выжил… все равно не стал бы… все равно…
Рука разжалась, и Трубецкой сделал вдох. С сожалением. Не получилось.
— Я хочу знать… — сказал Люмьер. — Мне необходимо знать… Ты сказал правду о Париже?.. О том, что вы войдете в него…
— Прав… правду… — Трубецкой приподнял голову, попытался откашляться. — Я сказал правду. Восемнадцатого марта тысяча восемьсот четырнадцатого года будет подписана капитуляция. Девятнадцатого — войска вступят в Париж, но на Монмартре русские войска уже будут. Его они возьмут с боем.
— Восемнадцатого… — пробормотал Люмьер.
— А где в Париже живут твои?
— На Монмартре. — Капитан скрипнул зубами. — Я купил небольшой ресторанчик, перевез туда мать и сестру. Они сейчас вместе с моей женой, дочкой и сыном… Пишут, что справляются.
— А сына твоего заберут в армию…
— Ему только пятнадцать…
— Через два года будет семнадцать, правда? Но будут забирать и пятнадцатилетних. Армия останется здесь, сотни тысяч мертвецов, сожженных и замороженных… Император бросит оставшихся за Березиной. И отправится собирать новую армию. Из мальчишек в том числе. Так что… Извини, я не могу рассказать тебе ничего утешительного… Может быть, вам и повезет… В Париже особых боев не будет, только… Только на Монмартре и в пригородах… — Трубецкой закрыл глаза.
— Император? — спросил капитан.
— Императоров, даже самозванных, не казнят, — сказал Трубецкой. — Твоего — тоже не казнят. В момент капитуляции Парижа Наполеона в нем не будет… Он сдастся потом, получит небольшой остров во владение, крохотную армию и флот из трех корабликов…
— Он останется жив… — протянул Люмьер.
— Он император.
— Он останется жив…
— Если ты сможешь… Если сможешь — вывези свою семью куда-нибудь. В глухую деревню. Брось армию, прячься вместе с ними… — Трубецкой улыбнулся, подумав, какую чудовищную провокацию против естественного течения истории он готовит. — К власти придут Бурбоны. Если у тебя есть возможность связаться с ними, оказать услугу… Только… только ты никому не говори, что все знаешь наперед. Ничего не говори, не объясняй, просто действуй. Ты… ты и твоя семья слишком малы, чтобы обрушить всю историю… Но выжить… вы можете попробовать выжить…
Люмьер слушал, не перебивая. Когда Трубецкой замолчал, капитан тоже молчал несколько минут, так долго молчал, что князь чуть не спросил у него: что же дальше? Что дальше ты будешь делать с пленником?
— А ты ничего не просишь… — тихо сказал капитан.
— Если я стану просить, то ты решишь, что я струсил… Или подумаешь, что вру.
— Откуда ты это знаешь? Все это?
— А какая разница? Ты или веришь мне и получаешь возможность сохранить хоть что-то, или не веришь… Это как с религией: вопрос веры. Или имеешь шанс попасть в рай… Или ступай в ад… Ты веришь в бога?
Какое мне дело до того — верит ли он в бога? Да, папа римский вручил Наполеону корону, но ведь перед этим почти вся Франция весело отправляла священников и монахов на гильотину… или в гильотину, черт его знает, как правильно сказать…
— Я не хочу, чтобы мой сын шел на войну. Моя семья сполна заплатила за все… Я не хочу…
— У тебя есть шанс.
— Если ты не врешь…
— Но если я вру, то твоей семье ничего не угрожает, ведь правда? — тихо, стараясь не трясти головой, засмеялся князь. — Ты сам волен принять решение…
— Сволочь, — сказал Люмьер.
— Сволочью быть нетрудно, — сказал Трубецкой. — Уж ты мне поверь. Противно, но нетрудно.
Со двора донеслись крики, Люмьер привстал с лавки и глянул в оконце.
— Что-то горит, — сказал он.
— Это только начало. Завтра полыхнет по-настоящему. И гореть будут все: ваши солдаты, наши раненые, которые остались в лазаретах и госпиталях… обыватели и захватчики будут гореть… И никто так и не узнает, кто первым поднес свечу к шторам…
— А Париж…
— А Париж, как ни странно, гореть не будет, — сказал Трубецкой. — Ни в эту войну, ни в одну из следующих, о которых я знаю… Счастливый город.
