Князь Трубецкой Злотников Роман

— Вы куда-то торопитесь? — осведомилась Александра. — Все-таки боитесь, что я вас выдам?

Сапер что-то кричал о прекрасных дамах и лез к коляске. Бочанек сунул руку под полу своей куртки, к пистолету.

— Я боюсь, что через несколько часов этот город превратится в ад — в прямом и переносном смысле этого слова, — сказал Трубецкой. — Жизнь отдельного человека с наступлением темноты потеряет цену. Что жизнь русского, что жизнь француза. А когда начнется пожар…

— Пожар? Вы хотите сказать, что русские подожгут город?

— Я хочу сказать, что по какой-то причине Москва загорится. Может, кто-то уронит свечку, может — швырнет трубку в сено, никто не сможет понять причину, но гореть будет долго. И я бы хотел оказаться подальше от огня.

— Вы боитесь огня? — Александра усмехнулась высокомерно.

— Я боюсь, что некая слепая панянка… — Трубецкой решил, что играть в хорошие манеры больше не нужно, он был уже сыт этими глупостями. — Я боюсь, что некая слепая панянка не сможет выбраться из огня, а некий сумасшедший князь, пытаясь вытащить ее из пожара, и сам погибнет. И, если честно, этот самый князь, насколько бы безумным он ни был, не собирается давать шанс этой панянке сделать глупость. Я достаточно понятно изложил вам перспективу?

Выругавшись беззвучно, Трубецкой пинком отправил пьяного сапера к забору. Бедняга упал и выронил наконец-то свой топор. Но кружку умудрился удержать, не расплескав ее содержимое.

Неподалеку закричала женщина, Александра вздрогнула и повернула голову в ту сторону.

— Жалеете, что не можете рассмотреть? — поинтересовался Трубецкой. — Ее еще не насилуют, нет в голосе ужаса и безысходности. У нее что-то забрали, наверное. И она выражает свое неодобрение…

Дверь дома распахнулась, на улицу выскочил французский солдатик с периной под мышкой. За ним следом бежала крупная женщина в темном платье и чепце, похоже, купчиха. Француз что-то говорил на бегу, женщина кричала, что «ограбили, что ж это творится, люди добрые, перину совсем новую… Чтоб тебя разорвало, нехристь, чтоб наизнанку вывернуло!».

Француз бежал вдоль улицы, купчиха — следом. Сапер аккуратно поставил кружку на землю, взял топор, встал.

Солдатик проскочил, а когда купчиха поравнялась с сапером, тот неуловимо быстрым движением ударил ее топором в грудь. Хруст, всхлип — мертвое тело упало на землю. Сапер вырвал из раны топор — брызги крови простучали по мостовой, несколько долетели до коляски, а одна ударила по руке Александру. По правой руке возле запястья, как раз между перчаткой и рукавом платья.

— Старая сука! — пробормотал сапер. — Никто не смеет гоняться за солдатом императорской армии. Горе побежденным!

— Вот ведь… — прозвучало за спиной у Трубецкого, он оглянулся и увидел нескольких мужиков, стоявших возле стены противоположного дома. — Нелюдь…

Мужики перекрестились и медленно двинулись к открытой двери купеческого дома. У порога остановились, оглянулись по сторонам.

— Есть кто дома? — спросил мужик, стоявший впереди и бывший, по-видимому, в компании за старшего. — Никого нет?

— Одна она в доме была, сердешная, — сочувственно покачал головой второй мужик. — Разорят теперь дом, все хозяйство разнесут… Ворья вокруг полно…

— Пропадет все… — сказал третий. — Зайдем, что ли?

— Ты за телегой сбегай, — сказал старший. — Я ворота изнутри открою… И там моим скажи, чтобы тоже сюда ехали. Дом богатый, чего там…

Глянув на конного офицера и покосившись на сапера, который поднял свою кружку и медленно брел к распахнутым воротам соседнего дома, мужики сняли шапки и вошли в дом.

Трубецкой посмотрел на Александру — она лихорадочно стирала платком кровь со своей руки.

— Мы можем ехать? — спросил Трубецкой.

— Он ее убил?

— Да. Одним ударом топора. Если вам интересно — она не мучилась.

— И никто… Никто его не накажет?

— Вы хотите, чтобы это сделал я? — Трубецкой покачал головой. — Это же ваш союзник… Вернее, поляки — союзники его Императора. Разве не так? Тут где-то слышен стук польских копыт по московской мостовой… Вы в восторге, я надеюсь. Что еще вам нужно для счастья?

На соседней улице грохнул выстрел. Еще один. И еще.

Из переулка быстрым шагом вышли несколько солдат с офицером во главе. Офицер держал в правой руке обнаженную шпагу, в левой — пистолет. Увидев на дороге убитую, офицер замер.

— Дерьмо! — отчетливо произнес шедший за ним пожилой сержант. — Только что убили.

— Кто это сделал? — спросил офицер, обращаясь к Трубецкому.

— Пьяный сапер, — ответил Трубецкой по-французски, старательно изображая немецкий акцент. — Если вам интересно — он пошел в тот двор. Но должен вас предупредить — он там не один. Судя по крикам — их там много. И все пьяны до полного забвения дисциплины…

Офицер кивнул, оглянулся на своих солдат. Одиннадцать человек — негусто. Убивать штатских нельзя, это даже на войне преступление, особенно если убивать вот так — открыто и нагло, но смерть азиатской бабы не повод, чтобы рисковать своей жизнью и жизнями своих солдат.

— Дерьмо, — повторил сержант.

— С вашего позволения, — сказал Трубецкой, — мы поедем. Вы не подскажете — уланов из корпуса Понятовского здесь нет поблизости? Нам говорили, что они где-то в Китай-городе…

— Не видел. — Офицер не отводил взгляда от мертвой женщины.

— Ладно, тогда мы продолжим наши поиски. — Трубецкой тронул коня шпорами, медленно двинулся вперед, Бочанек хлопнул вожжами, и коляска медленно поехала за ним следом. Правое колесо въехало в лужу крови и стало чертить красную полосу. Через несколько метров линия прервалась.

— Увезите меня из города, — тихо попросила Александра.

— Конечно. Хватит на сегодня приключений. Наверное, ротмистр нас уже заждался на месте встречи… — так же тихо ответил Трубецкой. — Поехали.

— Трубецкой! Князь Трубецкой?! — И в голосе кричавшего одновременно прозвучали ненависть, радость и страх. — Князь Трубецкой…

И выстрел.

Пуля сорвала кивер с головы Трубецкого.

— Огонь! — крикнул тот же голос, Трубецкой оглянулся и встретился взглядом с французским офицером.

— Твою мать… — пробормотал Трубецкой. Как ему говорил в свое время инструктор — понты не доведут до добра? Хотел передать привет Люмьеру и Наполеону? Отпустил несчастного французского лейтенанта, единственного из обоза? И забыл, что ни одно хорошее дело не остается безнаказанным.

Как там бишь его? Лейтенант Франсуа Сорель? Повезло бедняге в прошлый раз… А князю Трубецкому, человеку с непомерно распухшими амбициями, сегодня не повезло.

Солдаты ошалело смотрели на своего командира — тот только что выстрелил в саксонского офицера, в союзника. Не попал, но ведь выстрелил — облако порохового дыма висит посреди улицы.

Разве такое можно творить?

Ведь только что разговаривал с ним, а потом вдруг выстрелил. Выкрикнул что-то и… Что? На лицах солдат проступило изумление. Они не ошиблись? Лейтенант Сорель и вправду выкрикнул это — «князь Трубецкой»? Тот самый неуловимый князь? Русский, посмевший объявить войну всей Великой Армии? Тот, за кого обещана награда?..

— Да стреляйте же! — крикнул лейтенант. — Убейте его!

— Томаш, гони! — крикнул Трубецкой. — К Чуеву гони, не останавливайся!

Сержант вскинул к плечу свой мушкет, взвел курок.

Нужно пришпорить коня, бросить его с места в галоп, снести того, кто попытается встать на пути, но… Коляска сзади. Томаш что-то кричит на лошадей, хватает кнут — медленно-медленно-медленно…

Сержант прищуривается, целясь в кровавого князя Трубецкого, указательный палец лежит на спуске, давит, давит на него… Вспышка — загорелся порох на полке. Сейчас громыхнет выстрел, и пуля… от дула до груди Трубецкого всего метров десять, не промажет сержант… Трубецкой поднимает Арапа на дыбы, одновременно освобождая свои ноги из стремян.

Выстрел! Пуля ударяет коня в брюхо, гулко, как в барабан. Конь взвизгивает, делает несколько шагов на задних ногах, пытаясь удержать равновесие, потом валится на спину — Трубецкой спрыгивает на землю, выхватывает из-за пояса пистолет…

Конь бьется на мостовой, нога несколько раз мелькает возле самого лица Трубецкого. Один удар — и все. В сторону…

Томаш наконец заставил коней двигаться быстрее.

Начинают стрелять солдаты: они целились во всадника и не успели изменить прицел — пули разрывают воздух высоко над головой Трубецкого.

Вскочить на подножку коляски?

Солдаты бросаются к Трубецкому, опустив штыки, Томаш бьет лошадей кнутом, лейтенант Сорель кричит, чтобы взяли живым, — сучонок. Отомстить решил… Ладно…

Трубецкой взвел курок у пистолета, выстрелил — в самый последний момент между пулей и Сорелем оказался солдат. Непреднамеренно, просто оступился и сделал шаг в сторону. Никакого героизма, просто случайная смерть — пуля ударила беднягу в лицо, под правым глазом. Солдат упал.

Коляска пронеслась мимо Трубецкого. Сержант сделал выпад штыком, Трубецкой отпрыгнул в сторону и швырнул разряженный пистолет в лицо французу. Выхватил из ножен саблю.

Это даже не смешно — одна сабля против десятка штыков.

Все закончится, даже не начавшись. Бежать!

Сержант остановился, схватившись руками за окровавленное лицо — пистолет очень удачно рассек ему бровь. Солдатам нужно обойти сержанта — доля секунды, но все же…

Трубецкой побежал.

Это очень неприятно — бежать, ожидая, что в спину воткнется штык… или ударит пуля. Ударит и швырнет на землю. Ослепит болью… которая будет только прелюдией к настоящим мучениям, до суда дело не дойдет. И то, что он отпустил Сореля, ничего не будет значить, лейтенант будет мстить ему за своих людей… за свой собственный страх… за то чувство отчаяния и бессилия, которое лейтенанту пришлось испытать в том лесу…

Бежать…

У солдат нет времени перезарядить ружья, теперь топают сзади тяжелыми башмаками, ругаясь и перекрикиваясь: «Не упускай, лови князя, не дай ему улизнуть в переулок». Да какой здесь переулок? Свернув за угол, Трубецкой попал на улицу, застроенную богатыми домами в два-три этажа, с колоннами у фасада. Двери у большинства домов закрыты, некоторые выломаны, из них доносятся голоса мародеров.

Бежать-бежать, не останавливаясь, даже не пытаясь сопротивляться.

— Держи его! Это принц Трубецкой! Лови его!

Это не лейтенант кричит, это кто-то из его солдат надрывается, старательно привлекает внимание французов.

— Саксонца хватай!

— Какого черта? Что случилось? Трубецкой? Тот самый? Каналья!..

Выстрел — пуля рванула эполет, но Трубецкой продолжал бежать, рубя воздух саблей, которую держал в правой руке и не решался бросить. Собирался ею защищаться? Нет, конечно, но все-таки…

Навстречу Трубецкому несется запряженная двумя лошадьми коляска. Пыль, грохот. Кони запрокидывают морды, бросаются в сторону, коляска поворачивает, встает на два боковых колеса, заваливается.

Томаш, идиот, что ты творишь?

Бочанек слетел с козлов за мгновение до того, как коляска перевернулась. В руках — кавалерийский мушкет с раструбом на стволе. Вскидывает к плечу — Трубецкой бросается в сторону, одновременно поворачиваясь лицом к погоне.

Выстрел — как из пушки, пороху для мушкета в его отряде не жалели, как не жалели картечи для заряда и не жалели тех, в кого этот заряд выпускали. Томаш отбросил разряженный мушкет, вытаскивает из коляски второй — быстро, ловко, взводит курок и снова — выстрел. И снова крупная картечь, разлетаясь, бьет по беззащитным человеческим телам, разрывая в клочья плоть и ткань. Брызги крови, крики, падающие тела — и не разобрать, кто из упавших погиб, а кто ранен. Кровь, крики, стоны и вопль:

— Князь! Не упускай Трубецкого!

— В дом! — крикнул Томаш. — В дом, курва мать!

Нехорошо, подумал Трубецкой. Нельзя так… при даме… Кстати…

Князь не успел подумать — куда подевалась дама? …Вспышка и темнота. И тишина. И какие-то пестрые пятна растекаются по черному бархату забвения.

В голову… Пуля попала в голову, и теперь он умрет. Пуля калибром в семнадцать с половиной миллиметров и весом в двадцать пять с половиной граммов попала ему в голову. Это смерть… Это… Но он еще жив? Он даже не упал — стоит посреди улицы и размышляет… И не может сделать ни шагу, понимая, что сейчас упадет, не удержится на ногах…

Тишина вокруг.

Беззвучно бьются кони, запутавшись в упряжи, что-то кричит Томаш, тоже беззвучно, куда-то указывает рукой… в сторону, на крыльцо двухэтажного особняка. Нужно туда бежать? Он что, не понимает, что князь Трубецкой убит? А убитые не могут ходить… они могут только стоять вот так и думать…

Или он еще не умер?

Трубецкой медленно поднял руку к лицу, провел пальцами от подбородка до лба… Сухо, крови нет, к правому виску — мокро. Мокро и кроваво… Он даже решился тронуть рану, ожидая с ужасом нащупать обломки кости и склизкую кашу мозга. Но кость, кажется, была целой…

Его дернули за руку. Потащили.

Томаш? Я не могу бежать… Я даже идти не могу, ты разве не видишь? И ты в одиночку меня не сможешь дотащить, даже если очень захочешь… Брось меня… Спасай свою даму сердца…

Но Трубецкого продолжали тащить, он наконец сообразил, что поддерживают его с двух сторон. Томаш? Кто это с тобой?..

Ярко-зеленые глаза. Твоя дама сердца тоже сошла с ума? Какого беса она вцепилась в мою руку? За каким дьяволом ей-то это нужно?.. Слепая дура… Пошла прочь… Что? Нехорошо, нельзя девушке из приличной семьи так ругаться… Нельзя… Выстрел почти у самого уха…

Трубецкой дергает головой от неожиданности, и перед глазами снова вспыхивает яркий свет, а земля вдруг опрокидывается, пытаясь завалить князя. Но его крепко держат за руки.

Томаш продолжает ругаться. Ругается-ругается-ругается…

Ступеньки, Трубецкой споткнулся о первую, повис на руках у Томаша и Александры. Нащупал подошвой следующую ступеньку. Еще одну. Двери. Слава богу и мародерам, что распахнули эти дубовые створки. Томаш отпускает князя, поворачивается к улице, вскидывает два пистолета и стреляет.

Трубецкой вдруг понимает, что стоит, обняв за плечи Александру. Попросту висит на ней, а она… Она держит. Со стоном, но держит. Какого черта?

Томаш захлопнул двери, с грохотом задвинул засов.

— Не останавливаться…

Это он правильно…

— Это ты правильно… — повторил Трубецкой вслух, — окна мы не удержим… Даже я… А я…

— Бегом… — Томаш не бросил пистолеты, сунул разряженные за пояс, снова схватил Трубецкого за руку. — Панна, осторожнее, тут ступеньки…

Александра что-то ответила — Трубецкой не разобрал. Все вокруг него плыло и танцевало, звуки то исчезали совсем, то начинали грохотать и взрываться у него в голове.

— Быстрее… Быстрее… — Это, кажется, говорит Александра.

У нее хриплый голос, дыхание прерывается, но она все еще тащит Трубецкого за руку, обняла за талию и поддерживает.

Снова дверь, снова Томаш на секунду оставляет Трубецкого и закрывает дверь, всунув в ручку какую-то палку…

Какие-то ведра, печь — большая, открытая, на полкомнаты… на стенах — сковороды и кастрюли. Кухня.

— Быстрее, ради бога, быстрее!..

Снова дверь. Темный коридор. Дверь.

Они выбежали во двор.

Небо словно залито кровью. Это закат. Скоро стемнеет. Справа какие-то крики — французы решили не ломиться сквозь здание, а бежали в обход.

Не повезло нам, ребята… Не повезло… Со мной вы точно не уйдете… Не были бы сердобольными идиотами, уже выезжали бы из Москвы, были бы в безопасности… А так…

Да бросьте же вы меня…

У Трубецкого даже хватило сил, чтобы попытаться вырваться из рук Александры. Вырвался и упал на землю. Снова вспышка боли в голове, вкус пыли. Его больше не ведут — его тащат прямо по земле. Ноги цепляются за что-то, голова свесилась — у него нет сил, чтобы держать ее ровно, он видит землю, видит край юбки Александры, видит капли своей крови, которые падают в пыль и превращаются в черные комочки.

Потом — темнота. На мгновение всего, но когда Трубецкой снова открывает глаза, то оказывается, что он лежит на чем-то твердом, а на лицо ему льется вода. Трубецкой открыл рот, пытаясь поймать хоть каплю. Во рту пересохло. Что им — трудно лить ему воду в губы?..

— Жив? — прозвучал голос Александры откуда-то издалека.

— Жив, — ответил Томаш.

— Так бы его и убила, — сказала Александра и засмеялась.

Томаш тоже засмеялся, немного нервно, но весело и искренне.

— Два идиота, — прошептал Трубецкой. — Какого хрена вы за мной вообще вернулись?..

— А вы хотели так быстро от меня отделаться? — спросила Александра. — Не получится. Вас бы просто так убили на улице, это слишком быстро…

— Где мы? — Трубецкой попытался поднять голову, но застонал и закрыл глаза: больно, и шевелиться не получается.

У него ведь пуля в голове. Так ведь?

— Вы смотрели — что у меня с раной? — спросил Трубецкой.

— Это вы меня спрашиваете? — осведомилась Александра.

— Я Томаша спрашиваю…

— Пуля только прочесала по голове. Ушла рикошетом, — сказал Томаш. — Повезло вам, только большая царапина.

— И очень больно. Где мы все-таки?

— Баня. — Томаш положил на лоб Трубецкому мокрую тряпку. — Мы закрылись в бане, так что…

— Они нас быстро выкурят… У вас есть порох и пули?

— Есть. На десяток выстрелов наберется. И два пистолета.

— И полагаете, что сможете отбиться? Что мы сможем отбиться?

Черт, он свою саблю потерял, как же теперь без сабли? Как же теперь…

— Они просто сломают дверь. Или подожгут баню.

— Нет, наверное, они этого не сделают, — сказал Томаш спокойно.

— Это почему?

— Я крикнула солдатам, что вы захватили меня в плен и убьете, если они попытаются штурмовать дом, — сказал Александра.

Просто так сказала, будто ничего особенного. Передала себя в заложницы. Ерунда, пара пустяков.

— Вы же кровавое чудовище, помните? — Александра, судя по голосу, улыбнулась. — Как же не поверить, что вы готовы убить беззащитную девушку?

— Французам есть дело до какой-то там польки, когда у них в руках тот самый обнаглевший кровавый князь Трубецкой?

— Французам, возможно, и нет, но Томаш рассмотрел среди солдат польские мундиры, так что штурма не будет. Поляки не допустят. Во всяком случае — пока.

Во всяком случае — пока. Это она верно сказала.

Пока они будут ждать, не захотят воевать с союзниками, но потом слух о Трубецком дойдет до ближайшего штабного офицера, тот бросится к генералу, и будет отдан приказ прекратить заниматься ерундой и подкатить к баньке пушку. Просто так жечь не будут: горящий дом в деревянной Москве — идея не самая лучшая. А вот ядро шагов с тридцати — сколько тут того двора — самое то. Найдется же у них в Москве пушка?

— Знаете что? — сказал Трубецкой. — Вы как хотите, а я, пожалуй, посплю. Очень, знаете ли, спать хочется. А вы… Вы меня очень обяжете, если подумаете как следует и уйдете отсюда. Скажете, что Томаш выполнял мои приказы, чтобы спасти вам жизнь… Соврете что-нибудь, вам ведь не впервой… А я — посплю… Посплю…

Темная волна накатилась на Трубецкого, отсекая звуки и запахи.

Он только услышал, как Александра назвала его неблагодарной свиньей, улыбнулся и уснул.

Какого черта он здесь вообще делает? За каким дьяволом вошел в это тело? Из самых лучших побуждений. Из самых высоких мотивов, ясное дело.

Снег.

Трубецкой протянул руку, подставил ладонь, поймал снежинку.

…Четырнадцатого декабря тысяча восемьсот двадцать пятого года в Санкт-Петербурге было морозно. Шел небольшой снег, но он не мешал ни участвовать в восстании, ни наблюдать за ним.

Войска, стоящие в строю, — всегда впечатляющее зрелище, но если знать, что стоят солдатики не просто так, а за правое дело стоят, против захвата престола не пойми кем — так это совсем другое дело. Даже стоящие неподалеку зрители из простого народа ощущали причастность к происходящему. Кто-то просто стоял рядом со строем восставших, кто-то выкрикивал что-то вроде: «Нам бы оружие, так мы бы подсобили!», а кто-то даже грозился мало что правительственным войскам юшку пустить, так даже и самого Императора гнать поганой метлой куда подальше с семьей его. А то и чего хуже устроить… Пусть только появится, мать его так!

Многие, наверное, воспринимали все происходящее на Сенатской площади как зрелище — яркое, захватывающее и театральное. Балаганное, в крайнем случае.

Все выглядело красиво и аккуратно. И безопасно. Солдатики стоят ровными рядами, бляхи с пряжками блестят, белые ремни — начищены. Офицеры перед строем — молодые, красивые, как с картинки. Орлы! Да еще с ружьями! Да кто ж супротив такой красоты устоит?

Могло показаться, что если долго кричать «Константина!», то Николай Павлович образумится и вернет скипетр с державой своему старшему брату. Хочет ли старший брат эти тяжелые штукенции — никого из кричащих не волновало.

Константина! И жену его Конституцию!

Шел снег, морозец донимал солдат, которых взбунтовавшиеся офицеры, не подумав, вывели на площадь без шинелей, в одних мундирах. Ярко, красиво и холодно.

И совершенно бессмысленно.

Абсолютно.

Собственно, у декабристов не было выхода, они знали, что на стол Николаю Павловичу уже легло несколько доносов с предупреждением о преступном умысле против Его Императорского Величества. Понятно было, что, несмотря на весь гуманизм тогдашнего самодержавия, вот-вот, с минуты на минуту начнутся аресты. И нужно было либо предавать себя в руки правосудия и просить прощения, либо начинать.

Под суд не хотелось, ясное дело. Оставалось действовать.

Сенат пока не присягнул новому императору, значит, восставших солдат нужно собрать возле Сената. И попросить сенаторов как следует подумать, внимательно посмотреть на штыки солдат возле памятника Петру Великому и принять правильное решение. Может быть, даже приколоть кого-нибудь из сенаторов этими самыми штыками. Или забить прикладами. Кровь потом можно смыть, а подписи под документом — останутся. Чернила куда долговечнее, чем кровь.

Что? Благородные дворяне-революционеры никогда бы не пошли на пролитие крови? В смысле — чистые и благородные, соль русской земли, с открытыми забралами, и так далее…

Ничего подобного. Готовы они были кровь пролить, причем не столько свою, сколько противника их благородного порыва. К тому моменту, когда первые солдаты были приведены на Сенатскую, кровь уже пролилась. Революционер-дворянин уже рубанул саблей несколько раз. Бригадный командир Шеншин? Не желаешь, значит, сатрап, чтобы солдатики на площадь выходили? Саблей! Татарской, специально по такому случаю захваченной в казарму. Бац! А это кто? Командир Московского полка барон Фридерикс? Бац-бац! А чего он, в самом деле, под ногами путался, мешал солдат в революцию вести? По заслугам получил барон. По голове и по заслугам. И батальонного полковника Хвощинского — той же саблей. И двух унтер-офицеров — а на что они рассчитывали, если генералов рубят?

Восемьсот человек сразу вышли на Сенатскую, поверив Бестужеву, что не царизм свергать идут, а всего лишь с законным требованием прекратить переприсягу. Присягнули Константину — и все, и хватит.

А переприсягать Николаю — это неправильно. Константина! И жену его Конституцию, ясное дело! Ура!

Офицеры все доходчиво объяснили. Все правильно. Кому же еще верить, как не офицерам и присяге? Все просто и правильно. Офицеры — знают. Они прикажут, что делать. Не станут же они врать? Ведь благородные же люди… Им брехать не положено.

Не вмещалось в солдатских головах, что могут врать офицеры — барские дети. Могут и врут. И что, выводя солдат Московского полка на площадь, уже знали, что все пошло не так, что сорваны планы. Не повел Якубович матросов Гвардейского экипажа на захват Зимнего дворца. Отказался.

Он же собирался императорскую семью только арестовывать, а матросики — балтийские матросики — вполне могли все дело решить штыками. Матросики, дорвавшись до революционных дел, очень легко впадают в ажитацию и начинают убивать кого ни попадя. А брать на себя почетное звание цареубийцы Якубович не хотел. Так Бестужеву и сказал, но тот все равно вывел людей на площадь.

Там вообще смешная получилась история. Наивные пасторальные времена!

Запоздавшие к началу революции солдатики вместе с офицерами, спутав маршрут, прибежали во двор Зимнего, наткнулись на гвардейских саперов.

— За императора Николая! Молодцы!

— Не наши, — вскричали революционные солдаты, — наши на площади!

И побежали на площадь, и никто их не попытался задержать. Даже царь, государь-император верхом на коне, заметив бегущих, не испугался, а крикнул: «Куда вы, братцы? Если за меня — то направо, если против — то налево!»

— Налево, ребята, налево! — радостно возопили братцы.

Был еще шанс: Каховского Рылеев попросил зайти утром в Зимний и между делом пристрелить Николая Павловича. Есть человек — есть проблема, нет человека… Охрана убийцу остановит? Не смешите наши ботфорты — когда кончали папеньку нынешнего императора, охрана как раз и не вмешивалась. Так что вполне мог Каховский добраться до своей цели и разрядить пистолет тому в лоб. Или, что удобнее, в спину.

Мог, но не пошел.

Вначале вроде согласился, но потом, уже ближе к ночи тринадцатого декабря, отказался. Не хотел выглядеть террористом-одиночкой. Это ж получалось, что он один всю грязь берет на себя, а благородные офицеры с солдатами на площади никакого к этому отношения не имеют? Еще и сами арестуют Каховского за кровавое злодеяние… Нет, только вместе. Только в компании.

Не боялся Каховский крови, был готов ее пролить… чужую, естественно. И пролил. Это он на картинках в учебнике истории стреляет из пистолета во всадника. Маленький человечек в цилиндре и в штатском платье палит из крохотного пистолетика в миниатюрного всадника. На картинке — в грудь. На самом деле — в спину.

И снова — а чего это генерал Милорадович приехал на площадь и стал солдат уговаривать? Что значит — он сам за Константина, но раз уж так все сложилось, то разойдитесь, братцы, по казармам, и ничего вам за это не будет! Солдатам ничего не будет, понятно, а офицерам? Как минимум — разжалование и лишение дворянства.

Декабрист Оболенский добром попросил генерала, героя Отечественной войны и любимца солдат, прекратить агитацию, а когда тот не понял — ткнул штыком в бедро. Не в брюхо засадил, а всего лишь в бедро, продемонстрировав, так сказать, решимость. А вот Каховский не сплоховал, выстрелил в спину. И ведь глубоко порядочный человек — не просто так выстрелил, пулю загодя надрезал, чтобы, значит, повреждения были посильнее.

И все пошло веселее.

Солдаты не обиделись и не возмутились — все правильно. Если стреляет барин в генерала, значит, право такое имеет. Это их барское между собой дело, а мы против переприсяги и за Константина с Конституцией. Ура!

Конногвардейы ходили в атаку дважды… хотя некоторые потом в мемуарах написали, что и пять раз атаковали… ну как атаковали, пускали лошадей по скользким булыжникам, подъезжали к самому каре, каре стреляло поверх голов атакующих, кони бросались в сторону, падая и роняя всадников… Свои ведь, чего там, не французы какие-нибудь. Ни злобы не было, ни азарта. Кавалерия отступала, частично в пешем порядке, а революционные войска оставались на месте, смеясь и ругаясь вдогонку кавалеристам.

Какого черта их там держали офицеры? Какого черта они вообще туда явились, если было доподлинно известно, что сенаторы, прозаседавшие всю ночь в прениях по поводу законности переприсяги, к семи утра решили, что можно принести присягу на верность Николаю Павловичу. И принесли. И разъехались по домам. И некому было подписывать Манифест, заготовленный Рылеевым и Пущиным. Да и штыками грозить было некому.

А Петропавловская крепость не взята. И Зимний не взят.

Да, а тут вы будете смеяться — еще и диктатор не пришел. Революционеры собрались, прибыли на площадь, уже двух генералов и полковника изрубили да самого Милорадовича смертельно ранили: бунтуй — не хочу!

А он не явился. Пообещал и не пришел.

Его выбрали, назначили, были готовы исполнять его команды, от него зависело будущее России, а он взял и не явился. Говорят, время от времени подкрадывался к площади, выглядывал из-за угла, прикидывал на глаз, сколько народу собралось, вздыхал разочарованно и уходил. И что странно — и государю в ноги не бросился, и к своим товарищам не присоединился. Выглянет из-за угла — и назад, в кабинет. И снова. И снова…

А его ждали, не выбирали другого. Подбадривали солдат, махали руками восторженной черни, переговаривались, матерясь по-французски, вполголоса, чтобы солдатики не поняли. Каховский, снова зарядив свой пистолет, слонялся вокруг каре, прикидывая, кого бы еще подстрелить. И, наверное, уже сожалел, что не выполнил просьбу Рылеева, не согласился стать убийцей Императора. Это же так просто — выстрелить в спину ничего не подозревающему человеку.

Тут, кстати, удачно подвернулся Николай Карлович Стюрлер, командир лейб-гвардии Гренадерского полка. До самого памятника Петру бежал полковник за своими солдатами, уговаривал одуматься. Уже попав в самый центр восставших, все равно не замолчал, а просил-просил-просил…

— А вы, собственно, за кого? — поинтересовался у него Каховский.

— Присягнул Николаю, — ответил Николай Карлович. — И верен присяге останусь…

И получил пулю из того же самого пистолета, что и Милорадович.

А оказавшийся рядом с Каховским еще один благородный и с чистыми помыслами революционер рубанул Стюрлера по голове, да еще и солдат позвал: вали, ребятушки, кровавого царского сатрапа.

Каховский потом, разогревшись, уже и в Императора был готов стрельнуть, даже не в спину, а в лицо, когда тот к площади приехал, но не выстрелил — то ли пистолет отказал, то ли не смог прицелиться толком. Свитского одного подстрелил, да. Очень настойчивый борец за свободу народную.

Пришли лейб-гренадеры и матросики из Гвардейского экипажа, без стрельбы пришли, растолкав правительственные войска. И что это значило? А то, что если вдруг посыплется все, если вдруг проснутся руководители восставших и бросят своих солдат в атаку, то черт его знает — станут ли вроде бы верные престолу войска стрелять по ним или тоже: «Константина! Конституцию!»

И стояли уже три тысячи революционных солдат на морозе, никуда с места не двигались. Чего-чего, а стойкости русскому солдату не занимать. Ему бы офицера порешительнее…

Даже когда артиллерию привезли — тридцать шесть пушек, — и тогда стояли декабристы на месте, уверенные, что не решится царь на стрельбу. Может, роилось в головах декабристов банальное: «А в нас за что?»

В голове у Николая Павловича тоже непонятно что творилось. Хотя — понятно. Как же в своих-то стрелять? Как же держава на это глянет, когда в первый день своего царствования пролить кровь? Надеялся, что все рассосется? То есть семью и двор приготовил к бегству, вроде бы есть за что сражаться, кого защищать даже не с императорских, а с чисто человеческих позиций, но тянул Николай Павлович.

Подвезли заряды к пушкам, генерал Сухозанет доложил, что готовы канониры, что выстрелят, если будет приказ. Приказывайте, Ваше Величество!

А Величество не может такого приказать. Его собирались убить. Его семью собирались выслать в Русскую Америку (хотя, скорее, все-таки убить), а он тянет, не может решиться, черт бы его побрал!

А декабристы наконец выбрали нового диктатора, Оболенского Евгения Петровича, и что за дело до того, что он всего лишь поручик, в каре несколько офицеров постарше его званием, зато уже успел отличиться: на глазах у всех штыком Милорадовича ткнул, кровью замарался, а это значит — не отступит. Не отступил. Правда, и в атаку не повел.