Битва за Рим Маккалоу Колин

— Он замыслил большую битву.

— Значит, правда, что подобные прихоти и фантазии решают судьбы народов и государств? — изумился Цицерон.

— Я понимаю, почему ты об этом просишь, Публий Веттий, — заговорил Помпей Страбон, — но не могу согласиться. Слишком много римской крови пролито твоим мечом. Если ты хочешь пройти через наши ряды для того, чтобы представиться претору в Риме, тебе придется пробивать с боем каждый шаг.

Скатон поднялся.

— Хорошо. Попытаться все-таки стоило, — сказал он. — Благодарю тебя за гостеприимство, Гней Помпей. Теперь самое время мне вернуться к своей армии.

Отряд марсов растворился в темноте. Не успел затихнуть топот их коней, как раздались звуки трубы Помпея Страбона. Лагерь пришел в движение.

— Они нападут завтра, возможно с двух сторон, — рассеянно сказал Помпей, сбривая с предплечья светлые волоски лезвием своего меча. — Это будет превосходная битва.

— А что делать мне? — с несчастным видом спросил Цицерон.

Помпей убрал оружие и улегся на походную кровать; прочие контуберналы занимались приготовлениями к битве, так что приятели остались вдвоем.

— Надень кольчугу и шлем, возьми меч и кинжал и положи щит и копье рядом с командным шатром, — ободряющим тоном посоветовал Помпей. — Если марсы прорвутся, тебе придется оборонять последнюю позицию.

Марсы не прорвались. Цицерон слышал крики и гром отдаленной битвы, но не видел ничего, пока не подъехал Помпей Страбон вместе с сыном. Оба были растрепаны и забрызганы кровью, но широко улыбались.

— Легат Скатона Фравк убит, — сообщил Помпей-младший Цицерону. — Мы сокрушили марсов — и силы пиценов тоже. Скатон с немногими из своих людей ушел, но мы отрезали ему все подступы к дорогам. Если они захотят вернуться к себе в Маррувий, им придется идти через горы, без еды и укрытия.

Цицерон поперхнулся:

— Оставлять людей умирать от холода и голода — похоже, любимейшее занятие твоего отца, — проговорил он, как ему казалось, почти героически, но с дрожащими коленями.

— Ты плохо себя чувствуешь, не так ли, мой бедный Марк Туллий? — спросил Помпей, смеясь, и дружески хлопнул его по спине. — Война есть война, вот и все. Они сделали бы с нами то же самое, ты знаешь. Может, став умным вроде тебя, человек теряет охоту к войне? Это удача для меня! Я не хотел бы иметь противника, который был бы умным, как ты, да еще вдобавок воинственным. Истинное счастье для Рима, что в нем намного больше таких людей, как мой отец и я, чем таких, как ты. Рим стал Римом, закалившись в сражениях. Но кто-то должен двигать дела и на Римском Форуме — вот это, Марк Туллий, твоя арена.

* * *

Эта арена была в ту весну такой же бурной, как и любой театр военных действий, поскольку Авл Семпроний Азелион не на шутку сцепился с ростовщиками. Финансы в Риме, как общественные, так и частные, были в еще худшем состоянии, чем во время Второй Пунической войны, когда Ганнибал оккупировал Италию и блокировал Рим. Деньги прятались всеми торговыми обществами, казна была фактически пуста, а поступления — очень малы. Даже те части Кампании, которые находились в руках римлян, были в таком хаотическом состоянии, что не появлялось ни малейшей возможности наладить упорядоченный сбор податей. Квесторы затруднялись в ведении какой-либо таможенной службы, поскольку один из двух главнейших портов, Брундизий, был полностью отрезан от Рима. Италики стали теперь повстанцами-неплательщиками. Провинция Азия оттягивала передачу своих сократившихся доходов Риму; Вифиния не платила вовсе ничего, а поступления из Африки и Сицилии полностью съедались дополнительными закупками пшеницы. Более того, Рим оказался в долгу у одной из своих собственных провинций — Италийской Галлии, откуда поступала большая часть оружия и доспехов. Посеребренные денарии, каждый восьмой из выпущенных Марком Ливием Друзом, внушили всем недоверие к наличным деньгам. Слишком много сестерциев было отчеканено, чтобы обойти это затруднение. Среди людей со средним и высоким доходом займы сделались совершенно обычным делом, и ростовщические проценты повысились, как никогда раньше.

Обладая хорошей деловой хваткой, Авл Семпроний Азелион решил, что наилучшим способом поправить дела будет закон об освобождении от долга. Такой способ выглядел привлекательно и был совершенно легален; городской претор отыскал древнее установление, которое запрещало назначать плату за предоставление займа. Другими словами, заявил Азелион, незаконным является получение прибыли от данных взаймы денег. Да, древний закон игнорировался в течение сотен лет, и такая практика превратилась в процветающую отрасль деятельности среди большой группы всадников-финансистов. Что ж, это является еще более предосудительным фактом. Ситуация осложнилась: большое число всадников занимается тем, что не столько ссужает деньгами, сколько наживается на процентах. Пока бедственное положение средних слоев не будет облегчено, никто в Риме не сможет выпутаться из долгов. Число невыплаченных долгов растет с каждым днем, должники не знают, что им делать. Поскольку же банкротские суды были закрыты вместе со всеми другими судами, то кредиторы стали прибегать к насильственным мерам, чтобы собрать причитающиеся им долги.

Прежде чем Азелион успел провести в жизнь возрожденный им закон, ростовщики прослышали о его намерении и обратились к нему с просьбой снова открыть банкротские суды.

— Что? — вскричал городской претор. — Здесь, в Риме, опустошенном серьезнейшим кризисом — кризисом, какого мы не помним со времен Ганнибала, — меня просят о дальнейшем ухудшении дел? Насколько я понимаю, вы — отвратительная кучка сребролюбцев, о чем я вам и объявляю со всей ответственностью. Убирайтесь! В противном случае я открою для вас суд! Специальный суд, чтобы привлечь вас к ответственности за то, что вы даете деньги под проценты!

Поколебать точку зрения Азелиона было невозможно. Если бы ему удалось настоять на том, что требование с должников уплаты процентов незаконно, он, без сомнения, в огромной степени облегчил бы бремя их долга — и притом совершенно легальным путем. Занятый капитал должен быть выплачен во что бы то ни стало. Но — не проценты. Семпронии, семья Азелиона, традиционно защищали бедствующих; горя желанием следовать семейной традиции, Азелион отдался своей миссии со всем рвением фанатика, отвергая доводы своих противников как бессильные перед лицом закона.

