Битва за Рим Маккалоу Колин
Сулла чуть подался вперед, сохраняя свою величественную позу:
— Сегодня мы здесь творим историю, о Оробаз! Впервые здесь встретились послы царства Парфянского и Рима. Это тем более символично, что мы встретились на реке, которая служит границей двух миров.
— Ты прав, мой господин Луций Корнелий Сулла, — проговорил Оробаз.
— Не «господин», просто — Луций Корнелий. В Риме нет повелителей и нет царей.
— Мы наслышаны об этом, но находим это странным. Вы следуете греческому образцу. Но как достиг Рим своего могущества, не имея верховного владыки? У греков было множество государств, которые воевали между собой. Поэтому грекам не удалось достичь могущества. Каким образом это удалось вам, Луций Корнелий?
— Рим — наш верховный владыка, хотя мы и представляем его в женском образе и говорим о Риме как о царице. Греки подчиняли свою жизнь идеалу. Вы подчиняете ее одному человеку — вашему царю. Мы, римляне, поклоняемся Риму, и только Риму. Мы не преклоняемся ни перед одним человеческим существом. Один лишь Рим — наш идеал, наш царь, наш бог. Каждый своими успехами преумножает славу и богатство Рима. Мы почитаем священным место, о Оробаз. Не идеал. Не человека. Человек рождается и умирает, его существование бренно. А идеалы меняются с переменой философских течений. Но место на Земле вечно, пока люди, живущие там, заботятся о его процветании и умножают его богатства. Я, Луций Корнелий Сулла, — великий римлянин. Но после моей смерти все, что я сделал, послужит славе моего Рима. Я здесь сегодня говорю не от своего имени и не от имени другого человека. Я здесь от имени Рима! Если мы заключим договор, он будет храниться в храме Юпитера, старейшем храме Рима. И это будет не моей заслугой, а вкладом в могущество Рима.
Его слушали, невольно пытаясь понять чуждые восточной натуре идеи, ибо греческая речь Суллы была яркой и внушительной.
— Но место на Земле — это просто собрание предметов! — возразил Оробаз. — Если это город, то он — собрание зданий; если святилище — собрание храмов; если местность — собрание деревьев, полей и скал. Как может нагромождение зданий, называемое Римом, вызывать подобные чувства, вдохновлять на подобные деяния?
— Вот Рим, о Оробаз! — Сулла тронул жезлом белизну мускулистой руки. — Вот Рим, — он отогнул полу своей тоги, чтобы все увидели резную букву X, соединяющую ножки кресла, и, обведя взглядом присутствующих, заключил: — Я — Рим… И так же может сказать любой человек, считающий себя римлянином. Истоки нашей славы восходят к прошлому тысячелетию, когда троянский беглец Эней ступил на латинский берег и положил начало нации, которая и основала Рим шестьсот шестьдесят два года назад. Некоторое время Римом правили цари, пока римляне не восстали против того, чтобы кто бы то ни было ставил себя выше страны, которая его вскормила. Нет римлянина могущественнее, чем сам Рим. Рим взрастил великих людей. Но все их дела — во славу Рима. И клянусь, о Оробаз: Рим будет стоять и процветать, пока римляне ставят Рим выше себя, выше ценности своего существования, выше своих детей, выше своих достижений и личных достоинств… Пока римляне ставят Рим выше человека, выше идеала.
— Но монарх как раз воплощает все то, о чем ты говорил, Луций Корнелий, — возразил Оробаз.
— Цари считают себя ближе к богам, чем все прочие люди, — ответил Сулла. — Некоторые даже мнят себя богами. Цари сосут соки из страны. Рим заставляет римлян служить стране.
Оробаз поднял руки:
— Я не могу понять тебя, Луций Корнелий.
— Тогда давайте перейдем к цели нашей встречи, о Оробаз. Это исторический момент. От имени Рима я предлагаю вам заключить договор: все земли к востоку от Евфрата остаются в ведении царя Парфянского; все земли к западу от Евфрата — под римским протекторатом и управляются людьми, действующими от имени Рима.
Оробаз поднял свои косматые седые брови:
— Ты имеешь в виду, Луций Корнелий, что Рим желает править всеми государствами к западу от Евфрата? Что Рим может сместить правителей Сирии, Понта, Каппадокии, Коммагены и других?
— Вовсе нет, о Оробаз. Рим желает стабильности для земель к западу от Евфрата. Мы не допустим, чтобы правители одних стран расширяли свои владения за счет других, и защитим незыблемость границ. Знаете ли вы, зачем я здесь?
— Не вполне, Луций Корнелий. Мы получили сведения от нашего вассала, царя Тиграна, что ты идешь на него со своей армией. Но мы так и не поняли, почему твоя армия, в таком случае, не предприняла никаких действий. Не мог бы ты объяснить нам все это?
— Рим намерен поддерживать статус-кво в Малой Азии и очень озабочен тем, что некоторые правители на востоке посягают на независимость других. Царь Митридат Понтийский имеет виды на Каппадокию и другие области Анатолии, включая Киликию, которая добровольно отдала свою судьбу в руки Рима. Но ваш вассал Тигран поддержал Митридата и напал на Каппадокию, — ответил Сулла, не обращая внимания на протесты Тиграна.
— Я слышал об этом, — проронил Оробаз.
— Я верю, что немногое ускользает от внимания царя Парфянского и его сатрапов, о Оробаз! Однако, сделав за царя Митридата эту грязную работу и вернувшись в Армению, царь Тигран больше не нарушал границ своих владений. Моей печальной обязанностью стало выдворение царя Понтийского из Каппадокии. Однако я не мог счесть свой долг выполненным, пока не увиделся с царем Тиграном. Поэтому я вышел из Эзебии Мазаки для встречи с ним.
— С целой армией?
— Конечно! Дорога неизвестна мне, и просто ради предосторожности я вынужден был обезопасить себя. Мои солдаты очень дисциплинированны и на всем пути никого не убивали, не грабили, не разрушали и даже не топтали поля. Всю провизию мы покупали. Моя армия — это моя охрана. Я дорожу своей жизнью, о Оробаз. Моя карьера еще не достигла зенита; я поднимусь выше. Поэтому и Рим, и я сам вынуждены принять меры для моей охраны.
Оробаз дал знак, что хочет говорить:
— При мне находится один халдей, Набополассар, астролог и прорицатель. Позволь ему поглядеть на твое лицо и твою руку: мы хотим проверить, действительно ли ты такой великий человек. Мы, в Селевкии-на-Тигре, верим каждому его слову.
— Пусть ваш прорицатель изучает мои ладонь и лицо сколько угодно! Желаете проделать это немедленно? Прямо здесь или мне надо идти куда-то? — безразлично пожал плечами Сулла.
— Оставайся на месте. Набополассар сам подойдет к тебе.
И он сделал кому-то знак.
От толпы парфян отделился человек, одетый и выглядевший так же, как и остальные, прошел к подиуму, протянул руку, взял правую ладонь римлянина и долго что-то бормотал, водя по ней пальцем. Затем пристально поглядел в лицо Суллы. Проделав эти манипуляции, он стал пятиться, пока не сошел с подиума и не достиг рядов сидящих парфян, и только тут повернулся спиной к возвышению.
Речь прорицателя длилась несколько минут. Оробаз и сидящие рядом слушали внимательно, но с бесстрастными лицами. Наконец Набополассар снова обернулся к Сулле, склонился до земли и бесследно исчез в толпе.
Сердце Суллы подскочило и застучало от радости: халдей поклонился ему, как великому человеку, как царю.
— Набополассар сказал, — проговорил Оробаз, и в его голосе зазвучали новые нотки, — что ты величайший из людей, что никто не сможет соперничать с тобой в течение твоей жизни на всем пространстве от реки Инд до Западного океана. Он рискует своей головой, поставив тебя даже выше великого царя Парфянского. Поэтому мы верим ему.
— Можно продолжать переговоры? — спросил Сулла, не меняя позы и тона, хотя даже Тигран теперь взирал на него с благоговением.
— Пожалуйста, Луций Корнелий.
— Хорошо. Я еще не объяснил, что именно я собирался передать царю Тиграну. В двух словах: я сказал, чтобы он оставался на восточном берегу Евфрата и не содействовал своему тестю Митридату Понтийскому в его преступных замыслах относительно Каппадокии или какого-либо еще царства. Сказав ему это, я повернул обратно.
— Ты полагаешь, Луций Корнелий, что планы царя Понта не ограничивались только Анатолией?
— Я думаю, его аппетиты простираются на весь мир, Оробаз! Он уже полновластный владыка восточного побережья Понта Эвксинского от Ольвии до Колхиды. Он умертвил всех правителей Галатии и по крайней мере одного царя Каппадокии. Я уверен, что это он спланировал нападение Тиграна на Каппадокию. К тому же расстояние между Понтом и Парфянским царством гораздо меньше, чем между Понтом и Римом. Поэтому, имея в виду все сказанное ранее, царь Парфянский должен бдительно следить за царем Понта, пока у него такие планы, а также — за царем Армении, своим подданным. — Сулла дружелюбно улыбнулся Оробазу и, чуть подавшись вперед, заключил: — Это все, о чем я хотел говорить.
— Ты хорошо говорил, Луций Корнелий. Мы согласны заключить договор. Все, что лежит по западную сторону Евфрата, пусть будет под римским протекторатом. Все, что по восточную, — в ведении царя Парфянского.
— Я полагаю, это означает конец поползновениям Армении на запад? — спросил Сулла.
— Можешь быть уверенным, — проговорил Оробаз, бросив взгляд на раздосадованного Тиграна.
«Наконец-то я знаю, — думал Сулла, — что ощущал Гай Марий, когда прорицательница Марфа Сирийская предсказала ему, что он будет избран консулом семь раз и будет назван Третьим Основателем Рима. Гай Марий еще жив, однако я, а не он, назван величайшим человеком мира! Целого мира — от Инда до Атлантики!»
Но своего ликования никому из окружающих Сулла не выдал — ни словом, ни жестом. Его сын, которому позволили наблюдать за переговорами издалека, не мог слышать слов Оробаза — впрочем, как и другие его спутники. Сулла поведал им лишь о договоре.
Договор, заключенный в тот день, решено было увековечить каменным обелиском, который, по замыслу Оробаза, надлежало установить на том самом месте, где стоял подиум. Мрамор, кресла, драпировка на следующий день были возвращены в храм Зевса. На четырех гранях обелиска должен был быть высечен на латыни, на греческом, парфянском и мидийском языках текст договора. Две копии его были изготовлены на пергаментных свитках: для Рима и для царя Парфянского. Оробаз заверял, что его господин будет чрезвычайно доволен.
Тигран уехал от своих сюзеренов с поджатым хвостом. Вскоре по возвращении в строящийся город Тигранокерт он написал Митридату Понтийскому, разбавив неприятную весть сообщениями, полученными в частном порядке от одного знакомого при дворе в Селевкии-на-Тигре:
Не спускай глаз с этого римлянина, Луция Корнелия Суллы, мой всемогущий и высокочтимый тесть. Возле Зевгмы-на-Евфрате он заключил договор дружбы с сатрапом Оробазом, выступавшим от имени моего сюзерена, царя Митридата Парфянского.
Они связали мне руки, высокочтимый царь. По условиям договора я должен оставаться на восточном берегу Евфрата, и, пока на парфянском троне сидит этот старый тиран, носящий твое имя, я не осмеливаюсь ослушаться. Семьдесят плодороднейших долин отнято у меня, но если я не повинуюсь, у меня отнимут еще более.
Однако не нужно отчаиваться. Я слышал, как ты сказал, что у нас есть еще время. Мы оба молоды и можем потерпеть. Этот договор еще более утвердил меня в намерении расширить пределы Армении. Ты можешь строить планы на Каппадокию, Пафлагонию, провинцию Азия, Киликию, Вифинию и Македонию. Я же держу в поле зрения Сирию, Аравию и Египет. Не говоря уже о Парфянском царстве, ибо скоро старый Митридат отойдет в мир иной. И тогда, я предсказываю, разразится война между его сыновьями, ибо он довлеет над ними так же, как и надо мной, не возвышая никого, и мучает их угрозами расправы, и даже умерщвляет порою одного в назидание другим. Нет хуже для государства, чем когда умирает старый царь, не назначив себе преемника. Я предсказываю тебе это, высокочтимый тесть: разразится война между сыновьями царя Парфянского, и тогда придет мой черед. Я выступлю на Сирию, Аравию, Египет, Месопотамию. Пока же буду продолжать строительство Тигранокерта.
И еще одно должен тебе сообщить. Оробаз повелел халдейскому прорицателю Набополассару предсказать по руке и лицу Суллы судьбу его. Брат Набополассара — прорицатель самого царя царей. И клянусь тебе, великий и мудрый тесть мой, что халдей никогда не ошибается. Так вот, взглянув на руку и лицо Суллы, он преклонился, как преклоняются перед царем, и сказал Оробазу, что этот римлянин — величайший человек в мире, коему нет равных от реки Инд до Западного океана. Я очень испугался, так же как и Оробаз. Последний достиг Селевкии-на-Тигре и доложил обо всем царю, включая наши с тобой замыслы и твои возможные виды на Парфянское царство, всемогущий тесть. За мной сейчас же начали следить. Единственная новость, порадовавшая меня, — царь казнил Оробаза и Набополассара за их благоговение перед римлянином. Однако договор он принял и написал об этом в Рим. Похоже, старик сам желал бы увидеть Луция Корнелия Суллу. Жаль, что в тот момент он находился в Экбатане: его палачу нашлась бы работа.
Только будущее покажет, что нас ждет, мой многоуважаемый тесть. Возможно, что Луций Корнелий Сулла теперь нацелился на запад и не станет мешать нам. И тогда придет день, когда я буду именоваться царем царей. Я знаю, что для тебя это пустой звук. Но для меня, воспитанного при дворах Экбатаны и Селевкии-на-Тигре, это превыше всего на свете.
Моя дорогая жена, твоя дочь, здравствует. Наши дети тоже. Хотел бы сообщить что-нибудь столь же приятное касательно наших планов, но пока, увы, нечего.
Через десять дней после переговоров Сулла получил копию договора и был приглашен на открытие обелиска на берегу молочно-голубой реки. Он пришел облаченным в парадную тогу и, ввиду торжественного случая, с непокрытой головой, невзирая на палящее солнце.
Но солнце сделало свое дело, и Сулла-младший получил наглядный урок: отец его жестоко обгорел, хотя и смазался маслом. Вся в волдырях, кожа несколько раз сходила с его бедного лица, но сорок дней спустя, когда они достигли Тарса, при помощи раздобытой Морсимом на местном базаре мази Сулла-старший исцелился.
Сулла никому не сказал о мешках с золотом, один из которых был получен им от царя Осроэны, а пять других — от Оробаза. На монетах последнего красовалось изображение царя Митридата Парфянского, старика с короткой шеей, очень длинным носом и торчащей бородой.
В Тарсе Сулла обменял золотые монеты на римские деньги и нежданно для себя обнаружил, что обогатился на десять миллионов денариев, более чем удвоив свое состояние! Он не стал набивать сундуки римскими деньгами, а оформил permutatio — ценную бумагу и зашил тонкий пергамент в свою тогу.
Год подходил к концу, осень была в разгаре, и наступило время подумать о возвращении домой. Он сделал свое дело — и сделал хорошо. В Риме не будут сожалеть о его назначении в Киликию. В придачу к дарованной лично ему награде Сулла вез еще десять мешков золота: два — от Тиграна, пять — от царя Парфянского, один — из Коммагены, и два — не от кого иного, как царя Понтийского. А это означало, что он может выплатить жалование солдатам и офицерам, щедро вознаградить Морсима да еще положить более чем две трети добычи в свой походный сундук. Да, это был удачный год! Его репутация в Риме сильно возрастет, и теперь у него есть деньги, чтобы добиваться избрания консулом. Его пожитки были уложены, и корабль стоял на якоре в Цидне, когда он получил письмо от Публия Рутилия Руфа, помеченное сентябрем:
Я надеюсь, Луций Корнелий, что мое письмо еще застанет тебя. Я также надеюсь что у тебя был более удачный год, чем у меня. Но об этом ниже.
Я нахожу большое удовольствие в том, чтобы писать вам, находящимся далеко, о событиях в Риме. Мне будет сильно недоставать этого вскоре. И кто станет писать мне — да и станет ли? Но об этом дальше.
В апреле мы избрали двух новых цензоров: Гнея Домиция Агенобарба и Луция Лициния Красса. Как ты понимаешь, пара несовместимая. Вспыльчивость, соединенная с невозмутимостью, Аид и Зевс, краткость бок о бок с велеречивостью, ехидство и мечтательность. Весь Рим, потешаясь, ищет определение этому невероятному дуэту. Конечно, на месте первого должен быть Квинт Муций Сцевола, но он отказался, сказав, что слишком занят. Очень осторожно с его стороны! После суматохи, поднятой прежними цензорами, и после принятия закона Лициния Муция он счел за благо не высовываться.
Еще в начале года мне и Гаю Марию удалось убедить Сенат распустить чрезвычайные суды, учрежденные согласно закону Лициния Муция, на том основании, что финансовые затраты, связанные с их деятельностью, неоправданны.
Без особых сложностей мы провели это решение через Сенат и комиции. Но отголоски все не смолкают. Двое из самых ненавистных судей, Гней Сципион Назика и Катул Цезарь, лишились своих поместий, которые сожгли дотла. И не они одни. Появился даже особый вид спорта: поймать римского гражданина и избить его до полусмерти. Однако никто, даже Катул Цезарь, не признает, что причиной тому послужил закон Лициния Муция.
Возмутитель спокойствия Квинт Сервилий Цепион-младший обвинил самого принцепса Сената Скавра в том, что тот принял огромную взятку от царя Понтийского. Можешь представить, что тут началось. Скавр явился в суд, но не для дачи показаний. Нет, он подошел прямиком к Цепиону и при собравшихся на Нижнем Форуме надавал ему пощечин! В такие моменты, клянусь, Скавр словно вырастает. Хотя с Цепионом они одного роста, он возвышался над своим обидчиком, подавляя того.
«Как ты смеешь! — рычал Скавр. — Ты, ничтожный червяк! Сейчас же откажись от своей клеветы, а не то пожалеешь, что родился на свет! Ты, Сервилий Цепион, чья семья прославилась мздоимством, осмеливаешься обвинять меня, Марка Эмилия Скавра, принцепса Сената, в получении взятки?! Я плюю на тебя, Цепион!»
И он вышел из Форума, сопровождаемый аплодисментами и свистом, которые равно игнорировал. Цепион молча стоял со следами пощечин на обеих щеках. Теперь представь он даже веские доказательства — все равно обвинение против Скавра было бы отвергнуто. «Я снимаю свое обвинение», — проговорил Цепион и поспешил домой.
Так погибает каждый, кто посмеет задеть Марка Эмилия Скавра, славного человека и несравненного актера. Не скрою: я был доволен. Цепион долго портил кровь Марку Ливию Друзу — это всем известно. Очевидно, Цепион полагал, что мой племянник примет его сторону, когда откроется связь моей племянницы с Катоном Салонианом, а когда этого не случилось — вышел из себя.
Но довольно о Цепионе. Послушай лучше об одном из Папириев (кстати, несчастное семейство: подряд два самоубийства, а теперь еще молодежь, которая только и смотрит, где бы напакостить). Так вот, трибун Гней Папирий Карбон выдвинул законопроект в народном собрании несколько месяцев назад: Красс Оратор и великий понтифик Агенобарб тогда как раз предложили свои кандидатуры на должность цензоров! Карбон попытался пропихнуть запоздалый вариант закона Сатурнина о зерне. Но поднялся настоящий бунт, в ходе которого были убиты двое бывших гладиаторов и покалечены несколько сенаторов. Красс Оратор также пострадал, испачкав тогу, и в результате обнародовал решение сената, согласно которому ответственность за порядок на собраниях целиком возлагается на организатора. Решение прошло на ура и затем было утверждено народным собранием. Если бы сборище с участием Карбона состоялось после принятия решения, он был бы обвинен в развязывании насилия и приговорен к огромному штрафу.
А теперь я перехожу к новостям самым интересным.
У нас более нет цензоров!
«Но как же так?!» — слышу я твой плач. Расскажу все по порядку. Вначале мы надеялись, что они поладят, несмотря на несходство характеров. Они пересмотрели государственные контракты и поувольняли всех римских учителей риторики, кроме горстки абсолютно непогрешимых. Основной их гнев пал на учителей латинской риторики, но затем настала очередь учителей греческой. Ты знаешь эту свору. За солидную плату они выпекают одного за другим законников, которые обкрадывают народ Рима — простодушный, но склонный к сутяжничеству. Все признают, что так называемые учителя риторики не прибавляют славы Риму и только лишь обирают простых и наивных людей. И их всех выгнали! Они призывали проклятия на головы Красса Оратора и великого понтифика Агенобарба, но тщетно: их вышвырнули. Остались только те, чья репутация не запятнана.
Все это было прекрасно. Все возносили хвалы нашим цензорам, и мы надеялись, что столь прекрасное начало — залог их новых успехов. Вместо этого они принялись грызть друг друга. Обвинения, препирательства, причем прилюдно! Вплоть до открытого обмена оскорблениями, чему свидетелем стала половина Рима, собравшаяся во время перепалки вблизи этих двух.
Может быть, тебе неизвестно, что Красс Оратор увлекся рыбоводством. Он развел в своих поместьях многочисленные пруды и получает неплохой доход, поставляя свежую рыбу для официальных празднеств. Помнишь, когда-то Луций Сергий Ората начал разводить устриц? Оказывается, от устриц до угрей всего шаг, дорогой, Луций Корнелий!
Как мне будет не хватать этого римского шума и беспорядка! Но вернемся к Крассу Оратору и его рыбной ферме. Сначала это было чистой коммерцией. Но, будучи Крассом Оратором, он не мог не влюбиться в свою рыбу. Поэтому он расширил пруд и в своем здешнем римском имении и населил его всяческой рыбной экзотикой. Он сидит на краю пруда, болтает в воде пальцем и кормит подплывающих к нему рыб хлебом, креветками и прочей снедью. Особенной его любовью пользовался один карп, огромнейшая тварь, совершенно ручная — настолько, что выплывал к нему навстречу, едва он выходил в сад, — цвета олова и с чрезвычайно благородной мордой (настолько, конечно, насколько природа дозволяет подобное рыбе). И я нисколько не порицаю его за это увлечение, нисколько.
Отчего-то сей благородный карп издох, и Красс Оратор лишился сна и аппетита. Приходившие к нему в дом не принимались: им говорили, что Красс в горе. Однако некоторое время спустя он со скорбным лицом появился в обществе и возобновил свою деятельность в качестве цензора.
«Ха! — сказал великий понтифик при его появлении. — Ты не в траурной тоге? Я изумлен, Луций Лициний! Я слышал, что, когда ты кремировал своего усопшего карпа, ты сделал с него восковую маску и нанял актера, чтобы он плыл в ней к храму Венеры Либитины! И что ты соорудил ларец для ее хранения как маски одного из членов семьи!»
Красс Оратор величественно поднялся — весь их род обладает этой величественностью — и с презрением взглянул на своего коллегу-цензора. «Это правда, Гней Домиций, — надменно проговорил он, — что я оплакивал мою усопшую рыбу. Что говорит о моем благородном сердце — в отличие от твоего! Ты похоронил трех жен, но не пролил ни слезинки ни по одной из них!»
И это, Луций Корнелий, было концом их совместного цензорства. Жаль, но теперь, похоже, в ближайшие четыре года мы будем лишены справедливых цензоров. Новых выборов устраивать не собираются.
А теперь пора переходить к плохим новостям. Итак, я пишу накануне моей ссылки в Смирну. Я вижу, как вытянулось от изумления твое лицо! Публий Рутилий Руф, самый непогрешимый человек Рима, приговорен к ссылке? Да, это так. Некоторые люди никак не могут позабыть тех славных дел, которые мы с Квинтом Муцием Сцеволой провернули в Азии: так, Секст Перквитиний теперь не может конфисковать бесценные произведения искусства в уплату за долги. Будучи дядей Марка Ливия Друза, я также навлек на себя вражду этого негодяя Квинта Сервилия Цепиона. А через него — и Луция Марция Филиппа, подонка, который все еще собирается стать консулом. Конечно, никто не стал покушаться на Сцеволу — он слишком могуществен. Поэтому взялись за меня. Против меня было сфабриковано обвинение в том, что я — я! — получал взятки от граждан провинции Азия. Обвинителем выступил некто Апиций, который является приспешником Филиппа. Меня вызывались защищать возмущенные Квинт Муций Сцевола, Красс Оратор, Антоний Оратор и даже девяностодвухлетний авгур Сцевола. И даже пронырливый мальчишка Марк Туллий Цицерон, которого все таскают за собой на Форум, и тот захотел выступить в мою защиту.
Но я видел, Луций Корнелий, что все это тщетно. Судейской коллегии было хорошо заплачено (золотом Толозы?) за мое обвинение. Поэтому я отказался от защиты и защищал себя сам. Я льщу себя надеждой, что с достоинством и грацией. Спокойно. Единственным моим ассистентом был мой любимый племянник Гай Аврелий Котта, старший из трех сыновей Марка Котты. (Другой брат моей дорогой Аврелии, Луций Котта, выступал от обвинения, и родные с ним теперь не разговаривают.) Решение суда было предрешено, как я уже сказал. Я приговорен к ссылке, лишен гражданства, однако не лишен собственности. Моими последними словами была просьба дать мне отбыть ссылку среди народа, за интересы которого я пострадал, — в Смирне.
Я никогда не вернусь домой, Луций Корнелий. Я говорю это не в запале или из ущемленной гордости. Я не хочу более видеть города и народа, которые вынесли столь несправедливый приговор. Три четверти римлян оплакивают мою участь, но это не меняет сути дела: я лишен римского гражданства и сослан. Я не стану тешить самолюбие осудивших меня прошениями к Сенату о пересмотре решения. Я докажу, что я — истинно римлянин. Я подчиняюсь решению этого законно избранного суда как послушный гражданин.
Ко мне уже пришло письмо от этнарха Смирны, полное восторга по поводу того, что число их граждан вскоре пополнит Публий Рутилий Руф. Похоже, к моему приезду там готовят настоящий праздник. Странные люди!
Не сожалей обо мне слишком сильно, Луций Корнелий. Смирна уже обещала мне щедрые средства на содержание, хороший дом и слуг. Род Рутилиев в Риме еще многочислен: мой сын племянники, братья. Но отныне я буду носить греческую хламиду и греческие сандалии, так как лишен титула, позволяющего мне носить тогу. Не заедешь ли встретиться со мной по пути домой? Больше всего меня печалит, что ни один друг на всем восточном побережье Внутреннего моря не навестит меня в Смирне!
Теперь я стану писать. Всерьез. Никаких военных стратегий, планов и тактик. Я стану биографом. Планирую начать с биографии Метелла Нумидийского Свинки, добавив в нее чего-нибудь остренького. Затем я перейду к биографии Катула Цезаря. Вот тут я повеселюсь!.. Так собирайся домой и не забудь навестить меня в Смирне, Луций Корнелий! Мне нужно расспросить у тебя кое о чем, я ведь собираю материал для моих будущих биографий.
Никогда ранее Сулла не проявлял особой симпатии к Публию Рутилию Руфу, но, отложив в сторону письмо, он почувствовал, как на глаза его наворачиваются слезы. И он дал себе клятву: когда-нибудь, когда он — величайший человек в мире — станет главой Рима, он сполна отплатит таким людям, как Цепион и Филипп. А также Сексту Перквитинию, этому жирному борову.
Однако когда Сулла-младший пришел к отцу, то застал его в полнейшем спокойствии.
— Я готов ехать, — сказал Сулла сыну. — Но прошу, напомни мне, что по пути нам необходимо посетить Смирну. Я должен увидеться со старым другом и пообещать ему, что буду держать его в курсе римских событий.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
За то время, что Луций Корнелий Сулла провел на Востоке, Гай Марий и Публий Рутилий Руф сумели провести постановление, которым приостанавливалась деятельность чрезвычайных судов, учрежденных законом Лициния Муция. И Марк Ливий Друз почувствовал себя на коне.
— Это, на мой взгляд, многое решает, — сказал он Марию и Рутилию Руфу вскоре после принятия постановления. — В конце года я выдвину свою кандидатуру в народные трибуны. А в начале следующего года протолкну через народное собрание закон, который дарует избирательное право всем жителям Италии.
Как Марий, так и Рутилий Руф выслушивали подобные речи с сомнением, однако возражений своих не высказывали. Друз был прав в том, что попытка не пытка и что ожидать какого-либо смягчения со стороны Рима оснований не было. С приостановкой чрезвычайных судов не станет и иссеченных кнутами спин, и ничто более не будет напоминать о бесчеловечности Рима.
— Марк Ливий, ты ведь уже был эдилом. И теперь мог бы выставить свою кандидатуру на выборах в преторы, — осторожно заметил Рутилий Руф. — Ты серьезно решил стать народным трибуном? Квинт Сервилий Цепион баллотируется в преторы, так что тебе придется сражаться в Сенате с противником, за которым стоят большие силы. И это еще не все. Филипп вновь выдвигает свою кандидатуру в консулы. И если он пройдет — что очень вероятно, потому что избирателям просто надоело видеть его год за годом в кандидатской тоге, — ты получишь в придачу к Цепиону-претору преданного ему консула. Такой союз осложнит твою роль трибуна.
— Я знаю, — твердо ответил Друз. — И все же я намерен выставить свою кандидатуру в народные трибуны. Только, прошу, не говори никому. У меня есть план, как выиграть выборы и вынудить народ думать, что я решился на это в последний момент.
* * *
Осуждение и ссылка Публия Рутилия Руфа в начале сентября явилась ударом для Друза, ибо поддержка, которую оказывал ему дядя в Сенате, была поистине неоценимой. Теперь он целиком зависел от Гая Мария — человека, с которым был не в самых близких отношениях и который не вызывал у него восхищения. Во всяком случае, кровного родственника тот заменить не мог. Это означало также, что отныне Друзу не с кем было советоваться в семейном кругу. Брат его Мамерк сочувствовал ему, но в политике больше склонялся к Катулу Цезарю и Поросенку. Друз никогда не обсуждал с ним деликатную тему избирательных прав для италийского населения, да и не слишком хотел это делать. А Катон Салониан был мертв.
После смерти Ливии Друзы лишь напряженная преторская деятельность в качестве председателя судов, занимающихся делами об убийствах, растратах, мошенничестве и ростовщичестве, поддерживала Катона и помогала ему забыться. Когда в результате беспорядков в испанских провинциях Сенат решил направить наместника с чрезвычайными полномочиями в Заальпийскую Галлию, Катон Салониан с готовностью ухватился за эту еще более беспокойную должность и уехал, оставив детей на попечение своей тещи Корнелии и шурина Друза. Летом пришло известие, что Катон упал с лошади, получив при этом травму головы, которая поначалу не вызывала серьезных опасений. Затем, однако, последовали припадок эпилепсии, паралич, кома — и смерть, принесшая забвение и покой. У Друза при этом известии словно захлопнулась в душе какая-то дверь. Все, что у него теперь оставалось в память о сестре, — это ее дети.
Поэтому вполне объяснимо было, что Друз после ссылки дяди написал Квинту Поппедию Силону и пригласил его к себе в Рим. Чрезвычайные суды, созданные на основании закона Лициния Муция, бездействовали, и Сенат с общего молчаливого согласия решил отложить очередную перепись населения Италии до следующего срока ее проведения. И, значит, не было никакой причины, которая помешала бы приезду Силона в Рим. А Друзу позарез нужно было обсудить с кем-нибудь из доверенных людей свое будущее избрание в трибуны.
Три с половиной года минуло со дня последней их памятной встречи в Бовиане.
— Кроме меня у них остался лишь Цепион, — говорил Друз Силону, когда они сидели в его комнате в ожидании ужина, — а он даже сейчас не желает видеть детей, считающихся по закону его родными. Эти двое — настоящие сироты… К счастью, мать свою они не помнят вовсе, а отца, и то очень смутно, помнит одна Порция. В грозном, бурном море нашей жизни детей швыряет, как утлое суденышко, и единственный их надежный якорь — моя мать. Наследства Катон Салониан им, разумеется, никакого не оставил, не считая кое-какой собственности в Тускуле да дома в Лукании. Я должен позаботиться о том, чтобы мальчик, когда придет его время, был достаточно обеспечен для избрания в Сенат, а девочка получила достойное приданое. Судя по всему, Луций Домиций Агенобарб, женатый на тетке девочки, сестре Катона Салониана, всерьез подумывает о том, чтобы женить на моей Порции своего сына Луция. Мое завещание уже составлено. И завещание Цепиона — я об этом позаботился тоже. Нравится это Цепиону или нет, но оставить детей без наследства ему не удастся. Равно как обездолить их каким-нибудь иным образом. Разве что он откажется видеться с ними, подлец!
— Бедные малыши… — сочувственно проронил Силон, который сам был отцом. — У маленького Катона даже памяти о матери и отце не сохранилось.
— Потешный мальчонка, — криво усмехнулся Друз. — Тощий как палка, с невероятно длинной шеей и таким клювом вместо носа, какого мне ни разу не доводилось встречать ни у одного парня его возраста. Он напоминает мне ощипанного орленка. И я никак не могу проникнуться к нему симпатией, как ни стараюсь. Ему еще нет и двух лет, однако он топает по всему дому, шея сгибается под тяжестью головы, нос смотрит в пол, и воет. Не плачет, а орет. Он не может говорить нормально, а постоянно кричит. К тому же безжалостно проказничает. Я, конечно, его жалею, но когда он приближается — бегу без оглядки…
— А как насчет этой наушницы, Сервилии?
— О, она очень спокойна, сдержанна, послушна. Но не вздумай довериться ей, Квинт Поппедий, что бы ты ни делал. Еще одна представительница этой породы, которая мне не по нраву, — немного печально отозвался Друз.
Силон пристально взглянул на него своими желтоватыми глазами:
— А есть кто-нибудь, кто тебе нравится?
— Мой сын, Друз Нерон. Милый мальчуган. Собственно, он не такой уж и маленький. Ему восемь лет. К сожалению, его умственные способности не так хороши, как характер. Я пытался убедить жену в том, что усыновлять чужого ребенка опрометчиво, но она всей душой желала этого. Цепион-младший мне тоже очень нравится, однако я не верю, что он родной сын Цепиона. Парнишка — вылитый Катон Салониан и в детской компании ведет себя так же. Лилла хорошая девочка. Как и Порция. Хотя девочки всегда оставались для меня загадкой.
— Взбодрись, Марк Ливий! — улыбнулся Силон. — Придет день, когда все они станут взрослыми, и тогда можно будет заслуженно любить или не любить их. Почему бы мне не повидаться с ними? Признаюсь, мне страшно интересно взглянуть на ощипанного орленка и маленькую лазутчицу. Как поучительно: самым любопытным для человека является все несовершенное.
Остаток дня они провели в общественных местах, так что лишь на следующий день Друзу удалось сесть и обсудить с Силоном ситуацию в Италии.
— Я намерен в начале ноября баллотироваться в народные трибуны, Квинт Поппедий, — сообщил Друз.
Силон, изменив своей обычной невозмутимости, заморгал глазами:
— И это после того, как ты побыл эдилом? Тебе ведь прямая дорога теперь в преторы!
— Я мог бы выдвинуть свою кандидатуру и на должность претора, — спокойно подтвердил тот.
— Так что же? К чему тебе становиться народным трибуном? Уж не думаешь же ты всерьез о том, чтобы дать Италии гражданские права?!
— Именно это я и намерен сделать. Я терпеливо ждал — видят боги, как терпеливо! Если когда-либо должен настать час для подобного шага, то это сейчас, пока закон Лициния Муция еще свеж в памяти людей. И назови мне в Сенате другого человека подходящего возраста, который, став народным трибуном, обладал бы такими же достоинством и авторитетом, как я. Я заседал в Сенате десять долгих лет и в течение двадцати лет являюсь главой своего рода. Репутация моя безупречна, и единственное, чего я когда-либо страстно желал, — это всеобщее избирательное право для всего населения Италии. В качестве народного эдила я вел большие дела. Состояние мое огромное, у меня множество клиентов, и я пользуюсь известностью и уважением всего Рима. Таким образом, когда вместо поста претора я выставлю свою кандидатуру в народные трибуны, все поймут, что у меня есть на то веские причины. Я стяжал себе славу как защитник, а теперь прославился еще и как оратор. Тем не менее в Сенате я безмолвствовал десять лет. Мне только предстоит возвысить свой голос. В судах одного упоминания моего имени достаточно, чтобы собрать толпу слушателей. Итак, Квинт Поппедий, когда я выдвину свою кандидатуру в народные трибуны, все в Риме, от знати до простолюдинов, поймут, что пошел я на это, движимый побуждениями столь же вескими, сколь и достойными.
На протяжении всей этой тирады Силон в задумчивости надувал щеки, а по завершении ее заметил:
— Это, конечно, станет сенсацией. Однако вряд ли у тебя есть шансы на успех. Гораздо разумнее, на мой взгляд, было бы попытаться стать претором, чтобы через два года баллотироваться в консулы.
— Находясь на посту консула, я ничего не добьюсь, — возразил Друз. — Закон, который я хочу провести в жизнь, должен исходить от народного собрания, и предложить его должен один из трибунов. Попытайся я выдвинуть подобное предложение, будучи консулом, на него тут же наложат вето. Тогда как в качестве народного трибуна я смогу руководить принятием решений так, как не дано консулу. И вдобавок у меня будет власть над консулом, даваемая правом вето. Ради этого я готов поступиться консульской должностью. Гай Гракх льстил себе мыслью, что великолепно воспользовался положением трибуна. Но говорю тебе, Квинт Поппедий: никто не сможет тягаться в этой должности со мной! Мои преимущества — возраст, мудрость, связи и влияние. У меня имеется целая программа изменения законодательства, которая простирается гораздо дальше всеобщего избирательного права для населения Италии. Я намерен реформировать общественные отношения в Риме в целом!
— Да охранит тебя великий светоносный Змей и да направит твои шаги, Марк Ливий. Это все, что я могу тебе сказать.
— Квинт Поппедий, время пришло, — продолжал Друз, вперившись невидящим взглядом в своего собеседника и всем видом выражая веру в себя и свои слова. — Я не могу допустить войны между Римом и Италией, а именно ее, как я подозреваю, готовят твои друзья. Война обернется для вас поражением. И для Рима тоже — хотя, думаю, он и одержит в ней победу. Рим ведь никогда не проигрывал войн. Отдельные сражения — да. Но не войну в целом. Возможно даже, что поначалу Италия в этой войне будет действовать гораздо успешнее, чем подозревает сейчас кто-либо в Риме (не считая меня). Однако в конце концов победителем выйдет, как всегда, Рим. Но что это будет за бесславная победа! Достаточно представить одни ее экономические последствия, чтобы ужаснуться. Тебе ведь известно старое военное правило: никогда не воюй на своей территории. Пусть лучше страдает чужое имущество. Прошу, дай мне поступать по-своему, Квинт Поппедий. Действовать мирным путем, логическим путем, единственно возможным в этой ситуации…
При последних словах рука Друза потянулась через стол и сжала запястье Силона. Тот в ответ поднял на хозяина дома взгляд, лишенный и тени неискренности или сомнения, и кивнул:
— Дорогой Марк Ливий, ты можешь полностью рассчитывать на мою поддержку. Действуй! То, что я считаю твои благие намерения невыполнимыми, в счет не идет. Если кто-либо из людей твоего масштаба не попытается осуществить это, то как мы еще сможем узнать, насколько велика в Риме оппозиция нашей цели — предоставлению Италии всеобщего избирательного права? Задним числом я согласен с тобою: мешать переписи населения было глупостью. Вряд ли следовало надеяться, что такой шаг окажется действенным и что он вообще мог быть осуществим. Это скорее был способ показать Сенату и римскому народу силу чувств, переполняющих нас, италиков. Как бы то ни было, это отбросило нас — и тебя в том числе — назад. Так что поступай, как решил. Любую поддержку, на которую только способны италики, они тебе окажут. В этом я тебе торжественно клянусь.
— Я бы скорее предпочел, чтобы все население Италии стало моим клиентом, — грустно усмехнулся Друз. — Если после того, как я дам всем италикам право голоса, они будут считать себя в долгу передо мной, то мне удастся заставить их голосовать так, как того хочу я. Тогда мне без труда удавалось бы навязывать Риму свою волю.
— Разумеется, Марк Ливий, — поддержал Силон. — Тогда вся Италия была бы перед тобой в долгу.
— Теоретически — да, — проговорил Друз, стараясь подавить довольную улыбку. — На практике же это труднодостижимо.
— Нет, легко! — воскликнул его собеседник. — Необходимо лишь, чтобы я, Гай Папий Мутил и другие вожди Италии взяли с каждого жителя клятву в том, что, сумей ты добиться для них всеобщего избирательного права, они до самой смерти были бы твоими, что бы ни случилось.
— Клятву? — разинув рот, переспросил Друз. — Но согласятся ли они дать ее?
— Согласятся — при условии, что она не будет распространяться ни на их потомство, ни на твоих потомков, — заверил Силон.
— Потомков в это дело вмешивать незачем, — медленно проговорил Друз. — Мне необходимы лишь время и массовая поддержка. После меня ничего больше делать не потребуется.
Держать в подчинении всю Италию! Мечтой любого римского аристократа искони было иметь столько клиентов, чтобы он мог сформировать из них целое войско приверженцев. Если бы вся Италия присягнула ему на верность, для него не было бы ничего невозможного.
— Они присягнут тебе, Марк Ливий. И ты вправе надеяться на то, что все жители Италии станут твоими клиентами. Ибо всеобщее избирательное право лишь начало… — Речь Силона прервал дребезжащий смешок. — Это будет настоящий триумф: стать Первым Человеком в Риме благодаря тем, кто пока не имеет ни малейшего влияния на римскую политику! А теперь расскажи подробнее, как ты намерен действовать.
Но Друз никак не мог собраться с мыслями. Подоплека всего сказанного была слишком масштабна, отчего голова его шла кругом. Подумать только: вся Италия под его началом!
* * *
«Как же этого добиться, как?» — продолжал мучиться вопросом Друз и в последующие дни. Из влиятельных членов Сената он мог заручиться поддержкой лишь Гая Мария — а этого было недостаточно. Нужно было привлечь на свою сторону Красса Оратора, Сцеволу, Антония Оратора и принцепса Сената Скавра. С приближением срока выборов народных трибунов Друз все больше впадал в отчаяние. Он продолжал выжидать удобного момента, а момент этот грозил, похоже, никогда не наступить. Его намерение баллотироваться в народные трибуны оставалось тайной, известной лишь Силону и Марию, в то время как влиятельная дичь, за которой он охотился, упорно ускользала из его рук.
Пока в один прекрасный день он наконец не столкнулся со всеми ними одновременно. Скавр, Красс, Сцевола, Антоний и великий понтифик Агенобарб стояли кучкой возле колодца комиций и беседовали о потере, постигшей их со ссылкой Публия Рутилия Руфа.
— Марк Ливий, присоединяйся к нам, — подозвал Друза принцепс Сената Скавр, освобождая для него место в кружке. — Мы тут как раз рассуждали о том, как лучше вырвать судопроизводство из рук сословия всадников. Приговор, вынесенный Публию Рутилию, был настоящим преступлением. Сословие всадников тем самым лишило себя права руководить хотя бы одним из римских судов!
— Согласен, — поддержал Друз. — Однако в действительности им нужен был не Публий Рутилий, а вот кто, — и он бросил взгляд на Сцеволу.
— В таком случае что им помешало осудить меня? — возразил подавленный всем происшедшим Сцевола.
— У тебя слишком много сторонников, Квинт Муций…
— И одним Публием Рутилием дело не кончится! — гневно подхватил Скавр. — Позор! Говорю вам: мы не можем оставить Руфа на их произвол! Он принадлежал только самому себе, а это в наше время редкость.
Друз произнес, стараясь тщательнее выбирать выражения:
— Вряд ли когда-либо нам удастся полностью вырвать суды из рук всадников. Раз уж консул Цепион не смог ничего поделать, не знаю, каким образом какой-либо другой законодатель сможет вернуть судопроизводство Сенату. За тридцать лет всадники научились руководить судами. Им нравится та власть над Сенатом, которую дает такое положение вещей. И не только это: они чувствуют себя неприкосновенными. Закон Гая Гракха не уточняет ответственности за мздоимство для суда присяжных, составленного из всадников. Всадники утверждают, что, согласно закону Семпрония, они не подлежат преследованию, если во время исполнения судейских обязанностей берут взятки…
— Марк Ливий! — с тревогой перебил его Красс Оратор. — Ты достойнейший среди достигших возраста, в котором можно быть выбранным в преторы! Если уж ты говоришь такие вещи, то что же остается делать Сенату?
— Я не сказал, что Сенат должен оставить всякую надежду, — заметил тот. — Я лишь сказал, что всадники по своей воле судопроизводство из рук не выпустят. Но что, если нам поставить их в такое положение, при котором у них не будет иного выбора, кроме как поделиться своей властью в судах с Сенатом? Плутократам еще не удалось прибрать к рукам весь Рим, и они прекрасно сознают это. Так почему бы не вставить клин в еще не заделанный ими зазор? А именно — чьими-нибудь устами предложить принятие закона, по которому состав главных судов делился бы пополам между Сенатом и всадниками…
— Вбить клин! — отозвался Сцевола, у которого на мгновение даже перехватило дыхание. — Всадникам будет трудно найти убедительные доводы для того, чтобы отклонить это предложение. Для них оно столь же лестно, как осенение сенаторской оливковой ветвью. Что может быть честнее, чем разделить власть пополам? И в этом случае никто не сможет обвинить Сенат в том, что он пытается узурпировать судопроизводство!
— Н-да… — протянул Красс Оратор, усмехаясь. — И если Сенат выступает сомкнутым строем, то среди всадников всегда найдется несколько лелеющих честолюбивые планы попасть в Гостилиеву курию. Когда суд присяжных состоит сплошь из всадников, это не имеет значения, но если всадников в нем будет лишь половина, при помощи таких честолюбцев можно будет добиться перевеса в нашу пользу. Хитро придумано, Марк Ливий!
— У нас же всегда будет тот аргумент, — поддержал Агенобарб, — что мы, сенаторы, обладаем неоценимым юридическим опытом, и наше присутствие в судах благотворно скажется на их деятельности. Что ни говори, мы все-таки руководили судами на протяжении почти четырех веков. Конечно, в современных условиях, скажем мы, такого единовластия допускать нельзя, но и исключать Сенат из процесса судопроизводства тоже не следует!
Для Агенобарба, великого понтифика, подобный аргумент звучал вполне убедительно. Со времен своей судейской практики в Альбе Фуценции, когда еще был в силе lex Licinia Mucia, он сильно изменился, хотя Красс Оратор по-прежнему вызывал у него неприязнь. Здесь, однако, они стояли бок о бок, объединенные классовыми интересами — необходимостью защищать сословные привилегии.
— Логичное рассуждение! — просиял Антоний Оратор.
— Согласен, — поддержал Скавр и повернулся к Друзу. — Марк Ливий, ты сам намерен взяться за это в качестве претора или предложишь кому-то другому?
— Сам, но не в качестве претора, — ответил тот. — Я намерен выдвинуть свою кандидатуру на выборах народных трибунов.
Все в молчании изумленно воззрились на Друза.
— Это в твоем-то возрасте? — первым обрел дар речи Скавр.
— Мой возраст дает мне определенное преимущество, — спокойно отозвался Друз. — Хотя по возрасту мне впору быть претором, я решил баллотироваться в трибуны. Никому не придет в голову обвинить меня в незрелости, отсутствии опыта, излишней горячности, жажде славы — в том, что обычно движет другими кандидатами на эту должность.
— Тогда каковы же твои мотивы? — осторожно поинтересовался Красс.
— Стремление провести в жизнь кое-какие законы, — ответил тот все так же спокойно и собранно.
— Ты мог бы сделать это и будучи претором, — заметил Скавр.
— Да, но без той легкости и общего согласия, какими пользуется избранный плебсом трибун. С развитием Республики проведение законов стало уделом трибунов. Народное собрание наслаждается своей ролью законодателя. Так к чему нарушать статус-кво?
— Стало быть, у тебя на уме несколько законов… — проронил Сцевола.
— Да, это так.
— Опиши нам хотя бы в общих чертах, что это за законопроекты.
— Для начала я хочу вдвое увеличить численность Сената, — заявил Друз.
Это сообщение вновь было встречено общим молчанием и разинутыми ртами. Присутствующие напряглись.
— Марк Ливий, ты начинаешь походить на Гая Гракха. — В голосе Сцеволы прозвучало предупреждение.
— Я понимаю, отчего тебе так кажется, Квинт Муций. Суть же заключается в том, что я руководствуюсь стремлением усилить влияние Сената в правительстве. И мне достанет широты взглядов, чтобы использовать идеи Гая Гракха, если те способствуют достижению поставленной мною цели, — парировал Друз.
— Каким же образом введение всадников в состав Сената может способствовать усилению его могущества? — вмешался Красс.
— Именно такова была идея Гая Гракха. Я же предлагаю кое-что иное, — принялся объяснять тот. — Прежде всего, кто из вас не согласен с тем, что нынешний состав Сената недостаточен? Все меньше сенаторов посещают заседания, так что порою нам даже не удается собрать кворум. А если в придачу суды будут доукомплектованы сенаторами, у многих ли из нас достанет сил и на то, и на другое? Согласись, Луций Лициний, что даже в былые времена, когда в состав присяжных входили только члены нашего сословия, добрая половина или более того отказывались от исполнения возложенных на них судейских обязанностей. В отличие от Гая Гракха, который хотел пополнить Сенат за счет всадников, я предлагаю ввести в его состав новых представителей нашего же сенаторского сословия с незначительным добавлением всадников — чтобы они чувствовали себя польщенными. У всех нас есть дядья, двоюродные или троюродные младшие братья и дальние родственники, которые хотели бы войти в Сенат и достаточно состоятельны, чтобы себе это позволить, но не могут, так как он полностью укомплектован. Именно этих людей я ввел бы в первую очередь в качестве новых членов. Что касается всадников, то есть ли лучший способ превратить самых ярых противников Сената из их числа в наших союзников, нежели дать им сенаторский титул? Кандидатуры новых членов сената принимаются цензорами. В настоящий момент у нас нет для этого ни одного цензора, однако в апреле либо год спустя мы изберем двоих…
— Мне нравится эта мысль, — откликнулся Антоний Оратор.
— Какие еще законопроекты ты намерен выдвинуть? — спросил великий понтифик Агенобарб, пропустив мимо ушей замечание Друза насчет цензоров, ибо именно он, в паре с Крассом Оратором, должен был бы исполнять ныне эти обязанности.
— Пока не знаю, Гней Домиций, — туманно ответил Друз.
— Я так и думал, — фыркнул Агенобарб.
— Ну, возможно, на самом деле я знаю, — невинно улыбнулся Друз. — Но не готов изложить их перед столь высоким обществом. Однако будьте уверены, вам дана будет возможность высказать свое мнение по их поводу.
Агенобарб лишь скептически хмыкнул.
— Я бы хотел знать, Марк Ливий, как давно ты решил выдвинуть свою кандидатуру в народные трибуны? — вмешался Скавр. — Я не раз спрашивал себя, почему, будучи эдилом, ты не стремился выступать в Сенате. Видимо, ты приберегал свою тронную речь до лучших времен?
— Марк Эмилий, что ты такое говоришь? — в удивлении распахнул глаза Друз. — Эдилу ведь не о чем говорить перед Сенатом.
— Хм… — пожал плечами Скавр. — Мне нравится твой образ мыслей, Марк Ливий, и ты можешь рассчитывать на мою поддержку.
— И на мою! — подхватил Красс Оратор.
Вслед за ними и все остальные обещали поддержать Друза.
* * *
Друз не объявлял о выдвижении своей кандидатуры в трибуны до самого дня выборов. Обычно считавшийся рискованным, прием этот в данном случае блестяще оправдал себя. Это, во-первых, избавляло от необходимости отвечать на неприятные вопросы во время предвыборной кампании, а во-вторых, помогло представить все таким образом, будто при виде тех, кто баллотируется на эту должность, он, Друз, просто в ужасе схватился за голову и, чтобы хоть как-то скрасить картину, в последний момент, повинуясь внезапному побуждению, выдвинул свою кандидатуру. Самыми выдающимися среди прочих кандидатур были Сестий, Сауфей и Миниций — люди отнюдь не благородных фамилий и самых заурядных способностей. Имя Друза замыкало список из двадцати двух претендентов на это место.
Выборы прошли спокойно, при низкой активности голосующих. Последних явилось всего две тысячи — лишь небольшая часть от общего числа тех, кто должен был выразить свое мнение. Поскольку колодец комиций вмещал вдвое большее число людей, переносить голосование в некое более просторное сооружение вроде цирка Фламиния не пришлось. После того как все кандидатуры были объявлены, председатель уходящей в отставку коллегии народных трибунов открыл процедуру голосования, призвав избирателей разбиться по трибам. Консул Марк Перперна, из плебеев, исполнявший функции наблюдателя, внимательно следил за ходом приготовлений. Из-за малочисленности пришедших рабам, которые держали канаты, отделявшие одну трибу от другой, не пришлось отводить самым крупным из триб специально огороженные участки за пределами колодца комиций.
На выборах (в отличие, скажем, от плебисцита по поводу принятия какого-нибудь закона или судебного приговора) представители всех тридцати пяти триб голосовали одновременно, а не поочередно. Корзины, куда опускали надписанные восковые таблички для голосования, установлены были на временном помосте, сооруженном под той стороной трибуны, что была обращена внутрь колодца комиций. Место наверху было отведено уходящим в отставку народным трибунам, кандидатам в их преемники и консулу-наблюдателю.
Временный деревянный настил покрывал нижние ярусы колодца, скрывая их от взглядов присутствующих. Тридцать пять узких проходов круто поднимались вверх со дна колодца к тому месту, где стояли корзины. Канаты, протянутые поперек ярусов, отделяли одну трибу от другой, так что сверху все это походило на нарезанный кусками пирог. Каждый избиратель подходил к своему проходу, получал из рук стражников вощеную табличку, на мгновение останавливался, чтобы нацарапать на ней имя кандидата, после чего устремлялся вверх по настилу, к корзинам, и бросал туда табличку. Исполнив свой гражданский долг, он проходил дальше, в верхние ярусы, и покидал колодец через один из двух выходов, расположенных по обе стороны от трибуны. Однако те, у кого достало энергии и любопытства надеть тогу и явиться для голосования, обычно не уходили совсем, а оставались ждать результата на Нижнем Форуме, болтая, закусывая и наблюдая за ходом процедуры.
В течение всех выборов уходящие в отставку народные трибуны стояли в глубине уготованного им возвышения, баллотирующиеся кандидаты — перед ними, а у самого края трибуны сидели на скамье экс-председатель коллегии трибунов и консул-наблюдатель, с удобством следившие за происходящим.
Некоторые трибы (в особенности свои, городские) были в тот день представлены несколькими сотнями голосующих, тогда как другие — гораздо меньшим числом. С самых отдаленных окраин прибыли от силы дюжина или две избирателей. При всем том каждая, по сути дела, обладала лишь одним коллективным голосом — голосом большинства. Это обеспечивало сельским трибам непропорционально большой вес при голосовании, не соответствующий численности явившихся избирателей.
Как только какая-нибудь корзина наполнялась, ее убирали, чтобы пересчитать таблички, а на ее место ставили пустую. Подсчет велся за большим столом, установленным на верхнем ярусе, прямо под трибуной, на виду у консула-наблюдателя. Тридцать пять custodes — слушателей, которым поручался подсчет голосов, — и их помощники работали с разной нагрузкой, в зависимости от числа голосующих.
Когда часа за два до захода солнца все наконец было закончено, консул-наблюдатель огласил результаты перед теми, кто остался и теперь собрался вновь в помещении, уже не перегороженном канатами. Он дал также разрешение на публикацию итогов голосования. Лист пергамента с сообщением должны были вывесить на задней, обращенной к Форуму, стене трибуны, где в течение нескольких следующих дней с ним мог бы ознакомиться любой римлянин.
Новым председателем коллегии трибунов провозглашен был Марк Ливий Друз, избранный подавляющим большинством голосов. Предпочтение его кандидатуре отдали все тридцать пять триб — случай небывалый для подобных выборов. Миниций, Сестий и Сауфий также удостоились избрания в трибуны. А вместе с ними — еще шестеро совершенно безвестных кандидатов, чьи имена никому ничего не говорили и которых напрочь забыли спустя год, когда истек срок их полномочий. Друз же был рад, что не встретил среди остальных претендентов достойных соперников.
Коллегия народных трибунов занимала помещение в нижнем этаже Порциевой базилики, в том ее крыле, что находилось ближе к зданию Сената. Помещение представляло собой просторную комнату с непокрытыми полами, несколькими столами и табуретами, которая казалась теснее из-за разбросанных там и сям массивных колонн (базилика эта была старейшей среди всех, что явствовало из ее нелепой архитектуры). В те дни, когда заседания народного собрания не проводились или отменялись, народные трибуны собирались там и принимали приходивших к ним с просьбами, жалобами и предложениями.
Друз с нетерпением ожидал момента, когда он сможет приступить к исполнению новых обязанностей, а также дня, когда ему предстояло произнести в Сенате торжественную речь в качестве нового главы коллегии народных трибунов. Оппозиции со стороны старших сенатских чинов ему было не избежать. Ибо Филипп был переизбран младшим консулом (заместителем Секста Юлия Цезаря, первого представителя рода Юлиев на консульском посту за последние четыреста лет), а Цепион вновь стал претором — хотя и одним из восьми, а не из шести, как обычно. Порою Сенат решал, что шестерых преторов недостаточно; в тот год именно так и произошло.
Друз намеревался выступить со своими законопроектами первым, однако его опередили. Десятого декабря, едва успела закончиться официальная церемония введения в действие новой коллегии народных трибунов, Миниций, этот чурбан, ринулся вперед и пронзительным голосом провозгласил, что считает своим первейшим долгом предложить принятие закона, необходимость в котором давно назрела. До сих пор, верещал Миниций, дети, рожденные от брака между римским гражданином и неримлянкой, получали римское гражданство. Это неправильно: в результате развелось слишком много нечистокровных римлян! Чтобы оградить чистоту нации, продолжал вещать Миниций, необходимо принять закон, который отказывал бы в римском гражданстве детям от любых смешанных браков.
Принятие предложенного Миницием закона о гражданстве повергло Друза в глубокое разочарование. Судя по дружным крикам одобрения, которые сопутствовали этому, представители триб, обладающих правом голоса, в большинстве своем во что бы то ни стало стремились лишить гражданских прав тех, кого они считали ниже себя, а именно все остальное человечество.
Цепион, разумеется, поддержал предложенную меру, хотя в глубине души и не желал, чтобы подобный закон был принят. Совсем недавно он подружился с новым сенатором, единомышленником великого понтифика Агенобарба, которого тот, будучи цензором, включил в списки членов Сената. Новый знакомый носил внушительное имя Квинт Варий Север Гибрид Сукрон, однако предпочитал, чтобы его звали просто Квинтом Варием. Ибо Севером его прозвали за жестокость; «Гибрид» служило указанием на неримское происхождение одного из его родителей, а «Сукрон» всего-навсего означало, что он родился и вырос в городе Сукрон, в Ближней Испании. Едва ли имеющий право называться римлянином по крови, бывший для настоящих римлян чужеземцем в большей мере, чем любой италик, Квинт Варий был твердо намерен стать одним из величайших мужей Рима и не брезговал никакими средствами для достижения этой высокой цели, благо деньги (которыми его снабжали соотечественники-испанцы) позволяли.
Представленный Цепиону, Квинт Варий прилепился к нему более цепко, чем ракушка к дну корабля. Он оказался опытным льстецом, неутомимым в оказании знаков внимания и мелких услуг. И преуспел в своих стараниях больше, чем мог надеяться, ибо, сам того не зная, превознес Цепиона до таких высот, на какие тот в былые времена возносил Друза.
Не все друзья Цепиона привечали Квинта Вария. Луций Марций Филипп был к нему благосклонен, так как тот всегда с готовностью протягивал руку помощи, если кандидат в консулы испытывал финансовые затруднения, и делал это безвозмездно. Квинт Цецилий Метелл Пий Поросенок, напротив, возненавидел Квинта Вария с первого взгляда.
— Квинт Сервилий, как ты терпишь рядом с собой этого подлеца? — как-то раз не выдержал Поросенок. — Говорю тебе: если бы Квинт Варий находился в Риме в момент смерти моего отца, я бы поверил заключению доктора Афинодора и точно знал, кто отравил великого Метелла Нумидийского!
В другой раз он же заявил великому понтифику Агенобарбу (отчего тот в изумлении открыл рот и не нашелся, что ответить):
— С какими гнусными личностями, вроде этого Квинта Вария, ты знаешься! Нет, в самом деле: кончится тем, что ты прославишься как покровитель сводников, мошенников и прочих подонков.
Однако далеко не все столь ясно видели внутреннюю сущность Квинта Вария. В глазах простаков и людей несведущих он был просто расчудесным человеком. Прежде всего благодаря своей приятной внешности: высокий, хорошо сложенный, с горящими глазами и правильными чертами лица, он подкупал какой-то мужественной красотой. Он также умел внушить доверие — но только с глазу на глаз, в личном общении. Ибо ораторские его способности оставляли желать лучшего, а испанский акцент был столь силен, что Квинт Варий, по совету Цепиона, брал уроки дикции. И покуда он был всецело поглощен этой работой над собой, все наперебой обсуждали, что же он за фрукт.
— Человек редкой рассудительности, — говорил Цепион.
— Паразит и сводник, — считал Друз.
— Щедрый и обаятельный, — отзывался Филипп.
— Скользкий, как плевок, — возражал Поросенок.
— Ценный партнер, — утверждал великий понтифик Агенобарб.
— Не римлянин, одно слово… — презрительно обронил принцепс Сената Скавр.
Разумеется, у обаятельного, рассудительного, ценного Квинта Вария новый lex Minicia de liberie, поставивший под вопрос его гражданство, вызвал крайнее беспокойство. Однако Цепион, как выяснилось, оказался способен проявлять невероятное упорство. Никакие настояния не могли убедить его не поддерживать этот закон.
— Тебе не о чем беспокоиться, Квинт Варий, — говорил Цепион своему новому другу. — Действие этого закона не распространяется на прошлое.
Читать бесплатно другие книги:
