Битва за Рим Маккалоу Колин

— Не попадется, госпожа Нос Шишкой! — выкрикнул Цепион-младший, выступая вперед и становясь между нею и Катоном.

— И вовсе у меня нос не шишкой! — вскинулась Сервилия.

— Шишкой, шишкой! — не унимался Цепион. — Отвратительный носище, бр-р-р!

— Успокойтесь! — прикрикнул Друз. — Вы хоть когда-нибудь перестаете ссориться?

— Да! — откликнулся с готовностью Катон. — Когда деремся!

— А как нам не ссориться, когда он тут? — спросил Друз Нерон.

— А ты заткнись, чернорожий Нерон! — выкрикнул вновь Цепион-младший, вступаясь за Катона.

— Я не чернорожий!

— Чернорожий, чернорожий, чернорожий! — упрямо повторял, сжав кулаки, Катон.

— А ты не Сервилий Цепион! — заявила Цепиону-младшему Сервилия. — Ты потомок рыжего галльского раба и случайно затесался к нам!

— Нос Шишкой! Нос Шишкой! Мерзкий, страшный Нос Шишкой!

— Замолчите! — не выдержал Друз.

— Сын раба! — прошипела Сервилия.

— Дочка кретина! — выкрикнула теперь Порция.

— Свинья конопатая! — не осталась в долгу Лилла.

— Садись, — невозмутимо обратилась к сыну Корнелия. — Пусть они закончат — и тогда обратят на нас внимание.

— Они все время поминают предков? — спросил Друз, стараясь перекричать детский гвалт.

— Разумеется, раз здесь Сервилия.

Сервилия, в свои тринадцать лет уже совершенно сформировавшаяся, миловидная и себе на уме, должна была бы покинуть детскую компанию еще года два или три тому назад, но в наказание за вздорность ее оставили с младшими. И теперь Друз засомневался, не совершили ли они тем самым большую ошибку.

Лилле недавно исполнилось двенадцать, и она тоже взрослела на глазах. Ее лицо, смуглое, еще более миловидное, чем у сестры, но открытое и проказливое, сразу давало исчерпывающее понятие о ее характере. Третьим в группе старших детей, неизменно поддерживавшим девочек, был приемный сын Друза, Марк Ливий Друз Нерон Клавдиан, девяти лет. Его отличала красота, свойственная роду Клавдиев, — смуглая и суровая. Мальчик был, увы, не слишком умен, но приятен в общении и послушен.

Затем шел отпрыск Катона, ибо Друз, как ни настаивала Ливия, не мог заставить себя считать Цепиона-младшего сыном Цепиона-старшего. Тот очень походил на Катона Салониана: то же стройное мускулистое сложение, намек на будущий высокий рост, характерная форма головы и ушей, длинная шея, длинные руки и ноги и ярко-рыжие волосы. И хотя глаза у мальчика были светло-карими, то были все равно не глаза Цепиона, широко расставленные и глубоко запавшие под бровными дугами. Из всех шестерых Цепион-младший был любимцем Друза. В нем чувствовалась сила, потребность брать на себя ответственность, что было Друзу очень близко. Неполных шести лет от роду, мальчик беседовал с ним как умудренный жизнью муж, и при этом голос малыша был глубок, а взгляд постоянно сохранял серьезное, вдумчивое выражение. Улыбку на его лице можно было видеть редко, лишь когда его младший братишка Катон делал что-нибудь занятное или трогательное. Любовь его к Катону была почти отцовской, и он ни за что не желал разлучаться с братом.

Порции (домашние называли ее Порцеллой) должно было вот-вот исполниться четыре. Это был домашний ребенок. С возрастом по всему телу у нее стали появляться большие, темные родимые пятна, за которые старшие девочки постоянно ее дразнили. Те от души не любили малышку и превращали ее жизнь в постоянное унижение с помощью щипков, тычков, царапин и шлепков, которыми они награждали ее исподтишка. В дополнение ко всему у Порции вместо носа был настоящий клюв, унаследованный от Катонов и портивший ее лицо. Неприглядную внешность девочки несколько скрашивали чудесные темно-серые глаза, да и по натуре она была очень милой.

Катон еще не достиг трех лет, однако и внешне и внутренне был уже сущим уродом. Нос его, похоже, рос быстрее, чем все остальное, и был изогнут на римский манер, горбом. При этом величина носа совершенно искажала пропорции лица, которое в целом было весьма утонченным: изысканных очертаний рот, светящиеся светло-серые глаза, высокие скулы, изящный подбородок. Хотя довольно широкие для малыша плечи и обещали, что впоследствии он превратится в отлично сложенного мужчину, сейчас он был невероятно тощ, так как не проявлял ни малейшего интереса к пище. Его манера вести себя была совершенно невыносимой, навязчивой и свидетельствовала о типе мышления, который Друзу был более всего ненавистен. Получив ясный и разумный ответ на какой-нибудь из своих бесконечных громких и напористых вопросов, малыш тут же требовал ответа на новый вопрос, порождая подозрение либо в своей тупости, либо в упрямстве и неумении прислушиваться к тому, что говорят другие. Единственной его положительной чертой (должна же быть хоть одна такая черта!) было его безусловное преклонение перед Цепионом-младшим, с которым он не разлучался ни днем, ни ночью. Когда малыш становился совершенно несносен, одной угрозы отлучить его от брата бывало достаточно, чтобы он тут же делался шелковым.

Вскоре после того, как Катону исполнилось два года, Силон нанес Друзу свой последний визит. Марк Ливий теперь был народным трибуном, и Силон считал неразумным демонстрировать всему Риму, что дружба их по-прежнему крепка. Сам будучи отцом, Силон всякий раз, как ему доводилось бывать в гостях у Друза, с удовольствием навещал детей. Он приметил маленькую лазутчицу Сервилию, и у него достало объективности рассмеяться над ее презрительным отношением к нему, простому италику. Четырех детей среднего возраста Силон любил, играл и шутил с ними, тогда как Катона невзлюбил сразу, хотя ему и трудно было объяснить причину своего отвращения к двухлетнему малышу.

— С ним я чувствую себя животным, лишенным разума, — говорил он Друзу. — Все инстинкты кричат мне: это враг!

Дело, очевидно, было в спартанской стойкости, которая была у малыша в крови. Сама по себе черта эта должна была бы вызывать восхищение, но когда Силон видел, как малыш после ушиба или наказания стоит с сухими глазами, сжав зубы, у него в груди все закипало и в глазах мутилось от ярости. «Отчего бы это?» — спрашивал он себя и не находил удовлетворительного ответа. Возможно, главной причиной было нескрываемое презрение карапуза к простым италикам — перенятое, безусловно, от Сервилии. Но если при общении с ней Силон не обращал внимания на ее пренебрежение, то после беседы с Катоном у него надолго сохранялось чувство неприязни к мальчику.

Как-то раз, выведенный из себя настырностью малыша и его надменностью по отношению к Друзу, терпеливо и мягко отвечавшему ему, Силон сгреб мальчугана, подошел к распахнутому окну, высунул руку наружу, держа Катона над громоздящимися внизу острыми камнями, и пригрозил:

— Веди себя хорошо, Катон, а не то я сброшу тебя!

Малыш висел над верной смертью, столь же гордый и уверенный в своей судьбе, как и всегда. Никакие встряхивания, угрозы или иные способы воздействия не смогли вырвать у него извинений и обещаний вести себя хорошо. В конце концов Силону пришлось признать свое поражение и вновь поставить упрямца на пол.

— Хорошо, что он еще маленький, — покачав головой, обратился Силон к Друзу. — Будь он взрослым, Италии ни за что было бы не переубедить римлян!

В другой раз Силон спросил Катона, кого тот любит.

— Брата, — последовал ответ.

— А еще?

— Брата.

— Да, но после брата — кого ты еще любишь?

— Брата.

— Он что, и вправду больше никого не любит? — обернулся Силон к Друзу. — Ни тебя, ни свою бабушку?

— Судя по всему, так, — пожал плечами тот. — Никого, кроме брата.

В своем отношении к Катону италийский гость не был исключением. Этот ребенок мало у кого вызывал симпатию.

Дети были постоянно разделены на две враждующие группы: старшие против малышей, объединившихся вокруг отпрыска Катона Салониана. И в детской не смолкали крики и шум битвы. Логично было бы предположить, что первые неизменно одерживали верх, превосходя потомков Катонианского рода по всем статьям. Однако с тех пор, как Катону исполнилось два года и он начал, в меру своих малых силенок, поддерживать брата и сестру, Катоны все чаще давали отпор Сервилиям-Ливиям. В упорстве с Катоном тягаться не мог никто: его нельзя было заставить подчиниться ни силой, ни криком, ни логикой. Может, он и был тугодумом, но в самых важных качествах, необходимых для победы, — неутомимости, настойчивости, язвительности, напористости, беспощадности — ему отказать было нельзя.

— Мама, — обратился Друз к матери, подводя итог увиденному и услышанному в детской, — мы ухитрились собрать у себя под крышей все противоречия Рима.

* * *

Противники Друза и италийских предводителей летом также не теряли времени даром. Цепион сколачивал оппозицию из всадников, а вместе с Варием сумел настроить против Друза и значительную часть народного собрания. Филипп же, чьи аппетиты всегда превосходили его финансовые возможности, позволил подкупить себя группе всадников и сенаторов, главным богатством которых были их латифундии.

Разумеется, никто не знал, что их ожидает впереди, но в предвкушении речи Друза на заседании, которое должно было состояться на сентябрьские календы, все были снедаемы любопытством. Многие сенаторы, в начале года позволившие ему увлечь себя красноречием, желали теперь, чтобы красноречие это изменило Друзу. Исходный энтузиазм и поддержка в сенаторской среде изрядно поубавились, и собравшиеся первого сентября в Гостилиевой курии были намерены заткнуть уши, дабы оградить себя от магии этого оратора.

Вел заседание Сената Секст Юлий Цезарь, поскольку сентябрь был одним из месяцев, когда он должен был председательствовать. Это означало, что предварительные формальности строго соблюдались. Сенаторы сидели, переговариваясь, покуда жрецы изучали предзнаменования, возносили молитвы и очищали жертвенники. Наконец Сенат принялся за дело. Все, что предшествовало речи народного трибуна, было рассмотрено крайне быстро. Пришел его черед.

Пора. Друз поднялся со скамьи трибунов, установленной под возвышением, где сидели консулы, преторы, курульные эдилы, и прошел к своему привычному месту у больших бронзовых дверей, которые он, как и в предыдущих случаях, попросил закрыть.

— Достопочтенные отцы-основатели, члены Римского Сената! — мягко обратился он к присутствующим. — Несколько месяцев назад я, выступая в этом самом собрании, говорил о великом зле, укоренившемся среди нас: ager publicus, общественном землевладении. Сегодня я намерен затронуть еще большее зло, которое, если мы его не уничтожим, уничтожит нас. И это будет закат Рима. Я имею в виду положение народностей, живущих с нами бок о бок на этом полуострове, — тех, кого мы зовем италиками!

По рядам присутствующих прокатился шум, похожий скорее не на ропот голосов, а на шелест деревьев или жужжание осиного роя. Друз услышал его, уловил его тон, но продолжал, не обращая на это никакого внимания:

— Мы обращаемся с ними, тысячами и тысячами людей, как с гражданами третьего класса — в буквальном смысле слова. Ибо граждане первого класса — это римляне. Граждане второго класса — те, кто пользуется латинскими правами. А третий класс — это жители всей остальной Италии. Те, кого считают недостойными права участвовать в наших римских собраниях. Те, кого облагают податями, бичуют, штрафуют, изгоняют, обирают, эксплуатируют. Те, чьи сыновья, жены, имущество не застрахованы от наших посягательств. Те, кого заставляют воевать на нашей стороне и содержать за свой счет войско — войско, которым командуем мы, римляне! Мы обещали народностям Италии полную автономию в обмен на их солдат и налоги, а затем обманули их, разбросав по их территории свои колонии и тем самым отняв у них лучшую часть их владений и не дав ничего взамен.

Шум все усиливался, хотя пока и не перекрывал голоса оратора. Буря — или рой разъяренных ос — надвигалась. Друз почувствовал, что во рту у него пересохло, и вынужден был сделать паузу, стараясь при этом держаться как можно естественнее.

Нельзя было показывать, что он волнуется, поэтому он тут же возобновил речь:

— У нас, римлян, нет царя. Однако в Италии самый последний римлянин ведет себя так, точно он царь, так как нам нравится видеть, как низшие существа ползают у наших царственных ног. Нам нравится играть в царей! И если бы жители Италии и впрямь являлись низшими существами, этому еще можно было бы найти оправдание. Но истина в том, что по природе своей италики ничуть не ниже нас. Они плоть от нашей плоти. Если бы это было не так, то как бы тогда одни из присутствующих здесь могли попрекать других их «италийской кровью»? Я слышал, как великого и славного Гая Мария называли италиком, а ведь он покорил германцев! Я слышал, как благородного Луция Кальпурния Пизона называли инсубром, а ведь его отец доблестно погиб при Бурдигале! Я слышал, как Марка Антония Оратора осуждали за то, что он, женившись во второй раз, взял в жены италийку, — тем не менее он расправился с пиратами и исполнял должность цензора!

— И в этой должности позволил тысячам и тысячам италиков превратиться в римских граждан! — вставил Филипп.

— Ты что же, Луций Марций, хочешь сказать, что я потворствовал им в этом? — спросил угрожающе Антоний Оратор.

— Разумеется, именно это я и хочу сказать!

Антоний Оратор, высокий и дородный, вскочил и крикнул:

— Выйди, Филипп, и повтори, что ты сказал!

— Успокойтесь! Марк Ливий не кончил говорить! — с придыханием выкрикнул Секст Цезарь. — Луций Марций и Марк Антоний! Вы нарушаете порядок собрания. Сядьте оба и замолчите!

Друз возобновил речь:

— Повторяю: италики плоть от нашей плоти. Они сыграли не последнюю роль в наших успехах, как в границах Италии, так и за их пределами. Они прекрасные солдаты, прекрасные земледельцы, прекрасные торговцы. Среди них есть богатые люди. У них есть фамилии не менее древние, чем у нас, чьи мужчины столь же образованны, а женщины столь же воспитанны и утонченны, как и наши. Они живут в таких же домах, как и мы, едят то же, что и мы. Среди них не меньше тонких ценителей вин, чем у нас. Они выглядят так же, как мы!

— Вздор! — презрительно выкрикнул Катул Цезарь и указал на Гнея Помпея Страбона. — Взгляните на него: вздернутый нос и волосы песочного цвета! Римляне могут быть рыжей, золотистой, белесой масти — но не такими! Он галл, а не римлянин! И будь на то моя воля, он и остальные неримские гнилушки, мерцающие во мраке нашей любимой Гостилиевой курии, были бы вытащены на свет и выметены прочь! Гай Марий, Луций Кальпурний Пизон, Квинт Варий, Марк Антоний (за то, что женился на низшей), все эти Помпеи, пришедшие сюда пешком из своего Пицена, все эти Дидий из Кампании, все Сауфеи, Лабиены и Апулеи — я бы избавился от всех них разом!

Среди сенаторов поднялся страшный гвалт. Прямо или косвенно Катул Цезарь умудрился оскорбить добрую треть присутствующих. Однако остальные две трети были вполне удовлетворены его словами — хотя бы потому, что он напомнил им об их превосходстве. Один Цепион не слишком радовался сказанному: Катул Цезарь заклеймил среди прочих и Квинта Вария.

— Я все-таки договорю до конца! Вы выслушаете меня, даже если нам придется сидеть здесь дотемна! — рассвирепел Друз.

— Только не я! Я тебя слушать не желаю! — выкрикнул Филипп.

— И я! — взвизгнул Цепион.

— Слово имеет Марк Ливий! Те, кто помешает ему говорить, будут выдворены вон! — вмешался Секст Цезарь. — Служитель, ступай и приведи моих ликторов.

Служитель выбежал и вскоре вернулся с дюжиной ликторов в белых тогах.

— Встаньте там, на курульной трибуне, сзади! У нас тут начинаются беспорядки, и мне, возможно, придется попросить вас выпроводить кого-либо из присутствующих, — обратился к ним Секст Цезарь, после чего повернулся к Друзу и бросил: — Продолжай.

— Я намерен внести на обсуждение народного собрания законопроект, гарантирующий полноту римского гражданства всем жителям Италии, от Арна до Регия, от Рубикона до Брундизия, от Тусканского моря до Адриатического! — Теперь уже Друзу приходилось кричать, чтобы его было слышно. — Пора нам раз и навсегда покончить с этим злом! Покончить с таким положением вещей, когда один житель Италии почитается выше другого, когда мы, римляне, приписываем себе некую исключительность! О отцы-основатели! Рим есть Италия, а Италия есть Рим! Давайте же раз и навсегда признаем это и уравняем в правах все население Италии!

После этих слов в Сенате началось сущее сумасшествие. Раздавались топот, яростный рев, крики «нет!», свист. Присутствующие потрясали поднятыми кулаками, угрожая Друзу. В Друза метали табуретами. Однако он стоял неподвижный и неустрашимый и что было сил выкрикивал:

— Я сделаю это! Сделаю! Сделаю!

— Только через мой труп! — донесся с трибуны вой Цепиона.

Друз впервые двинулся с места. Он подскочил к трибуне и, весь дрожа от ярости, прорычал прямо в лицо Цепиону:

— Если будет необходимо, я добьюсь этого и через твой труп, кретин! Где и когда ты встречался с италиками, чтобы судить о том, какие они люди?!

— В твоем доме, Друз, в твоем доме, где вы с ними вели секретные разговоры! Твой дом — гнездо этих грязных италиков: Силона, Мутила, Игнация, Видацилия, Лампония, Дурония и прочих!

— Никогда не велось в моем доме секретных разговоров!

Но Цепион вскочил и, побагровев, продолжал вопить:

— Ты изменник, Друз! Проклятие своего рода, язва на лице Рима! Я привлеку тебя за это к суду!

— Нет, гнойник, это я привлеку тебя к суду! Что сталось с золотом Толозы, а, Цепион? Расскажи Сенату! Поведай о своем огромном и процветающем деле, не слишком подобающем сенатору!

— Вы что, позволите, чтобы ему это просто так сошло с рук? — взревел Цепион, оглядываясь по сторонам с умоляюще протянутыми руками. — Он — предатель! Змея, пригретая на груди!

Секст Цезарь и принцепс Сената Скавр на протяжении всей этой перепалки призывали к порядку. Первому из них наконец это надоело. Он дал знак своим ликторам, встал, оправил тогу и, не глядя по сторонам, вслед за своим эскортом покинул собрание. Некоторые преторы последовали за ним.

В этот самый момент Квинт Помпей Руф спрыгнул с трибуны и устремился к Катулу Цезарю. С другой стороны к нему приближался Гней Помпей Страбон. Лица обоих Помпеев были искажены гневом, кулаки сжаты. В воздухе попахивало убийством. Однако прежде чем оба они успели добраться до надменно усмехающегося Катула Цезаря, в дело вмешался Гай Марий. Тряся своей старческой, но гордой головой, он схватил Помпея Страбона за обе руки, в то время как Красс Оратор преградил путь разъяренному Помпею Руфу. Обоих Помпеев бесцеремонно вытолкали из зала. Марий, уходя, увел с собой Друза, которого с другой стороны поддерживал Антоний Оратор. Катул Цезарь остался стоять с улыбкой на устах, как победитель.

— Не больно им это пришлось по нраву, — отдышавшись, произнес Друз.

Группа покинувших заседание Сената остановилась на самом дне колодца комиций, чтобы успокоиться и прийти в себя. Вскоре к ним присоединилась небольшая группа возмущенных единомышленников.

— Как этот Катул Цезарь осмелился сказать такое про нас, Помпеев! — воскликнул Помпей Страбон, обращаясь за поддержкой к своему дальнему родственнику Помпею Руфу. — Если бы я мог перекрасить его волосы, я бы сделал их песочными!

— Замолчите все! — оборвал его Гай Марий.

Взгляд его искал Суллу, но напрасно. До сегодняшнего дня тот был одним из самых горячих приверженцев Друза и не пропустил ни одного собрания, где выступал народный трибун. Где же Сулла теперь? Или сегодняшние события заставили его отвернуться от Друза? Неужели он расстилается там перед Катулом Цезарем? Здравый смысл подсказывал, что вряд ли; но, с другой стороны, подобного поворота событий в Сенате Марий тоже не ожидал… И где Скавр, принцепс Сената?

— Как этот неблагодарный Филипп только посмел намекнуть, будто я злоупотреблял служебным положением, будучи цензором?! — не мог успокоиться краснолицый и рыжий Антоний Оратор. — И тут же пошел на попятный, слизняк, едва я потребовал, чтобы он повторил то же самое вне стен Сената!

— А оскорбив тебя, он нанес оскорбление и мне! — подхватил Луций Валерий Флакк, выведенный из обычного для него состояния апатии. — Он заплатит за это! Клянусь, заплатит!

— Они восприняли все хуже некуда… — проронил Друз, все еще во власти единственной мысли.

— Я уверен, что ты и не ожидал от них понимания, Марк Ливий, — раздался у них за спиной голос Скавра.

— А ты? Ты все еще со мной, принцепс Сената? — спросил Друз, когда тот пробрался в середину кольца.

— Да! — воскликнул Скавр. — Я согласен, что пора совершить давно напрашивающийся, логичный шаг. Хотя бы только для того, чтобы избежать войны. К несчастью, большинство не верит, что Италия способна объявить войну Риму.

— Они убедятся, как страшно ошибались, — промолвил Друз.

— Да, убедятся, — поддержал Гай Марий и вновь оглянулся по сторонам. — Где Луций Корнелий Сулла?

— Он покинул собрание, — ответил принцепс Сената Скавр.

— С кем-нибудь из наших оппонентов?

— Нет, один. — Скавр вздохнул. — Боюсь, его мало что занимает после смерти сына.

— Это верно, — с облегчением промолвил Марий. — И все же я полагал, что этот скандал мог пробудить его к жизни.

— Ничто не помогает, кроме времени, — изрек Скавр, который тоже потерял сына и переживал это во многих отношениях болезненнее, чем Сулла.

— Что ты теперь будешь делать, Марк Ливий? — поинтересовался Марий.

— Обращусь к народному собранию, — ответил Друз. — Я выдвину законопроект на голосование через три дня.

— И натолкнешься на еще более яростное сопротивление, — предсказал Красс Оратор.

— Мне все равно, — упрямо возразил тот. — Я поклялся провести этот закон — и сделаю это!

— А покамест, Марк Ливий, — успокаивающе произнес Скавр, — мы, остальные, будем обрабатывать членов Сената.

— Тогда лучше уделить внимание тем, кого обидел Катул Цезарь, — попытался улыбнуться Друз.

— К несчастью, именно среди них найдутся, очевидно, самые ярые противники всеобщего предоставления гражданских прав, — ухмыльнулся Помпей Руф. — Тогда им придется вновь общаться со своими италийскими тетушками и братьями, которых, как они притворяются сейчас, у них нет.

— Ты, никак, оправился от нанесенного тебе оскорбления! — набросился на него Помпей Страбон, в глазах которого все еще полыхал гнев.

— Вовсе нет, — парировал тот, все так же усмехаясь. — Просто я отложил на время свой гнев — для тех, кто его заслуживает. Что толку срывать злобу на окружающих тебя хороших людях.

* * *

Друз внес на рассмотрение свой законопроект четвертого сентября. Участники народного собрания явились на обсуждение в предвкушении хорошей встряски и в то же время не беспокоясь за свою безопасность. Они знали, что, пока председательствует Друз, никаких бесчинств не произойдет. Однако едва Марк Ливий начал свое вступительное слово, как в собрании появился Луций Марций Филипп в сопровождении своих ликторов и большой группы молодых представителей сословий всадников и сенаторов.

— Это собрание незаконно, поэтому я требую его роспуска! — прокричал Филипп, прокладывая себе дорогу сквозь толпу и прячась за спинами своей охраны. — А ну, пошевеливайтесь все! Приказываю вам разойтись!

— Это собрание народных представителей созвано совершенно законно, и ты не имеешь на нем никаких полномочий, — спокойно возразил Друз. — Так что ступай заниматься своими делами, младший консул.

— Я тоже представитель народа и имею право здесь находиться, — заявил Филипп.

— В этом случае, Луций Марций, будь любезен и вести себя как представитель народа, а не как консул, — сладко улыбнулся ему Друз. — Стой и слушай, как остальные.

— Это сборище незаконно! — упорствовал тот.

— Предзнаменования перед его открытием были объявлены благоприятными. Созывая это собрание, я строго придерживался буквы закона, и ты просто отнимаешь у присутствующих их драгоценное время, — парировал Друз под одобрительные крики своей аудитории, которой, быть может, не слишком приятно было то, что ей собирался сказать председатель коллегии народных трибунов, но еще неприятнее было вмешательство младшего консула.

Это явилось сигналом для молодых аристократов, пришедших с Филиппом. Они начали расталкивать толпу, орудуя извлеченными из-под тог дубинками. При виде дубинок Друз понял, что пора действовать.

— Собрание закрыто! — провозгласил он с трибуны. — Я никому не позволю превращать обсуждение в потасовку!

Но это не устраивало остальных. Некоторые народные представители решили дать сдачи нападающим, один из них получил дубинкой — и Друзу пришлось самому, соскочив с трибуны, сдерживать толпу и убеждать всех разойтись по домам.

В этот момент какой-то страшно раздосадованный народный представитель всерьез разозлился и, прежде чем кто-либо, включая горстку флегматичных ликторов, успел его остановить, пробрался к Филиппу и расквасил ему нос — после чего столь же поспешно скрылся. Младший консул старался унять бьющую фонтаном кровь, которая тут же испортила его белоснежную тогу.

— Поделом тебе! — усмехнулся Друз и отправился прочь.

— Отлично сработано, Марк Ливий! — поприветствовал его Скавр, наблюдавший все представление со ступеней Сената. — Что теперь?

— Снова выступать в Сенате, — ответил Друз.

* * *

Во время повторного выступления в Сенате седьмого сентября Друз, к его удивлению, удостоился лучшего приема. Очевидно, усилия его союзников из числа консуляров не пропали втуне.

— Сенату и народу Рима необходимо осознать, — говорил он хорошо поставленным голосом, с подкупающей серьезностью, — что если мы будем по-прежнему отказывать в римском гражданстве народу Италии, то нас ожидает война. Я говорю это не для острастки, поверьте мне. И прежде чем вы начнете потешаться над италиками как возможным военным противником, позвольте напомнить вам, что они на протяжении четырехсот лет сражаются бок о бок с нами, а иногда и против нас. Они знают нас именно с этой стороны — как мы воюем — и сами воюют таким же образом. В прошлые годы Риму несколько раз приходилось прилагать усилия, чтобы одолеть ту или иную италийскую народность. Или вы забыли Каудинские вилы? А ведь тогда эту неприятность нам устроила всего одна народность, самниты. До Аравсиона все самые болезненные поражения римлян связаны были с самнитами. А что, если сегодня различные народности Италии решат объединиться и выступят против нас сообща? Я спрашиваю себя и вас: сумеет ли Рим одолеть их?

Волна беспокойства прокатилась по рядам белых тог по обе стороны от места, где стоял Друз, — точно ветер прошумел по лесу.

— Я знаю, подавляющее большинство сидящих здесь считает это невозможным по двум причинам. Во-первых, потому что вы не верите, будто италики смогут найти общий язык и объединиться против общего врага. Во-вторых, поскольку вы не верите, что какая-либо другая народность в Италии, кроме римлян, готова к войне. Даже среди тех, кто активно меня поддерживает, есть такие, которые не верят. И в самом деле: где у этих италиков оружие и доспехи, где припасы и солдаты? Есть! — отвечаю я. Все это в полной готовности ожидает своего часа. Италия готова к войне. И если мы не предоставим италикам гражданских прав, они уничтожат нас! — Друз на мгновение умолк, затем, протянув руки к своим слушателям, продолжал: — О отцы Сената! Неужели вы не сознаете, что война между Римом и Италией станет гражданской войной, раздором между братьями на земле, которую и мы, и они зовем своей? Как мы будем оправдываться перед внуками за уничтожение богатства, которое должно было остаться им в наследство? В гражданской войне не бывает ни победителей, ни трофеев, ни пленников, обращенных в рабство. Подумайте о том, к чему я вас призываю, подумайте с ясностью и беспристрастностью. Тут не место эмоциям, предрассудкам, легкомыслию. Все, чего я хочу, — это спасти мой любимый Рим от ужасов гражданской войны!

На сей раз Сенат слушал внимательно, и в душе Друза зародилась надежда. Даже Филипп, сидевший со злобным выражением на лице, бормоча что-то время от времени себе под нос, не перебивал, как и громогласный и язвительный Цепион (что было еще важнее). Если только, конечно, это была не новая тактическая уловка, выдуманная ими за время шестидневного перерыва. Может статься, Цепиону просто не хотелось, подобно Филиппу, ходить с расквашенным носом.

Вслед за Друзом выступили принцепс Сената Скавр, Красс Оратор, Антоний Оратор и Сцевола — все в его поддержку. И Сенат выслушал их. Однако когда поднялся Гай Марий, спокойствие собрания нарушилось — в тот самый момент, когда Друз уже считал, что дело выиграно. Позже он пришел к выводу, что именно так все и планировали Филипп и Цепион.

— Довольно! — крикнул Филипп, вскакивая со своего курульного кресла. — С меня довольно! Кто ты такой, Марк Ливий Друз, чем тебе удалось подкупить умы столь великих и принципиальных мужей, как наш принцепс Сената? То, что италик Марий на твоей стороне, само собой разумеется. Но — глава Сената! О мои уши! Действительно ли я слышал то, что говорили здесь сегодня почтенные консуляры?

— О твой нос! Неужели он не чует, как ты дурно попахиваешь, Филипп? — передразнил его Антоний Оратор.

— Молчи, италийский угодник! — закричал на него Филипп. — Закрой свой гадкий рот и втяни в плечи свою проиталийскую голову!

При этом оскорблении Антоний вскочил на ноги. Но Марий, сидевший по одну руку от него, и Красс Оратор — по другую успели удержать его, чтобы он не бросился на Филиппа.

— Я заставлю вас выслушать меня! — орал младший консул. — Сенатское стадо! Очнитесь! Поймите, что вам пытаются внушить! Война?! Какая может быть война? У италиков нет оружия и нет солдат! Они не способны одолеть и стада баранов — даже таких, как вы!

Секст Цезарь и принцепс Сената Скавр призывали к порядку с тех самых пор, как Филипп нарушил ход слушаний. Теперь наконец первый из них дал знак ликторам, которые на сей раз находились прямо в зале, для пущей предосторожности. Но прежде чем стражники успели подойти к Филиппу, тот сорвал с себя свою тогу с пурпурной каймой и швырнул ею в Скавра:

— Оставь ее себе, Скавр, предатель! Оставьте ее себе, все вы! Я иду в Рим искать другое правительство!

— И я! — подхватил Цепион, покидая свое место на возвышении. — Я соберу на комиции весь народ: и патрициев, и плебс!

В Сенате воцарился хаос. Рядовые сенаторы бесцельно метались, Скавр и Секст Цезарь вновь и вновь взывали к присутствующим, а средние ряды устремились через распахнутые двери прочь, вслед за Филиппом и Цепионом.

В нижней части Форума толпились те, кому хотелось знать, каково будет настроение в Сенате к концу этого заседания. Цепион прошел прямиком к трибуне, крикнув на ходу, чтобы все разделились по трибам. Не давая себе труда соблюсти формальности и не считаясь с тем фактом, что официально Сенат распущен не был и, следовательно, комиций созывать пока было нельзя, он обрушился с обличительной речью на Друза, который стоял рядом с ним.

— Взгляните на этого предателя! — завывал Цепион. — Он собирается дать наше гражданство каждому грязному италику на этом полуострове, каждому вшивому самнитскому пастуху, каждому умственно отсталому пиценскому селянину, каждому вонючему бродяге в Лукании и Бруттии. Идиотизм нашего Сената таков, что он и впрямь собирается разрешить этому предателю настоять на своем! Но я не позволю этого — ни им, ни ему!

Друз обернулся и взглянул на девятерых своих коллег — народных трибунов, которые взошли вместе с ним на трибуну. Что бы те ни думали о предложении своего председателя, самонадеянность патриция Цепиона нравилась им еще меньше. Конечно, Цепион созывал всенародный плебисцит, но делал это до официального роспуска Сената и к тому же самым наглым образом узурпировал территорию, принадлежащую народным трибунам. Даже Миниций был возмущен.

— Я должен положить конец этому фарсу! — произнес Друз сквозь зубы. — Вы со мной?

— С тобой, — откликнулся народный трибун Сауфей, бывший его сторонником.

Друз шагнул вперед, к краю трибуны, и провозгласил:

— Это собрание созвано незаконно, и я запрещаю продолжать его!

— Убирайся с моего собрания, предатель! — выкрикнул Цепион.

Однако Марк Ливий, не обращая на него внимания, продолжал:

— Расходитесь по домам, жители города! Я налагаю вето на это собрание, ибо оно противозаконно. Сенат еще официально продолжает заседать!

— Изменник! — снова взвился Цепион. — Народ Рима, неужели ты позволишь помыкать собою человеку, который хочет лишить тебя самого ценного, что у тебя есть?

Наконец Друз потерял терпение. Он дал знак Сауфею и приказал:

— Схватите этого чурбана!

Девять народных трибунов навалилась на Цепиона и без труда скрутили его. Филипп, который, стоя на самом дне колодца комиций, наблюдал за происходящим, вдруг вспомнил о каких-то срочных делах и поспешил вон.

— С меня довольно, Квинт Сервилий! — произнес Друз, обращаясь к Цепиону голосом, громко разносившимся по всему помещению. — Я народный трибун, и ты препятствуешь мне в исполнении моих обязанностей! Заруби себе на носу, так как это первое и последнее мое предупреждение. Если ты сейчас же не прекратишь упорствовать и не смиришься, я прикажу сбросить тебя с Тарпейской скалы!

Колодец комиций был вотчиной Друза. Взглянув в глаза народному трибуну, Цепион понял, что если тот прикажет, то его действительно сбросят со скалы. Ибо он пробудил в присутствующих древнюю вражду плебса по отношению к патрициям. Цепион мигом затих.

— Ты рано торжествуешь! — бросил он Друзу, когда его отпустили, и унесся прочь вслед за исчезнувшим Филиппом.

— Интересно, Филипп еще не устал от такого гостя? — задумчиво произнес Друз, наблюдая за бесславным исходом противника.

— Лично я уже устал от них обоих, — отозвался стоящий рядом Сауфей. — Надеюсь, Марк Ливий, ты понимаешь, что, если бы они не сорвали заседание Сената, ты бы добился принятия своего предложения?

— Разумеется! Иначе с чего бы Филипп вдруг вошел в такой раж? Ужасное актерство: срывать с себя тогу и швырять ее! — рассмеялся Друз. — Что-то будет дальше?

— Ты огорчен?

— Ужасно. Но это меня не остановит. Пока я еще дышу — я не уступлю!

* * *

Сенат возобновил слушания в самые иды, которые официально являлись днем отдыха и в которые комиций не устраивались. Это было сделано специально, чтобы у Цепиона не было предлога сорвать заседание на этот раз.

Секст Цезарь выглядел смертельно усталым, и его болезненный хрип разносился по всему помещению. Тем не менее он высидел от начала до конца все предварительные церемонии, после чего встал и заговорил:

— Больше никаких позорных выходок я не потерплю! А тот факт, что основным источником беспорядков выступает курульный подиум, я расцениваю как вдвойне оскорбительный. Луций Марций Филипп и Квинт Сервилий Цепион, я требую, чтобы вы вели себя сообразно вашему званию, которое, смею вас заверить, вы собою ничуть не украшаете. Вы оба пятнаете свое звание собственным поведением! Если вы не прекратите свои беззаконные и кощунственные выходки, я велю отнести фасции в храм Венеры Либитины и предоставлю разбираться с вами избирателям в их центуриях. — Он сделал паузу и кивнул Филиппу: — Теперь я предоставляю слово тебе, Луций Марций. Но поверь: терпение мое на пределе. Как и предводителя нашего Сената.

— Я не благодарю тебя. Секст Юлий, — вызывающе заявил Филипп, — равно как принцепса Сената и всех остальных, маскирующихся под патриотов Рима. Как можно быть патриотом — и разбазаривать наше гражданство? Это вещи несовместимые! Римское гражданство — римлянам! Оно не должно даваться тем, кто по своему роду, происхождению не имеет на то законного права. Мы потомки Квирина. Италики — нет. Это все, что я хотел сказать. Добавить к этому мне нечего.

— Нет, добавить как раз есть что! — вмешался Друз. — То, что мы дети Квирина, неоспоримо. И все же Квирин — не римский бог. Он бог сабинян — оттого-то его обиталищем считается Квиринал, где прежде стоял сабинянский город. Другими словами, Луций Марций, Квирин — италийский бог! Ромул привел его к нам, сделав его римским. Но Квирин равным образом принадлежит и народу Италии. Так неужели же мы, способствуя укреплению Рима, предадим его? Ибо именно к укреплению могущества Рима приведет предоставление италийскому населению гражданских прав. Рим станет могущественнее, став Италией. Италия окрепнет, если она с Римом образует единство. То, что мы храним как потомки Ромула, останется навеки только нашим, ибо оно не может принадлежать никому другому. Однако Ромул даровал нам вовсе не гражданство! Последнее за эти годы получили многие из тех, кто не является потомком Ромула, уроженцем Рима. Если уж встал вопрос о чистоте римского происхождения, то почему в этом почтенном собрании тогда сидит Квинт Варий Север Гибрид Сукрон? Это имя, как я заметил, Цепион и Филипп воздерживались упоминать, подвергая сомнению римское происхождение некоторых членов Сената. А между тем Квинт Варий и впрямь не римлянин! Он в глаза не видел этого города и не говорил по-латыни, пока ему не исполнилось двадцати. Тем не менее — вот он сидит здесь, милостью Квирина. Человек, всеми своими помыслами, речью, суждениями в меньшей степени являющийся римлянином, чем любой италик! Если следовать логике Луция Марция Филиппа и ограничить число граждан Рима только теми, кому дают на то право род и происхождение, то первым, кто обязан тогда покинуть это собрание и наш город, будет Квинт Варий! Он и впрямь чужестранец!

После такого выпада Квинт Варий, разумеется, вскочил, сыпля проклятьями, несмотря на то, что у него, как заднескамеечника, права голоса не было. Секст Цезарь набрал в больную грудь побольше воздуха и так громко взревел, призывая к порядку, что порядок мигом был восстановлен. После чего председательствующий обратился к Скавру:

— Марк Эмилий, принцепс Сената, я вижу, ты хочешь выступить. Предоставляю тебе слово.

Тот поднялся и разразился гневной речью:

— Я не желаю видеть, как это собрание деградирует, превращаясь в арену для петушиных боев! И это — вина некоторых титулованных особ, которые на самом деле недостойны даже убирать блевотину с городских улиц! Не стану я лишний раз говорить и о праве любого человека заседать в этих почтенных стенах. Скажу лишь одно: если Сенат и Рим в целом хотят выжить, мы должны проявить такую же либеральность в вопросе предоставления гражданства италийскому населению, как та, которая уже была проявлена по отношению к некоторым сидящим сегодня среди нас.

В это время Филипп вновь вскочил с места:

— Секст Юлий, предоставляя слово принцепсу Сената, ты не обратил внимания на то, что я просил дать мне выступить. А я, как консул, должен был бы говорить первым!

— Мне казалось, ты уже выступил, Луций Марций, — заморгал тот. — Разве ты еще не все сказал?

— Нет!

— Тогда прошу тебя, не мог бы ты теперь высказаться до конца? — Секст Цезарь обернулся к Скавру: — Уважаемый глава Сената, ты не мог бы подождать, пока младший консул завершит свое выступление?

— Да, конечно, — вежливо отозвался Скавр и сел на место.

— Я предлагаю этому собранию, — с напором произнес Филипп, — убрать с таблиц все до одного законы Марка Ливия, ибо ни один из них не был принят законным путем.

— Что за вздор! — возмущенно вмешался Скавр. — Никогда еще в истории Сената ни один народный трибун не вершил законодательство с более скрупулезным соблюдением всех требуемых законом процедур, нежели Марк Ливий Друз!

— Тем не менее его законы не имеют силы! — не унимался Филипп, хотя разбитый нос, похоже, давал себя знать и пальцы его то и дело прикасались к бесформенному наросту на лице. — Боги выражают свое неудовольствие!

— Перед каждым собранием я неизменно испрашивал благоволения богов, — спокойно парировал Друз.

— Законы эти кощунственны, что доказывают события, происходящие по всей Италии последние десять месяцев, — продолжал Филипп. — Говорю вам: всю Италию раздирают проявления божественного гнева!

— Полно, Луций Марций. Италию вечно раздирают эти проявления божественного гнева… — устало проронил Секст Цезарь.

— Но не так, как в нынешнем году! — Луций Марций Филипп сделал глубокий вдох и провозгласил: — Я предлагаю, чтобы Сенат рекомендовал народному собранию аннулировать законы Марка Ливия Друза на том основании, что боги явно выказывают свое недовольство ими! Секст Юлий, я желаю, чтобы сенаторы встали на ту или иную сторону. Немедленно голосуем!

Скавр и Марий нахмурились, ощущая, что за этим что-то кроется, но пока не в силах понять, что именно. Филипп останется в меньшинстве — это ясно. Тогда зачем после столь краткой и невыразительной речи он потребовал голосования?

Тем не менее голосование было проведено: сенаторы встали по разные стороны. Подавляющее большинство оказалось против Филиппа. Тот совершенно вышел из себя и принялся вопить и брызгать слюной так, что сидевшему рядом с ним городскому претору Квинту Помпею Руфу пришлось прикрыть лицо тогой.

— Неблагодарные! Идиоты! Бараны! Падаль! Шваль! Насекомые! Развратники! Мертвечина! Стяжатели! — такими оскорблениями осыпал младший консул своих коллег по Сенату.

Секст Цезарь позволил Филиппу спустить пары, после чего дал знак своему старшему ликтору. Тот несколько раз подряд ударил связкой шестов об пол, так что балки загудели, после чего председательствующий выкрикнул:

— Довольно! Сядь и молчи, Луций Марций, а не то я велю вывести тебя с этого собрания!

Филипп сел. Грудь его ходила ходуном, из разбитого носа капала какая-то светлая жидкость.

— Кощунство! — пронзительно и протяжно выкрикнул он напоследок и окончательно затих.

— Чего он все-таки добивается? — шепнул Скавр на ухо Марию.

— Не знаю, — ответил тот. — А очень бы хотелось знать…

— Можно мне взять слово? — спросил, вставая, Красс Оратор.

— Говори, Луций Лициний, — разрешил Секст Цезарь.

— Я не стану говорить об италиках, нашем благословенном римском гражданстве или законах Марка Ливия, — своим чудесным медовым голосом начал Красс. — Я скажу о должности консула. И предварю свое выступление одним наблюдением. Никогда за все годы, проведенные мною в этих стенах, не приходилось мне видеть и слышать, чтобы должностью этой так злоупотребляли, так позорили и принижали ее, как это делал в последнее время Луций Марций Филипп. Ни один человек, обращающийся так с этой должностью — высочайшей на нашей земле! — не имеет права оставаться в ней впредь. Когда избиратели оказывают ему эту честь, новый консул обычно не связан никаким особым кодексом, кроме собственного разума, манер да примеров, являемых ему традицией. Быть консулом в Риме — значит удостоиться положения выше того, которое занимает любой царь, и уступающего по высоте лишь богам. Должность консула дается свободным волеизъявлением народа и не основывается на угрозах или страхе возмездия. На протяжении года консул является высшим существом. Полномочия его превосходят власть любого наместника. Он командует армиями, возглавляет правительство, руководит казной — и символизирует собой все, что только значит Римская Республика! Будь он патриций или выдвиженец из «новых людей», богач или человек скромного достатка — он консул! Есть лишь один человек, равный ему: другой консул. Имена обоих консулов вписываются в анналы, чтобы сиять там вечно… Я сам был консулом. И еще человек тридцать из присутствующих здесь занимали эту должность, а некоторые из них были еще и цензорами. И я спрашиваю их: что они чувствуют, слушая Луция Марция Филиппа с начала нынешнего месяца? Ощущаете ли вы то же, что и я: грязь, стыд, унижение? На ваш взгляд, можно ли спустить подобное с рук? Нет? Отлично! Я тоже так думаю!

Красс Оратор сделал секундную паузу, повернулся к курульному подиуму и пронзил взглядом Филиппа. Затем, нацелившись в него указательным пальцем, пророкотал:

— Луций Марций, ты худший консул, какого мне когда-либо доводилось видеть! И сиди я в кресле Секста Цезаря, у меня бы и на десятую долю недостало его терпения! Как ты осмеливаешься разгуливать по нашему любимому городу в сопровождении дюжины ликторов и называть себя консулом?! Ты не консул! Ты недостоин лизать подметки настоящему консулу! Больше того, как сказал наш уважаемый предводитель: ты не годишься даже убирать блевотину с городских улиц! Вместо того чтобы подавать достойный пример представителям младшего поколения в этих стенах и за их пределами, ты ведешь себя как отъявленный демагог, какого еще не знали наши трибуны, как самый грязный скандалист, который только срывал когда-либо своими выкриками чужие выступления! Как смеешь ты пользоваться своим должностным положением для того, чтобы поливать грязью членов Сената? Как язык твой поворачивается утверждать, что другие якобы действовали незаконно? Я достаточно терпел тебя, Луций Марций Филипп! Либо веди себя достойно звания консула, либо оставайся дома!

Когда Красс Оратор вновь занял свое место, Сенат разразился рукоплесканиями. Филипп сидел, опустив голову, чтобы не было видно выражения его лица. Цепион испепелял Красса ненавидящим взглядом. Секст Цезарь откашлялся и произнес:

— Благодарю тебя, Луций Лициний, за то, что ты напомнил мне и всем, кто собирается впоследствии носить звание консула, к чему обязывает эта должность. Надеюсь, Луций Марций отнесется к твоим словам столь же вдумчиво, как и я. И поскольку никому из нас, похоже, не под силу сохранять достоинство в такой обстановке, я закрываю собрание. Сенат вновь соберется через восемь дней. Мы отмечаем ludi Romani, и, я полагаю, нам следовало бы почтить Рим и его основателя Ромула чем-нибудь более достойным, нежели язвительные и грубые перепалки членов Сената. Хорошего вам отдыха, отцы-основатели!

Принцепс Сената Скавр, Друз, Красс Оратор, Антоний Оратор и Квинт Помпей Руф отправились к Гаю Марию, чтобы выпить вина и обсудить за столом события минувшего дня.

— Здорово ты, Луций Лициний, приложил Филиппа! — восхитился Скавр, залпом осушая свой кубок.

— О, это ему запомнится надолго! — поддержал Антоний.