Однако он допустил ошибку, не приняв в расчет того, что не все его враги были всадниками. Среди них имелись также и сенаторы, занимавшиеся ростовщичеством, несмотря на то что членство в Сенате исключало любую чисто коммерческую деятельность. И особенно такую неописуемо отвратительную, как ростовщичество. В числе сенаторов-ростовщиков был и Луций Кассий, народный трибун. С началом войны он занялся этим делом, потому что его сенаторского дохода по цензу явно не хватало. Но по мере того, как уменьшались шансы Рима на победу, Кассий обнаружил, что все средства, которые он дал в долг, задерживаются, выплаты не поступают и перспектива расследования со стороны новых цензоров становится все более реальной. Хотя Луций Кассий, безусловно, являлся самым крупным заимодавцем из числа членов Сената, он впал в отчаяние и пребывал на грани паники. При этом, будучи по натуре противоречивой личностью, Кассий начал действовать, и не только от своего имени: он выступил в защиту всех ростовщиков.

Азелион был авгуром. А так как он был к тому же и городским претором, то регулярно наблюдал предзнаменования в интересах города с подиума храма Кастора и Поллукса. Через несколько дней после столкновения с ростовщиками он, как обычно, уже отметил добрые предзнаменования и вдруг обратил внимание, что толпа на Форуме у его ног значительно гуще, чем бывает обычно, когда люди собираются поглазеть на авгура.

Когда Азелион поднял чашу, чтобы совершить возлияние богам, кто-то бросил в него камень. Он ударил жреца чуть выше левой брови. Азелион пошатнулся, чаша выпала из его рук и со звоном покатилась по ступеням храма. Освященная вода брызнула во все стороны. Теперь камни полетели отовсюду, настоящая туча камней. Низко пригнувшись и закрывая голову пестрой тогой авгура, Азелион бросился к храму Весты. Но добропорядочные люди из толпы разбежались, как только поняли, что происходит. Разъяренные ростовщики преградили Азелиону путь к убежищу у священного очага Весты.

У несчастного городского претора оставался один только путь — по узкому проулку, называвшемуся кливусом Весты, и вверх по лестнице Весталок на Новую улицу, проходившую в нескольких футах выше уровня Форума. Преследуемый толпой убийц, Азелион кинулся, спасая свою жизнь, на Новую улицу. Там располагались многочисленные таверны, обслуживавшие как Форум, так и Палатин. Взывая о помощи, Азелион вбежал в заведение, принадлежавшее Публию Клоатию.

Но помощи он не дождался. Пока два человека держали Клоатия, а двое других — его помощника, остальные убийцы, все вместе, подняли Азелиона и растянули его на столе — в точности так, как прислужники авгура поступают с жертвенным животным. Один из них перерезал Азелиону горло с таким наслаждением, что нож заскрежетал по шейным позвонкам. Городской претор умер в таверне, растянутый на столе, в потоках крови. Чуть позже Публий Клоатий плакал, кричал и клялся, что не знает никого из этой толпы! Ни одного человека!

Оказалось, что вообще никто в Риме их не знает. Возмущенный святотатственным характером убийства, Сенат назначил награду в десять тысяч денариев за информацию, которая помогла бы отыскать убийц, публично совершивших убиение авгура в полном облачении во время совершения им официальной церемонии. Прошло восемь дней. Никаких сведений не поступило. Сенат решил увеличить вознаграждение, пообещав прощение для соучастника преступления, освобождение для раба или рабыни, введение в сельскую трибу для вольноотпущенников обоего пола. Ответом было полное молчание.

* * *

— А чего вы ожидали? — спросил Гай Марий у Цезаря-младшего, когда они «гуляли» — тащились по перистилю вокруг садика. — Ростовщики, разумеется, покроют это преступление.

— Так же говорит и Луций Декумий.

Марий остановился.

— И много ли ты беседовал с этим архиплутом, Цезарь-младший?

— Да, Гай Марий. Он глубоко осведомлен во всякого рода делах.

— И большинство из этих сведений, готов поклясться, не годятся для твоих ушей.

— Мои уши росли в Субуре — вместе со всем остальным. Сомневаюсь, что здесь их может что-либо оскорбить, — усмехнулся Цезарь.

— Нахальный мальчишка! — Тяжелая рука легонько стукнула мальчика по затылку.

— Этот садик слишком мал для нас с тобой, Гай Марий. Если ты хочешь, чтобы твоя левая сторона на самом деле обрела подвижность, нам следует ходить дальше и быстрее. — Это было сказано твердо и авторитетно, тоном, не допускавшим возражений.

— Не желаю, чтобы Рим увидел меня в таком виде! — проворчал Гай Марий.

Цезарь-младший решительно отцепился от левой руки Гая Мария и оставил великого человека ковылять без поддержки. Когда перспектива падения стала очевидной, мальчик снова подошел и поддержал Мария с кажущейся легкостью. Марий не переставал удивляться, как много силы таится в этой худенькой фигурке. Не ускользнуло от внимания Гая Мария и то, как умело Цезарь пользовался своей силой, безошибочным инстинктом чувствуя, где и каким образом он может добиться максимального эффекта.

— Гай Марий, я перестал называть тебя дядей, когда пришел к тебе после того, как с тобой случился удар. Я подумал, что удар поставил нас на один уровень. Твое dignitas уменьшилось, мое возросло. Мы теперь равны. Но в некоторых отношениях я определенно превосхожу тебя, — бесстрашно сказал мальчик. — Благодаря любезности моей матери — и потому, что я думал, что мог бы помочь великому человеку, — я потратил свое свободное время на то, чтобы составить тебе компанию. Я пытаюсь вернуть тебе способность ходить. Ты хочешь валяться на своем ложе и заставляешь меня читать тебе вслух, а запас историй, которые ты мог рассказать мне, исчерпался. Я уже знаю каждый цветок, каждый кустик и каждый сорняк в этом саду! Скажу тебе прямо: вся эта затея себя изжила. Завтра мы выйдем на кливус Аргентарий, и мне все равно, пойдем ли мы вверх по нему, на Марсово поле, или вниз, через Фонтинальские ворота, но завтра мы выйдем!

Свирепые карие глаза уставились сверху вниз в холодные голубые, и как ни заставлял себя Марий не обращать на это внимания, глаза молодого Цезаря напоминали ему глаза Суллы. Это было все равно что встретиться на охоте с большой дикой кошкой и обнаружить, что глаза ее, которым полагалось бы быть желтыми, на самом деле бледно-голубые в окружении полночной темноты. Таких кошек считают выходцами из преисподней. Может быть, таковы и эти люди?