На дворе кричали — весело, как показалось Трубецкому. Огонь обычно не воспринимают поначалу как большую угрозу, а покоренные города должны немного гореть, ведь правда? Их нужно чуть-чуть грабить, немножко жечь и самую малость уничтожать…
Какая чушь лезет в голову, подумал Трубецкой. Казалось бы — перед смертью… Где вся прошлая жизнь, где сильные эмоции? Ему просто хочется спать. Хочется, чтобы отпустили отдохнуть, ничего не требовали, просто оставили в покое.
Доски пола так уютно покачиваются под ним, сквозь массив темноты проскакивают искры — яркие, разноцветные. В общем, если сейчас капитан просто всадит ему пулю в голову, то Трубецкой даже и не обидится. За ошибки нужно платить, Люмьер переиграл его честно, даже финальный нокаут отработал один на один, без подстав и подлостей…
А Трубецкой как на духу обрисовал ему перспективы, и теперь только от самого капитана зависит его судьба и судьба его семейства.
Я честно заработал пулю в лоб, прошептал беззвучно Трубецкой. И…
— Лейтенант! — позвал Люмьер в окно.
Напрасно он это, подумал Трубецкой. Лейтенант не станет щадить своего бывшего мучителя. У Люмьера есть пистолет, даже два — это ровно в два раза больше, чем нужно для того, чтобы поступить с Трубецким честно и справедливо. Но он сказал «лейтенант», а это значит, что бедняге Сорелю возвращено звание… Заслужил. Он заслужил, и князь заслужил…
Трубецкой медленно потянулся к голенищу сапога. Зря он, что ли, таскал с собой нож все время? Метнуть оружие не получится. Никак не получится, сил нет. Зарезать мерзавца? Так до капитана сейчас не дотянешься, придется вставать, а и тут нет уверенности, что это простое движение у него выйдет.
Дождаться лейтенанта? Дождаться и провести отточенным лезвием по его горлу… если лейтенант наклонится к пленному. А он наклонится?
Пальцы Трубецкого нащупали рукоять ножа, медленно извлекли его из сапога.
Есть простой выход. Где-то даже красивый. Провести по горлу не Сореля, а князя Трубецкого. Классный выход? Собственно, ведь это и тело не твое? Ведь правда — не твое? Значит, и не самоубийство это. Не смертный грех. А если и грех, то с каких это пор ты стал бояться грехов? В своей прежней жизни ты не был особо набожным, правда? В церковь со старцами перед самым отправлением ты сходил, крестился и приложился, как положено, а в душе… Ты веришь хоть в кого-то?
Рука медленно поднесла нож к горлу.
Вот будет смешно: перережет он себе глотку и снова окажется в своем теле. Скажет: «Привет!» А старики: что случилось? Вы не хотите? Вы передумали? А он: «Ни черта не получилось, старцы. Идите вы в эту самую… вот именно — туда. Делайте что хотите, только планы ваши все — полная ерунда. И невозможно в одиночку ничего исправить и переделать».
У ножа холодное лезвие, вдруг сделал открытие Трубецкой. Казалось бы, все время нож был возле тела, а лезвие — холодное. Теперь, значит, что? Нащупать сонную артерию? Так что ее щупать? Вот она, никуда не делась… Нужно только приставить нож…
Лязгнул засов, дверь открылась.
— Входи, — сказал Люмьер.
— Входи, — шепотом повторил за ним Трубецкой.
Лейтенант вошел. Дверь низкая, бедняге пришлось снять кивер.
— Закрой, — сказал Люмьер, — нам не нужны свидетели…
— Да-да, конечно… — Несколько секунд Сорель крутил кивер в руках, соображая, куда его деть, потом поставил на лавку.
Закрыл дверь, задвинул засов.
— Ты говорил, что хочешь своими руками? — то ли спросил, то ли просто сказал капитан.