В поединке взглядов не уступал ни один из них.

— Я не пойду, — сказал Марий.

— Ты пойдешь.

— Разрази тебя гром, Цезарь-младший! Я не могу сдаться мальчишке! Ты что, не знаешь более дипломатических способов решать дела?

Искреннее удивление отразилось в этих беспокойных юных глазах, придав им живость и привлекательность, совершенно несвойственные глазам Суллы.

— Когда имеешь дело с тобой, Гай Марий, следует забыть о таких вещах, как дипломатия, — заявил Цезарь. — Дипломатический язык — это прерогатива дипломатов. Ты не дипломат. К счастью. Каждый знает свое место, когда имеет дело с Гаем Марием. И это мне нравится — так же, как нравишься мне ты.

— Ты что, не признаешь слова «нет» в качестве ответа, мой мальчик? — поинтересовался Марий. Старый воин чувствовал, что его воля сокрушена. Сначала стальные когти, а потом меховые рукавицы. Каков подход!

— Да, ты прав, я не принимаю слова «нет» в качестве ответа.

— Ладно, мальчик, посади меня здесь. Если мы собираемся завтра выйти, то сейчас мне следует отдохнуть. — Марий прокашлялся: — А что, если завтра мы отправимся на Прямую улицу? Меня отнесут туда в паланкине, а потом я выберусь из него, и мы сможем пойти куда твоей душе угодно.

— Если мы и попадем с тобой на Прямую улицу, Гай Марий, то произойдет это только в результате наших собственных усилий.

Некоторое время они сидели в молчании. Цезарь-младший держался совершенно спокойно. Он с самого начала понял, что Марий не любит суеты. Когда он сказал об этом своей матери, она решила воспользоваться Гаем Марием, чтобы избавить сына от присущей ему суетливости. Он мог найти способ взять верх над Марием, но ему не победить свою мать!

В данном случае от Цезаря требовалось то, чего не хочет и обычно не любит делать ни один десятилетний мальчик. Каждый день после окончания занятий с Марком Антонием Нифоном ему приходилось забыть о желании побродить вместе со своим другом Гаем Марцием, жившим на первом этаже материнской инсулы, и вместо этого он отправлялся в дом Гая Мария, чтобы составить компанию старику. У Цезаря не оставалось времени для себя, потому что мать не давала ему порезвиться — ни дня, ни часа, ни минуты.

— Это твой долг, — говорила Аврелия в те редкие моменты, когда он упрашивал ее позволить ему пойти с Гаем Марцием на Марсово поле посмотреть какие-нибудь интересные события: отбор боевых коней к Октябрьской скачке или нанятых для похорон гладиаторов, отрабатывающих торжественный шаг.

— У меня никогда не будет времени, свободного от исполнения какого-либо долга. Неужели я ни на минуту не смогу об этом забыть?

— Нет, Гай Юлий, — ответила Аврелия. — Долг будет всегда с тобой, в каждую минуту твоей жизни, при каждом твоем вздохе, и долгом нельзя пренебрегать, чтобы потворствовать себе.

Поэтому мальчику Цезарю приходилось идти к дому Гая Мария. Идти ровно, не спотыкаясь, не замедляя шаг, не забывая улыбаться и здороваться со всеми встречными на шумных улицах Субуры. Он заставлял себя быстрее проходить мимо книжных лавок, чтобы не поддаться соблазну заглянуть внутрь. Все это были плоды терпеливых, но беспощадных уроков его матери — никогда не слоняться без дела, никогда не выглядеть так, будто у тебя есть лишнее время, никогда не потакать себе, даже если речь идет о книгах, всегда улыбаться и здороваться с теми, кто тебя знает, и со многими из тех, кто не знает.

Иногда, прежде чем постучаться в двери Гая Мария, он взбегал по ступенькам Фонтинальской башни и стоял на ее верху, глядя вниз, на Марсово поле, и мечтая оказаться там вместе с другими ребятами — рубить, колоть и отражать удары деревянным мечом, ткнуть какого-нибудь идиота-задиру носом в траву, украсть редиску с полей рядом с Прямой улицей — словом, быть частицей этой беспорядочной и увлекательной жизни. Но затем — задолго до того, как ему надоедало зрелище, — он отворачивался, вприпрыжку сбегал по ступенькам башни и оказывался у дверей Гая Мария прежде, чем кто-нибудь мог заметить, что он опоздал на несколько минут.

Гай Юлий Цезарь любил свою тетку Юлию, которая обычно сама открывала ему дверь; у нее для мальчика была припасена особая улыбка, а кроме того, поцелуй. Как замечательно она целовала! Его мать не одобряла этот обычай. Аврелия говорила, что он действует развращающе — это слишком по-гречески, чтобы быть моральным. К счастью, его тетя Юлия так не считала. Когда она склонялась, чтобы запечатлеть на его губах этот поцелуй, она никогда, никогда не отворачивала лицо в сторону, целясь в подбородок или щеку. Гай Юлий прикрывал глаза и вдыхал воздух так глубоко, как только мог, чтобы уловить ноздрями каждую частичку ее запаха. Много лет спустя после того, как она уйдет из мира, пожилой Гай Юлий Цезарь почувствует слабый аромат ее духов, исходящий от другой женщины, и из глаз его прилюдно покатятся слезы, которые он не сможет сдержать.

Юлия всегда сообщала ему о событиях дня: «Сегодня он очень несговорчив», или: «К нему приходил друг, и это привело его в отличное расположение духа», или: «Ему кажется, что паралич усиливается, и он хандрит».

Обычно ближе к вечеру тетя Юлия кормила мальчика обедом. Она отсылала его перекусить, пока сама собственноручно кормила обедом Гая Мария. Цезарь сворачивался калачиком на ложе в ее рабочей комнате и, пока жевал, читал книгу (чего никогда не разрешалось ему делать дома), погружаясь в деяния героев, утопая в стихотворных строках. Слова околдовывали его. От них его сердце то взлетало ввысь, то замирало, то скакало галопом; а иногда, как, например, при чтении Гомера, они рисовали перед ним иной мир, куда более реальный, чем тот, в котором он жил.

«Даже смерть не могла показать в нем тех черт, что не были прекрасны», — вновь и вновь повторял он про себя описание погибшего молодого воина — такого храброго, такого благородного, такого совершенного, что будь он Ахилл, Патрокл или Гектор, то восторжествовал бы даже над собственной кончиной.

Но тут раздавался голос его тети или слуга стучал в дверь и сообщал, что его зовут, — и книга немедленно откладывалась, и Цезарь снова взваливал на плечи груз долга. Не испытывая ни разочарования, ни возмущения.

А Гай Марий был тяжелым грузом. Сначала Марий был худым, потом разжирел, теперь, когда стал стар, снова похудел, и его кожа свисала широкими складками и мешками, как этот мясистый оползень с левой стороны его лица. Добавим к этому выражение его ужасных глаз. Он пускал слюну из левого угла рта, казалось, не замечая этого, так что ее струйка дотягивалась до туники, постоянно оставляя на ней мокрое пятно. Время от времени Марий устраивал разносы, преимущественно своему злополучному сторожевому щенку, единственному индивидууму, который был связан с ним на достаточно долгий период времени. Иногда старик мог начать плакать — и плакал до тех пор, пока слезы не смешивались со слюной, и из носа у него не начинало омерзительно течь. Иногда он смеялся над какой-нибудь шуткой так, что тряслись стропила, и тогда вплывала тетя Юлия с приклеенной улыбкой и ласково выгоняла Цезаря домой.

Поначалу мальчик чувствовал себя беспомощным, не зная, что и как делать. Ему не хватало терпения, хотя уроки матери сделали его способным скрывать это несовершенство. В конце концов он перестал различать, где настоящее его терпение, а где притворное. Будучи небрезгливым, он научился не замечать слюнотечения Гая Мария. Обладая острым умом, он со временем сообразил, как обращаться с Гаем Марием. И либо это умение, либо первоначальная неразрешимость порученной ему задачи внушили молодому Цезарю мысль столь невообразимую, что он не мог и представить себе ее последствий. Никто не мог подсказать ему этого, потому что никто, кроме него, не мог этого понять, даже врачи. Гая Мария нужно было заставить двигаться. Гая Мария нужно было заставить делать упражнения. Гая Мария нужно было заставить понять, что он снова мог бы жить, как нормальный человек.

— И что еще ты узнал от Луция Декумия или какого-нибудь иного субурского негодяя? — осведомился Марий.

Мальчик даже подпрыгнул, так неожиданно прозвучал вопрос и так не созвучен он был его собственным мыслям:

— Сейчас я припомню… Кажется, кое-что слышал.

— Что же?

— О причине, по которой консул Катон решил оставить Самний и Кампанию Луцию Корнелию, а сам пожелал перебраться на твое старое командное место в войне против марсов.

— Ого! Ну-ка, изложи мне свою теорию, юный Цезарь.

— Она касается того рода людей, к которым принадлежит, по моему мнению, Луций Корнелий, — серьезно произнес Цезарь-младший.

— И что же это за род людей?

— Он из тех, кто может сильно напугать других.

— Да, он это может!

— Ему должно быть известно, что в его руки никогда не отдадут командование на юге. Оно принадлежит консулу. Поэтому он и не потрудился начинать спор по данному поводу. Он просто подождал, пока консул Катон прибудет в Капую, а затем употребил свое колдовство, которое настолько испугало консула Катона, что он решил держаться от Кампании как можно дальше.

— И у кого ты почерпнул данные для своей гипотезы?

— У Луция Декумия. И еще у моей матери.

— Она-то может знать, — таинственно произнес Марий.

Юный Цезарь, нахмурившись, искоса посмотрел на него и пожал плечами:

— Раз Луций Корнелий получил верховное командование и нет никакого дурака, который смог бы помешать ему, он должен действовать продуманно. Я считаю, что он очень хороший полководец.

— Не такой хороший, как я, — вздохнул, всхлипнув, Марий.

Мальчик тут же уцепился за слабость собеседника.

— Ну вот что, перестань себя жалеть, Гай Марий! Ты опять сможешь командовать, особенно если мы выберемся из этого дурацкого садика.

Не выдержав атаки, Марий переменил тему:

— А что, твой субурский сплетник рассказал о том, как консул Катон действует против марсов? — спросил он и фыркнул: — Никто не рассказывает мне о том, что происходит, — они думают, что меня это расстроит! А меня больше всего расстраивает то, что я ничего не знаю. Если я ничего не услышу хотя бы от тебя, я просто лопну от злости!

— Мой сплетник говорит, — усмехнулся Цезарь-младший, — что у консула начались неприятности с того момента, как он появился в Тибуре. Помпей Страбон забрал твои старые войска — это он умеет! — поэтому консул Луций Катон остался с одними рекрутами — только что получившими гражданство сельскими парнями из Умбрии и Этрурии. Как их обучать, не знает ни он сам, ни даже его легаты, так что он начал их тренировку со сбора всей армии. Он замучил их своим разглагольствованием. Ты знаешь все эти речи: что, мол, они идиоты и деревенщина, кретины и варвары, жалкая куча червей, из которых он самый лучший, и что все они умрут, если не подтянутся, — и тому подобное.

— Ну прямо явились духи Лупа и Цепиона! — с недоверием воскликнул Марий.

— Во всяком случае, одним из тех, кого собрали в Тибуре слушать всю эту чушь, оказался друг Луция Декумия. Его имя Тит Тициний. Он отставной центурион-ветеран, которому ты выделил участок из своих земель в Этрурии после Верцелл. Он говорит, что оказал тебе однажды хорошую услугу.

— Да, я хорошо его помню, — сказал Марий, пытаясь улыбнуться и обильно проливая слезы и слюну.

Тут же в руках юного Цезаря появился «Мариев носовой платок», как он называл сей лоскут, и слюна была тщательно вытерта.

— Он часто приезжал в Рим и останавливался у Луция Декумия, потому что ему нравится слушать новости о событиях на Форуме. Но когда началась война, Тит Тициний записался обучающим центурионом. Долгое время он находился в Капуе и вот в начале года был послан в помощь консулу Катону.

— Я полагаю, Титу Тицинию и другим центурионам не удастся начать обучение, пока консул Катон занимается своей болтовней в Тибуре?

— Разумеется. Но консул Катон включил в число слушателей этих самых центурионов. И именно по этой причине он попал в неприятное положение. Тит Тициний, слушая, как консул Катон оскорбляет всех и каждого, настолько разозлился, что нагнулся, подобрал большой ком земли и бросил его в консула Катона! А потом все начали забрасывать консула Катона комками земли! Он закончил свою речь, по колени закиданный грязью. Его армия на грани мятежа. — Мальчик перевел дух и хихикнул: — Заорал, завяз, заткнулся.

— Перестань играть словами и продолжай!

— Извини, Гай Марий.

— Ну?

— Катон-консул остался цел и невредим, но счел, что его dignitas и auctoritas пострадали нестерпимо. И вместо того чтобы предать инцидент забвению, он заковал Тита Тициния в цепи и отослал в Рим с письмом, в котором требует, чтобы Сенат судил старого центуриона за подстрекательство к мятежу. Тит Тициний прибыл сегодня утром и вот сидит в Лаутумии.

Марий начал подниматься.

— Хорошо. Это оправдывает наше решение выйти завтра утром, Цезарь-младший, — согласился он с беззаботным видом.

— Мы пойдем посмотреть, как там дела с Титом Тицинием?

— И заглянем в Сенат, мой мальчик, — я, во всяком случае, собираюсь именно туда. А ты сможешь подождать в вестибюле.

Юный Цезарь подхватил Мария и машинально придвинулся, чтобы принять на себя вес его беспомощной левой стороны.

— Не надо этого делать, Гай Марий. Он предстанет перед плебейским собранием. Сенат не хочет им заниматься.

— Ты — патриций, тебе нельзя находиться в комиции, когда там собирается плебс. И я в моем нынешнем состоянии этого тоже не могу. Поэтому мы подыщем себе хорошее место на ступенях Сената и будем наблюдать весь этот цирк оттуда, — пояснил Марий. — О, мне это будет полезно! Цирк на Форуме гораздо лучше всего прочего, что только могут выдумать эдилы, устраивая игры!

* * *

Если Гай Марий когда-либо и сомневался в том, что он выплыл на самую вершину власти на волне народной любви, то эти опасения должны были бы полностью развеяться следующим утром, когда он выбрался из своего дома, чтобы преодолеть крутой спуск Аргилета и через Фонтинальские ворота выйти на нижний конец Форума. В правой руке у Гая Мария имелась палка, а с левой стороны его подпирал мальчик, Гай Юлий Цезарь. Вскоре Гая Мария тесной толпой окружили мужчины и женщины со всей округи. Его приветствовали, многие плакали. При каждом его тяжелом шаге — он не шел, а скакал, сильно выбрасывая вперед правую ногу и приволакивая левую, — толпа шумно подбадривала старого полководца. Весть начала обгонять их, такая радостная: «Гай Марий! Гай Марий!»

Когда он вступил на Нижний Форум, приветствия стали оглушительными. Пот стекал на знаменитые густые брови. Навалившись на Цезаря-младшего так тяжело, как никогда раньше, хотя об этом не догадывался никто, кроме него самого и Цезаря-младшего, Марий проковылял вокруг колодца комиций. Человек двадцать сенаторов кинулись, чтобы поднять его на подиум Гостилиевой курии, но Марий отстранил их и с ужасным усилием, шаг за шагом, проделал весь путь наверх. Ему принесли курульное кресло, и он опустился на сиденье, не пользуясь ничьей помощью, кроме мальчика.

— Левая нога, — проговорил он, тяжело дыша.

Юный Цезарь сразу понял, опустился на колени и вытащил беспомощную конечность вперед, пока она не оказалась, как положено при классической позе, впереди правой, затем взял безжизненную левую руку и положил ее поперек коленей, спрятав неподвижно сжатые пальцы в складки тоги.

Гай Марий сидел теперь более величественно, чем любой царь, склонив голову в знак признательности за приветствия, а пот катился по его лицу и груди, работавшей, словно гигантские мехи. Плебс был уже созван, но все до одного мужчины в колодце комиций повернулись к ступеням Сената и приветствовали Мария, после чего десять народных трибунов призвали всех прокричать в честь Гая Мария троекратное «ура».

Мальчик стоял рядом с курульным креслом и смотрел вниз, на толпу; он впервые переживал ту необычайную эйфорию, которую могут создавать люди, объединившись в таком количестве. Щекой он словно ощущал щекотание лести, потому что стоял так близко к ее источнику и понимал, что такое быть Первым Человеком в Риме. И когда возгласы наконец затихли, чуткое ухо юного Цезаря уловило бормотание и шепоток: «А кто этот очаровательный ребенок?»

Гай Юлий Цезарь знал о своей красоте; знал он и о впечатлении, которое производил на окружающих, и поскольку ему нравилось нравиться, ему нравилось и быть красивым. Однако если бы он забыл, зачем находится здесь, его мать была бы недовольна, а он не любил огорчать ее. Слюна собралась в вялом углу рта Мария, ее требовалось вытереть. Цезарь извлек «Мариев носовой платок» из складки своей детской тоги с пурпурной каймой и, пока толпа вздыхала в заботливом восхищении, промокнул пот на лице Мария и одновременно вытер струйку слюны, пока никто ее не заметил.

— Проводите ваше собрание, трибуны! — крикнул Марий, как только его дыхание выровнялось.

— Введите арестованного Тита Тициния! — приказал Пизон Фругий, председатель коллегии. — Народ собрался здесь по трибам, дабы решить судьбу некоего Тита Тициния, центуриона в легионах консула Луция Порция Катона Лициниана. Дело Тициния было передано нам, равным ему, Сенатом Рима после должного рассмотрения. Консул Луций Порций Катон Лициниан утверждает, что Тит Тициний пытался поднять мятеж в армии, и требует, чтобы мы поступили с ним по всей строгости закона. Так как мятеж является изменой, мы должны решить: жить ли Титу Тицинию или умереть.

Пизон Фругий замолк, ожидая, пока арестованный, крупный мужчина лет пятидесяти, одетый только в тунику и закованный в цепи, будет приведен на ростру и поставлен впереди, сбоку от Пизона Фругия.

— Народ Рима, консул Луций Порций Катон Лициниан в своем письме сообщает, что выступал перед легионами, и в тот момент, когда консул обращался к этому законно созванному собранию, Тит Тициний поразил его метательным снарядом, брошенным рукой, и тем подстрекнул остальных находившихся вокруг него делать то же самое. Письмо скреплено консульской печатью.

Пизон Фругий повернулся к узнику:

— Тит Тициний, что ты на это ответишь?

— Это правда, трибун. Я действительно поразил консула метательным снарядом, брошенным рукой. — Центурион помолчал, а потом продолжал: — Комком мягкой земли. Таков, трибун, был мой метательный снаряд. И когда я бросил его, все вокруг меня стали делать то же самое.

— Комок мягкой земли, — медленно повторил Пизон Фругий. — И что же заставило тебя метнуть такой снаряд в твоего командира?

— Он называл нас деревенщиной, жалкими червями, тупыми захолустными болванами, непригодным для работы материалом и еще многими оскорбительными именами, — крикнул Тит Тициний своим строевым голосом. — Я не обратил бы внимания, если бы он назвал нас mentulae и cunni, трибун, — это нормальный разговор полководца со своими солдатами. — Он набрал воздуха в легкие и прогремел: — Если бы мне попались под руку тухлые яйца, я бы с большей охотой забросал его тухлыми яйцами! Но комок мягкой земли — тоже подходящая вещь, и земли там было предостаточно. Мне все равно, повесите вы меня или сбросите с Тарпейской скалы! Потому что если мне опять попадется Луций Катон, он получит то же самое, но в большем количестве — и это факт!

Тициний повернулся к ступеням Сената и, гремя цепями, указал на Гая Мария:

— Вот здесь сидит полководец! Я служил у Гая Мария легионером в Нумидии, а потом в Галлии, уже центурионом! Когда я уходил в отставку, он дал мне участок земли в Этрурии, выделив его из собственных поместий. И я скажу вам, что Гай Марий никогда не оказался бы засыпанным комками земли! Гай Марий любил своих солдат! Он никогда не презирал их, как Луций Катон! Гай Марий никогда не заковал бы человека в цепи и не отослал бы его на суд гражданских лиц в Рим только за то, что человек в него чем-то бросил! Полководец попросту начистил бы физиономию этому человеку! А Луций Катон — не полководец, и с ним Риму не одержать никаких побед! Полководец сам разбирается в своих непорядках. Он не перекладывает своих дел на собрание триб.

Наступила мертвая тишина. Когда Тит Тициний кончил говорить, никто не проронил ни слова. Пизон Фругий вздохнул.

— Гай Марий, что бы ты сделал с этим человеком? — спросил он.

— Это центурион, Луций Кальпурний Пизон Фругий, и я знаю его. Он сказал чистую правду. Он слишком хороший солдат, чтобы вот так запросто терять его. Но он засыпал своего командующего комками земли — и это дисциплинарный проступок, независимо от того, какой причиной он вызван. Тит Тициний не может возвратиться к консулу Луцию Порцию Катону. Это было бы оскорблением для консула, который уволил этого человека со службы, отослав его к нам. Я думаю, мы сослужим наилучшую службу интересам Рима, отправив Тита Тициния к другому командующему. Могу ли я дать совет вернуть его в Капую, чтобы он приступил там к своим прежним занятиям?

— Что скажут мои коллеги-трибуны? — спросил Пизон Фругий.

— Пусть будет так, как предложил Гай Марий, — сказал Сильваний.

— Я согласен, — сказал Карбон.

Остальные семеро последовали их примеру.

— А что скажет совет плебса? Должен ли я назначить формальное голосование или вы просто поднимете руки?

Все руки дружно взметнулись вверх.

— Тит Тициний, наше собрание приказывает тебе явиться к Квинту Лутацию Катулу в Капую, — объявил Пизон Фругий, откровенно улыбаясь. — Ликторы, снимите с него цепи. Он свободен.

Однако центурион не соглашался уйти, пока его не подвели к Гаю Марию. Он упал на колени и заплакал.

— Учи своих капуанских рекрутов хорошенько, Тит Тициний, — напутствовал его Марий, устало опустив плечи. — А теперь, да простят меня присутствующие, думаю, мне пора домой.

Луций Декумий появился из-за колонны, лицо его сморщилось в улыбке. Он протянул руку к Титу Тицинию, но взгляд его был обращен к Гаю Марию:

— Здесь есть паланкин для тебя, Гай Марий.

— Я не поеду домой в паланкине, если ноги донесли меня в такую даль! — возразил Марий. — Помоги-ка мне, мальчик.

Его огромная ручища ухватилась за тонкую руку Цезаря-младшего, так что ниже захвата она побагровела, но лицо Цезаря не выразило ничего, кроме сосредоточенности. Он приступил к своей задаче — поставить Гая Мария на ноги — так, словно это не стоило ему никакого труда. Поднявшись, Марий сразу взял свою палку, мальчик шагнул, поддерживая его левую сторону, и оба они заковыляли вниз по ступенькам, как два сцепившихся краба. Казалось, половина Рима сопровождала их при подъеме на холм, приветствуя каждое усилие Мария.

А дома слуги, отталкивая друг друга, оспаривали честь провести Мария в его комнату. Лицо старика сделалось серым. Никто не обращал внимания на юного Цезаря, тащившегося позади. Когда он понял, что вокруг никого нет, то, сжавшись в комок и закрыв глаза, опустился на пол в проходе между дверью и атрием — и так лежал неподвижно. Спустя некоторое время его там обнаружила Юлия. Перепугавшись, она опустилась рядом с мальчиком на колени. Почему-то она не решалась позвать на помощь.

— Гай Юлий! Гай Юлий! Что с тобой?

Когда тетка обняла его, он прильнул к ней, лицо его побледнело, грудь тяжело вздымалась. Юлия взяла мальчика руку, чтобы проверить пульс, и увидела темные синяки — следы пальцев Гая Мария.

— Гай Юлий! Гай Юлий!

Он открыл глаза, вздохнул и улыбнулся. Румянец постепенно вернулся на его щеки.

— Я довел его до дома?

— Да, да, Гай Юлий, ты превосходно доставил его домой, — сказала Юлия, едва не плача. — Ты измучился больше, чем он! Эти прогулки по городу становятся слишком тяжелы для тебя.

— Нет, тетя Юлия, я справлюсь с этим. Правда. Он не может ходить ни с кем другим, ты же знаешь, — ответил племянник, поднимаясь.

— Да, к сожалению, это так. Спасибо тебе, Гай Юлий! Я благодарна тебе больше, чем могу выразить. — Она внимательно поглядела на синяки. — Надо приложить что-нибудь, чтобы не болело.

Его глаза оживились и заблестели, а на губах появилась улыбка, растопившая сердце Юлии.

— Я знаю, что может мне помочь, тетя Юлия.

— Что?

— Поцелуй. Один из твоих поцелуев, прошу тебя!

Поцелуев он получил множество, и всякой еды, какой только пожелал, и книгу, и ложе в ее рабочей комнате, чтобы отдохнуть. Она не отпускала его домой, пока за ним не явился Луций Декумий.

* * *

Сменялись времена этого года, в течение которого ход войны изменился наконец в пользу Рима, а Гай Марий и юный Цезарь сделались одной из неотъемлемых достопримечательностей Рима: мальчик, помогающий старому мужчине, старый мужчина, медленно восстанавливающий способность передвигаться самостоятельно. После своего первого выхода в город они направили свои стопы в сторону Марсова поля, где толпа была пореже, и их передвижение вызывало меньший интерес. По мере того как силы Мария росли, прогулки все удлинялись — вплоть до того торжественного дня, когда они достигли Тибра там, где кончалась Прямая дорога; после продолжительной передышки Марий искупался.

Как только Гай Марий начал регулярно плавать, его выздоровление ускорилось. Он полюбил во время прогулок наблюдать за военными и конными упражнениями. Марий решил, что юному Цезарю пора начать военное обучение. Наконец-то! Наконец Гай Юлий Цезарь получил зачатки знаний, которыми так жаждал овладеть. Он был усажен на довольно резвого пони и показал, что является прирожденным конником. Он сражался с Марием на деревянных мечах до тех пор, пока Марий уже не смог поймать мальчика на ошибке и вынужден был признать, что теперь тот дерется как надо. Цезарь сразу же научился плавать, так что Марий был уверен, что мальчик без особого труда сможет продержаться на воде, сколько потребуется. Юный Гай Юлий также услышал от Мария истории иного рода — раздумья старика о полководце как субъекте командования.

— Большинство командующих проигрывает битву, еще не выходя на поле боя, — объяснял Гай Марий Цезарю, когда они сидели рядом на берегу реки, завернувшись в полотняные простыни.

— Каким образом, Гай Марий?

— В основном одним из двух. Некоторые понимают в искусстве командования так мало, что вполне искренне считают: достаточно указать легионам на врага, а потом стать позади и смотреть, как легионы доблестно делают свое дело. У других же с самого начала их военной карьеры голова забита наставлениями и советами прежних полководцев. Поэтому они всегда действуют по правилам, в то время как действовать по правилам — значит напрашиваться на поражение. Каждый противник, каждая кампания, каждая битва, Гай Юлий, явление неординарное. И к битве надо относиться с уважением, которое следует оказывать всему уникальному. Конечно, ночью накануне сражения в своем командном шатре ты должен наметить некий план на куске пергамента, но никогда не рассматривай этот план как жесткое руководство к действиям. Подожди, когда сложится настоящий план, — а это произойдет только после того, как ты увидишь противника, оценишь характер местности в начале сражения, рассмотришь построение войск врага, выявишь его слабые места. Тогда только принимай решение! Заранее установленные концепции почти всегда фатально влияют на твои возможности. Положение может меняться в самом ходе битвы, потому что каждый момент неповторим! Настроение твоих людей может измениться; местность может раскиснуть быстрее, чем ты предполагал. Или поднимется пыль, скрывая от глаз поле боя. Или вражеский полководец выкинет какой-нибудь сюрприз. Или просчеты и недостатки выявятся в твоих планах либо в планах противника, — рассуждал, увлекшись, Марий.

— Разве не может быть так, чтобы битва пошла в точности как планировалось накануне ночью? — с горящими глазами спросил Цезарь.

— Это случалось! Но примерно так же часто, как снег среди лета, юный Цезарь. Всегда помни: что бы ты ни планировал и как бы сложен ни был твой план, будь готов изменить его в мгновение ока! И вот еще одно жемчужное зерно мудрости, мальчик. Составляй план как можно проще. Простые планы работают всегда лучше, чем тактические монстры, потому что ты, полководец, не можешь осуществить свой план, не воспользовавшись цепочкой команд. И эта цепочка команд становится тем слабее, чем ниже и дальше от командира она тянется.

— Выходит, полководец должен иметь очень хорошо обученный штаб и армию, вышколенную до совершенства? — задумчиво спросил мальчик.

— Совершенно верно! — воскликнул Марий. — Вот почему хороший полководец всегда проверяет это, когда обращается к войскам перед битвой. Не для того, чтобы поднять их моральный дух, юный Цезарь, а для того, чтобы дать понять рядовым, какую задачу они должны выполнить. Если они знают, чего он от них хочет, они могут правильно истолковывать приказы, которые получают на нижнем конце цепочки команд.

— Хорошее знание своих солдат окупается, не так ли?

— Да, это так. Окупается также и уверенность в том, что солдаты знают тебя. И в том, что ты им нравишься. Если солдаты любят своего командира, они идут ради него на более тяжкие труды и на больший риск. Никогда не забывай того, что сказал Тит Тициний с ростры. Называй своих людей какими угодно словами, но никогда не давай им повода предположить, что ты презираешь их. Если ты знаешь своих рядовых, и они знают тебя, двадцать тысяч римских легионеров могут разбить сто тысяч варваров.

— Ты ведь был солдатом до того, как стать полководцем.

— Да, был. И это преимущество, которого у тебя никогда не будет, юный Цезарь, потому что ты благородный римский патриций. И поскольку ты не будешь солдатом прежде, чем стать полководцем, ты никогда не станешь полководцем в полном смысле этого слова. — Марий наклонился вперед, глаза его будто высматривали что-то далеко за рекой и чистыми лугами Ватиканской равнины. — Лучшие полководцы всегда сначала были солдатами. Посмотри на Катона Цензора. Когда ты подрастешь и станешь контуберналом, ни в коем случае не прячься позади строя. Стараясь быть полезным твоему командующему, иди в первых рядах — и сражайся! Забудь о твоей знатности. Каждый раз, когда происходит сражение, становись рядовым. Если командир возражает, если он хочет послать тебя разносить приказания по полю битвы, скажи ему, что ты предпочел бы драться. Он позволит тебе это, потому что не часто слышит такое от юношей из своего окружения. Ты должен сражаться как обычный солдат, юный Цезарь. Как иначе, став полководцем, ты сможешь узнать, что первые ряды твоих солдат прорвали строй противника? Как ты узнаешь, что пугает их, что их воодушевляет, что заставляет их нападать, словно разъяренных быков? Но я расскажу тебе еще кое-что, мальчик!

— Что? — нетерпеливо спросил Цезарь, который впитывал каждое слово, затаив дыхание.

— Пора идти домой! — сказал Марий, смеясь, но, взглянув на изменившееся лицо Цезаря, проворчал: — Ну, не надо зарываться, когда имеешь дело со мной, мальчик.

Его расстроило, что шутка не получилась, и юный Цезарь пришел в бешенство.

— Никогда не дразни меня, разговаривая о таких важных вещах! — предупредил Цезарь таким же мягким и тихим голосом, каким сказал бы это в подобной ситуации Сулла. — Это серьезно, Гай Марий! Ты здесь не развлекаешь меня! Я хочу знать все, что знаешь ты, прежде чем вырасту и стану контуберналом, — тогда я смогу продолжать свое учение на более солидной основе, чем кто-либо другой. Я никогда не перестану учиться! Поэтому прекрати свои невеселые шутки и обращайся со мной как с мужчиной!

— Ты еще не мужчина, — заметил Марий слабым голосом, ошеломленный вызванной им бурей и не вполне соображая, как с ней справиться.

— Если речь идет об учении, то я больше мужчина, чем любой из тех, кого я знаю, включая и тебя.

Голос юного Цезаря стал громче. Некоторые купальщики повернули головы в его сторону. Взглянув на соседей, Цезарь вскочил.

— Я не считаю себя ребенком, когда тетя Юлия обращается со мной как с ребенком, — сказал он уже спокойным тоном. — Но если ты ведешь себя со мной как с ребенком, Гай Марий, меня это смертельно оскорбляет! Говорю тебе, я этого не потерплю. — Он протянул руку, чтобы помочь Марию встать. — Вставай, пошли домой. Ты вывел меня сегодня из терпения.

Марий уцепился за его руку и молча пошел с ним домой.

* * *

Вдобавок ко всему события приняли новый оборот. Когда они уже входили в двери дома, их встретила Юлия. Видно было, что она ожидала их возвращения со страхом, на лице ее были заметны следы слез.

— О, Гай Марий, случилось нечто ужасное! — воскликнула она, совсем забыв, что обязана сохранять спокойствие. Даже во время его болезни перед лицом бедствия она обращалась к Марию как к спасителю.

— Что произошло, meum mel, сердечко мое?

— Марий-младший! — Видя по глазам мужа, что он потрясен вестью, она попыталась исправить ошибку: — Нет-нет, он не убит, дорогой! Он даже не ранен! Прости меня, прости меня, я не должна была говорить тебе таких ужасных вещей, но я не знаю, как быть, что мне делать!

— Сядь, Юлия, и успокойся. Я сяду рядом с тобой, а Гай Юлий сядет с другой стороны, и ты расскажешь нам обоим — спокойно, ясно и не захлебываясь, как фонтан.

Юлия села. Марий и юный Цезарь расположились по обе стороны от нее, каждый из них взял ее за руку и, поглаживая, успокаивал.

— Теперь начинай, — попросил Гай Марий.

— Произошла большая битва с Квинтом Поппедием Силоном и марсами. Где-то возле Альбы Фуценции, кажется. Марсы одержали победу. Но нашей армии удалось отступить без больших потерь, — начала Юлия.

— Хорошо. Полагаю, это не самое худшее, — мрачно заметил Марий. — Продолжай. Чувствую, там произошло что-то еще.

— Консул Луций Катон был убит незадолго до того, как наш сын приказал отступать.

— Наш сын дал приказ об отступлении?

— Да. — Юлия пыталась сдержать подступавшие слезы.

— Как ты узнала об этом, Юлия?

— Квинт Лутаций приходил к тебе сегодня. Он отбыл в официальную поездку на марсийский театр военных действий, я думаю, по поводу неприятностей в войсках Луция Катона. Я не знаю — честно говоря, я не уверена. — Она отняла свою руку у юного Цезаря и поднесла ее ко лбу.

— Нас не касается причина визита Квинта Лутация на марсийский театр военных действий, — жестко сказал Марий. — Я понял так, что он стал свидетелем битвы, проигранной Катоном?

— Нет, он находился в Тибуре, куда после сражения отступила наша армия. Очевидно, это был разгром. Солдатами никто не руководил. Единственным, кто сохранил самообладание, был, по-видимому, наш сын. Вот почему именно он отдал приказ отступить. По пути в Тибур он пытался восстановить порядок в войсках, но не мог поспеть везде. Бедные парни просто обезумели.

— Тогда почему… что здесь такого ужасного, Юлия?

— В Тибуре его ожидал претор. Новый легат, назначенный к Луцию Катону, Луций Корнелий Цинна… Я уверена, что это имя называл Квинт Лутаций. Да, так вот, когда армия достигла Тибура, Луций Корнелий Цинна принял у Мария-младшего командование. Все, казалось, было в порядке. Луций Цинна даже отметил присутствие духа, проявленное нашим сыном.

Юлия вырвала руки у своих собеседников и крепко сжала пальцы, ломая суставы.

— Все, казалось, в порядке. Продолжай, Юлия! Что же случилось потом?

— Луций Цинна устроил совет, чтобы выяснить причину поражения. Он смог опросить только некоторых трибунов и контуберналов — все легаты, по-видимому, были убиты, поскольку никто из них не вернулся в Тибур, — продолжала Юлия, отчаянно пытаясь сохранять ясность ума. — И когда Луций Цинна подошел к выяснению обстоятельств смерти Луция Катона, один из контуберналов обвинил нашего сына в том, что он убил консула Луция Катона!

— Я понял, — сказал Марий с невозмутимым видом. — Хорошо, Юлия, тебе известна вся эта история, а мне еще нет. Продолжай.

— Тот молодой человек заявил, что наш Марий пытался убедить Луция Катона отступить. Но Луций Катон обругал его и назвал италийским предателем. Консул отказался отдать приказ об отступлении и сказал, что для любого римлянина лучше умереть на поле боя, чем жить в бесчестии. Он с отвращением отвернулся от Мария-младшего. И тот контубернал сказал, что, услышав это, наш сын вытащил меч и вонзил его в спину Луция Катона по самую рукоять! Затем он взял на себя командование и приказал отступать. — Юлия заплакала.

— Неужели Квинт Лутаций не мог дождаться меня? К чему было взваливать на тебя груз подобных новостей? — резко спросил Марий.

— У него на самом деле не было времени, Гай Марий. — Юлия вытерла слезы, пытаясь взять себя в руки. — Его срочно вызвали в Капую. Он должен был отправляться туда немедленно. Он сказал, что вообще не имел права задерживаться и заезжать к нам в Рим, так что мы должны его еще и поблагодарить. Он сказал, что ты знаешь, как поступить. И когда Квинт Лутаций сказал это, я поняла: он поверил в то, что наш сын убил Луция Катона. О, Гай Марий, что нам делать? Что сможешь сделать ты? Ты хоть знаешь, что имел в виду Квинт Лутаций?

— Я должен отправиться в Тибур вместе с моим другом Гаем Юлием, — сказал Марий, поднимаясь на ноги.

— Но ты ведь не можешь! — задохнулась Юлия.