— Я? Да. Конечно. Хотел… — Лейтенант со всхлипом вздохнул. — Я его пристрелю… Я…
— Зачем стрелять? Стрелять неинтересно. У тебя есть сабля — руби. Я хочу, чтобы ты вынес отсюда его голову…
Твою мать, подумал Трубецкой, убирая нож от своего горла. Это что — помогать летехе выполнять важное поручение командования? Самому надрезать, чтобы Сорель не перетрудился? Нет, не дождетесь! Нужно собрать силы и встать. Резко встать, хотя бы на колени… хотя бы просто сесть на полу, так, чтобы лейтенант не успел отпрянуть… Рубить голову саблей, да еще лежащему… Это трудно и неудобно. Вряд ли в эту войну найдется кто-то, кто умудрился обезглавить своего противника саблей. В бою, естественно. А если есть свободная минута и вдохновение, то на досуге все вполне может получиться. Только придется этому эстету раскорячиться, наклониться, чтобы иметь место для замаха — потолок в предбаннике низкий, не для того строился, чтобы саблей в нем махать.
Наклониться, нащупать, собственно, голову жертвы, замахнуться… Давай-давай, попробуй… Я тебя жду…
Трубецкой провернул нож между пальцами. На один удар сил хватит. Нужно будет только прицелиться как следует. Одним движением. Либо горло, либо сердце… Хорошо, что лейтенант — пехотинец, а не какой-нибудь гусар, там брандебуры и прочие шнуры пока прорежешь, замахаешься…
— Капитан… — неуверенно промямлил лейтенант Сорель. — Я…
— Саблю потерял?
— Нет, вот она, но… Зачем голову?..
— Так забавнее, — пояснил Трубецкой. — Все-таки нужно было начать снимать скальпы у ваших солдат… А тебя, мелкий трусливый засранец, нужно было вообще в мелкое рагу настрогать… Начинать с ног и медленно двигаться кверху, соскабливая мякоть с костей…
Бросится лейтенант. Он из той породы, которая от ужаса становится жестокой. Все порвать-порубить-загрызть! Чтобы не бояться. Чтобы заглушить страх в себе.
— Я… Я-а… — Крик вдруг оборвался, лейтенант Сорель рухнул на пол, словно подрубленное бревно. Даже не дернулся. Его рука тяжело упала на плечо Трубецкого.
— Как же он мне надоел, — сказал со злостью капитан. — Трус, дурак, да еще и белоручка…
— Это вы его чем приложили? — Трубецкой отодвинул руку лейтенанта, потрогал запястье, пытаясь уловить пульс. И ничего не нашел. — Убили ведь беднягу. Точно вам говорю — убили. Списывать будете на меня? Давайте, ладно, мне не жалко…
— Как вам всем нравится болтать… — протянул Люмьер. — Все болтаете и болтаете… А жизнь — штука простая.
Капитан прошелся по предбаннику, споткнулся о ногу убитого им лейтенанта и выругался.
— Эй, капитан! — позвал Трубецкой. — Вы обо мне не забыли? Вы же меня собирались…
Нож в руке хищно следил острием за Люмьером. Если выстрелит — ничего не попишешь, а если…
— Я ударил его рукоятью пистолета, — сказал капитан. — Говорите, убил?
— Пульса нет, сердце… — Трубецкой левой рукой нашарил пуговицы на мундире Сореля, расстегнул, приложил ладонь к груди. — Сердце не бьется.
— И черт с ним… — пробормотал капитан. — Туда ему и дорога… Вы обратили внимание, что он одинакового с вами телосложения? Обратили?
— Нет, если честно. А что — похожи?
— Ну, близнецами я бы вас не назвал, но если смотреть в темноте и если не быть с вами обоими близко знакомыми… Вставай, Серж!
Люмьер протянул руку.
Вот сейчас, подумал Трубецкой. Если убивать, то сейчас, когда он будет помогать мне встать. Один удар… или… Или пусть живет? Он же, кажется, что-то надумал? Не на расстрел же он меня поведет, в самом деле…
Трубецкой встал, оперся рукой о стену.
— Плащ и кивер, — сказал Люмьер. — Возьмешь плащ и кивер этого идиота. Никого из тех, кто тебя видел сегодня в лицо, во дворе нет. Надеюсь, на улице тоже. Значит, тебя никто не опознает. Ты меня слышишь?
— Да… Что? Да, слышу… — Трубецкой с трудом перевел дыхание.
Пожалуй, он бы и ножом ударить толком не смог бы…
— Значит, делим твои пистолеты: один — тебе, один — мне. Вернее — ему… Черт, возьми его мундир… Сюртук будет тебе впору.
— Хорошо… — Трубецкой медленно расстегнул пуговицы на своем мундире, стащил вначале с одного плеча, постоял с минуту, приходя в себя, стащил с другого. Уронил.
— Тебе совсем плохо, — констатировал капитан.
— Ему — хуже, — прошептал Трубецкой.
— И не поспоришь, — согласился Люмьер, сам стащил с убитого сюртук, помог одеться Трубецкому. Мундир князя остался лежать на полу.
— А если меня схватят?
— Постарайся, чтобы не схватили. Конечно, правильнее было бы тебя убить…
— Да нет уж, ладно, давай лучше обойдемся без этого…
— Давай. Я выхожу из этой избы…
— Это баня.
— Да хоть сортир, мне все равно! Я выхожу и говорю, что ты… что мы тебя схватили, но ты просил дать тебе возможность умереть быстро. Мы — я и лейтенант Сорель — люди не жестокие, поэтому…
— Понятно. И я…
— И ты стреляешь бедняге в лицо. В упор, так, чтобы лицо было обезображено. Чтобы никто не мог сразу опознать. А там… Там я что-то придумаю…
— Сегодня-завтра в городе погибнет много народу. — Трубецкой осторожно потер лоб. — И солдат, и стацких…
— Значит, так тому и быть. Ты сам из города выберешься?
— Даже если придется ползти на карачках, — сказал Трубецкой.
— Тогда… — Капитан подтащил князя к окошку, повернул так, чтобы увидеть его лицо. — Я буду ждать тебя в Париже. Ресторанчик называется «Петух». Семью спрячу, а сам… Я буду тебя ждать. Через два года, как ты сказал… И если…
— Что — если?
— И если то, что ты мне тут рассказал, правда — я буду твоим должником. И, может быть, ты мне расскажешь, откуда знаешь все это…
— Хорошо.
Трубецкой огляделся, подобрал с пола кивер. Заметил отблеск на руке убитого. Перстень. Тот самый масонский серебряный перстень, который он когда-то видел у лейтенанта.
— Я заберу кольцо? — спросил Трубецкой.
— Его талисман? Я никогда не любил масонов, я даже как-то сказал об этом в присутствии вице-короля Италии…
— Евгения Богарне?
— Да. Великий магистр, черт бы его побрал. И знаешь, что самое противное? Он, похоже, верит во что-то такое… Искренне верит в высокое предназначение вольных каменщиков, в их братство и все такое… Ты, часом, не масон? — Капитан положил на лавку пистолеты.
— Нет. Не масон. — Трубецкой стащил кольцо с пальца Сореля. — Но могу им стать…
— Как хочешь, — пожал плечами капитан и открыл дверь. — У тебя — пара минут.
У меня пара минут, сказал себе Трубецкой, глядя в удаляющуюся спину.
Странный человек этот капитан. Таких Трубецкой встречал и раньше. Редко, но встречал. Им не хватает гибкости. Они тверды и непоколебимы, но вдруг, когда давление становится слишком сильным, ломаются в одно мгновение. Щелк — клинок сломан. Или что-то чертов Люмьер задумал? Все так трогательно: бедная мама, убитые братья, сынок и дочка… Будешь меня ждать? Жди. Это будет интересный опыт, даже если ты попытаешься выкинуть какой-то фокус.
Будем считать, что драка не закончена, что ты просто взял отсрочку. Правда, капитан Люмьер? Или все-таки ты сломался? Ты умеешь заинтриговать, бродяга…
Капитан прошел через двор, к нему подбежали солдаты. Быстрым шагом приблизился офицер. Люмьер что-то говорит, энергично размахивая руками.
Взять с собой саблю? Тащить лишний вес… А то, что не по форме, так сегодня многим наплевать на порядок в форме. И все может получиться.
И еще… Трубецкой посмотрел на перстень.
Капитан, пожалуй, подбросил очень неплохую идею. Сам того не понимая.
Трубецкой все время ломал голову над тем, как добыть деньги для выполнения своей задачи. И ничего не мог придумать. Трубецкие — не бедный род. Старцы полагали, что из своих денег — из денег рода Трубецких — он сможет взять нужную сумму на революцию. Как же, позволит ему родня тратить деньги непонятно на что! Банковских карт пока не придумали и до электронного учета расходов еще почти двести лет, но за своими денежками тут тоже умеют следить.
Попытка насобирать хоть что-то в грабежах обозов никаких более-менее значимых сумм не принесла. Дай бог, чтобы хватило выкупить мужиков… тех, кто захочет.
Люмьер, похоже, закончил свой рассказ, повернулся лицом к бане, скрестил руки на груди. Офицер и солдаты тоже стояли неподвижно, дожидаясь обещанной смерти самого князя Трубецкого.
— Извини, лейтенант Сорель, — сказал князь, проверив курок.
Второй пистолет он сунул за пояс под наброшенный на плечи плащ.
Прямоугольник света, падавший из дверного проема, освещал тело, лежавшее на полу. Из-под головы растекалась черная кровь.
— Тебе не повезло, лейтенант, — сказал Трубецкой и, наклонившись, выстрелил в мертвое лицо.
Вышел на крыльцо, надел кивер, низко надвинув козырек на лоб.
К баньке бежали солдаты, им жутко хотелось увидеть тело.
Трубецкой медленно прошел через двор. В то, что он выберется из этой переделки живым, все еще не верилось.
— Я буду ждать тебя в Париже, — сказал, подходя, Люмьер.
— А я, пожалуй, приеду пораньше. Может — на месяц раньше, может — на два или три. Ты сможешь быть там все это время?
— Ты будешь шпионить?
— Зачем? Я буду решать финансовые вопросы. Ты хочешь быть богатым? Приданое дочери, капитал для сына и все такое — хочешь?
— Ты знаешь, как можно заработать?
— Заработать большой капитал нельзя, мой дорогой капитан… Капитал можно только украсть. Ты готов?
— В конце концов, все мы пошли воевать, чтобы стать богачами, — сказал Люмьер.
— Хорошо. Если я не смогу приехать сам, то пришлю человека. Он передаст привет… нет, не от меня. От лейтенанта Сореля. — Трубецкой попытался улыбнуться, но получилась только гримаса боли. — Или я пришлю письмо, что тоже возможно.
— Но потом?..
— Потом я обязательно приеду. Если останусь жив. Для того чтобы стать богатым в Европе, мне придется что-то придумать здесь… А это может быть сопряжено с риском.
Солдаты вытащили тело Сореля на двор, положили на землю. Кто-то принес факел, чтобы рассмотреть убитого.
— Знаешь, что самое трудное при добыче капитала? — спросил капитан у Трубецкого.
— Что?
— Увезти награбленное и не быть убитым приятелями. Не забудешь?
— Не забуду… — Трубецкой махнул рукой и пошел в сторону распахнутых ворот, стараясь ступать ровно.
Земля качалась, дома вокруг качались, облака, окрашенные отсветами начинающегося пожара, с шорохом неслись над самой головой.
Он вышел на улицу.
Мимо шли солдаты, тащили какие-то тюки, узлы, сундуки. На повозки грузили мешки, коробки, бочки и бутылки, наваливали сверху шубы и меха.
— Выпьешь, друг? — Кто-то хлопнул Трубецкого по плечу.
— Да он уже и так набрался, — крикнул со смехом другой. — Пусть идет и проспится где-нибудь.
— Бедняга останется без добычи.
— Ерунда, завтра он наверстает, Москва — город богатый, на всех хватит.
«На всех, — пробормотал Трубецкой, пробираясь сквозь толпу. — Каждому достанется…»
На углу к нему подбежал Томаш.
— Дева Мария и пан Бог услышали наши молитвы, — сказал мальчишка, задыхаясь от волнения.
— Или бог, или дьявол, — усмехнулся Трубецкой. — Их иногда очень трудно отличить друг от друга.
Выбираться из Москвы им пришлось на крестьянской телеге. Куда подевались ее владельцы, Трубецкой не стал спрашивать. Александра, сидевшая на краю телеги, ничего не сказала, когда князь пришел. И ничего не сказала, когда он сел рядом с ней.
— Я… — начал было Трубецкой, но договорить не смог — темнота все-таки настигла его, схватила за плечи и опрокинула в солому, которой была устелена телега.
Он еще несколько минут боролся, что-то шептал, Александра, положила ладонь ему на лоб, слышала обрывки фраз, что-то о зиме, о бабочке, о том, что все равно ничего не получится… или получится — Александра так и не разобрала.
Через час они встретились с ротмистром Чуевым и его гусарами.
Глава 09
— Первое — сделать себе имя, — сказал Дед. — Все остальное приложится потом, главное — имя. Пусть не самое громкое, пусть с оттенком скандала, но имя. И только после этого можно начинать совершать свой подвиг.
Дед никогда не спорил со старцами, молча сидел в стороне, не принимая участия в дискуссиях, а потом, по окончании, когда старцы удалялись откушать чаю и помечтать, садился с Трубецким, который тогда еще не был Трубецким, и часами над картами и книгами прикидывал — какой такой подвиг может себе позволить князь Сергей Петрович Трубецкой-первый.
— Войну объявить Наполеону — хороший ход, — одобрил Дед. — Так хлестко и необычно. Я бы даже сказал — свежо. Вот уж чего никто в то время не делал. Это обратит на тебя внимание, но только тогда, когда этот нелепый фанфаронский поступок ты подкрепишь яркими делами.
— Например — убивать, — угрюмо сказал тогда Трубецкой.
— Да. Но не просто убивать, а так, чтобы на это обратили внимание. Не мне тебя учить…
— Угу, — кивнул Трубецкой, рассматривая свои руки. — Ради светлого будущего чего только не сделаешь…
Дед молча ждал, пока прекратится истерика, потом предложил продолжить.
Они даже набросали списочек возможных подвигов для подпоручика Трубецкого. Вначале записывали все, что приходило в голову, а потом вычеркивали то, что слишком уж зависело от случая.
Например, принять участие в Бородинском сражении и возглавить контратаку, скажем, на Багратионовы флеши. Поступок хороший, яркий, но таящий в себе больше риска, чем это допускал здравый смысл. Картечь и залповый мушкетный огонь не слишком избирательное оружие. И увернуться от пуль при такой атаке… А героически погибнуть или стать инвалидом-орденоносцем в планы Трубецкого не входило. Совсем.
— Мы помним, — сказал Дед, — что ты отправляешься не Отечество защищать, его и без тебя защитят. Есть кому, слава богу. И защитили, как нам указывает учебник истории. Ты отправляешься строить для этого самого Отечества светлое будущее, и никак не меньше. Значит…
— Значит, — сказал Трубецкой, — все средства хороши. А подвиг должен зависеть только от личных действий меня, любимого.
Дед хмыкнул, но спорить не стал. Хотя обоим было понятно, что не бывает такого, чтобы только от одного человека все зависело. Вот хоть тресни — не бывает. Да еще так, чтобы и не рисковать, и совершить поступок яркий и привлекающий внимание.
Можно было, конечно, убить Наполеона.
Нет, серьезно, была такая возможность, но от нее сразу отказались. И не потому, что было слишком рискованно, наоборот. Когда полыхнет Москва и огонь подступит к самому Кремлю, император бросится на выход и двинется по Арбату в безопасное место. И охрана его в этот момент будет не так чтобы надежна, да и все будут слишком взволнованы, чтобы обратить внимание на Трубецкого с егерским штуцером в руках. Одного выстрела хватит, чтобы изменить историю.
Но вот в какую сторону эта самая история потом покатится, не мог предсказать никто. Да и доказать потом, что это именно Трубецкой стрелял, будет ой как непросто. Ну и шанс уйти после выстрела… Нет, не подходит. К тому же — не то время, чтобы цареубийца героем стал.
Когда герой-партизан Фигнер предложил Кутузову убить Наполеона прямо в Кремле, Михаил Илларионович долго кряхтел, не решаясь принять предложение. Пытался свалить решение на своего начальника штаба, но Ермолов, словно не понимая… или все понимая прекрасно, отбояривался: «Как прикажете!» Ничего потом у Фигнера не получилось, но несколько тяжких минут он главнокомандующему доставил.
Значит, убийство Наполеона нам не подходит.
Брать города, как это делали Винцингероде, Бенкендорф, Давыдов и прочие партизаны, Трубецкой не мог, да и не собирался, большой отряд в его планы не входил, большое количество народу скорее мешало бы Трубецкому, так что и этот путь к славе был заказан.
Первым ворваться в Париж? Водрузить флаг на соборе Парижской Богоматери? Так не будет общего штурма. Будет сражение перед городом, будет атака русских войск на Монмартр и судорожные переговоры с французским командованием, которое больше интересовал не столько сам факт сдачи столицы, сколько необходимость соблюсти приличия и не опозориться. Значит, сидят генералы в кафе, спорят, как сдавать Лютецию и куда отойдут французские войска, а тут князь Трубецкой флаг втыкает в пасть горгульи?
Читать бесплатно другие книги:
