Битва за Рим Маккалоу Колин

Заикание Поросенка всегда приводило Суллу в восторг, и теперь он не преминул похвалить своего собеседника:

— В последнее время у тебя с заиканием, кажется, все в порядке.

— Ну за-за-зачем ты это сказал, Луций Корнелий? Оно в по-по-по-порядке, только когда я о нем не думаю, б-б-б-будь ты проклят!

— В самом деле? Это интересно. Ты ведь не заикался до какого времени? До Аравсиона, не так ли?

— Да. Это спа-па-па-спазмы в заднице! — Метелл Пий набрал воздуха и постарался изгнать из сознания мысль о своем речевом недостатке. — При в-в-ваших теперешних неприязненных отношениях, полагаю, он не сказал тебе, ч-ч-что он собирается сделать, когда вернется в Рим?

— Нет. И что же он собирается сделать?

— Предоставить гражданство всем тем италикам, которые и пальцем о палец для этого не ударили. То есть тем, кто не выступил против нас.

— Ты шутишь!

— Нет, не шучу, Луций Корнелий! В компании Луция Юлия я забыл, что такое шутка. Это правда, клянусь тебе, это правда. Как только дела здесь пойдут на убыль, а это всегда так бывает к концу осени, он снимет доспехи командующего и наденет свою т-т-тогу с пурпурной каймой. Его последним актом в качестве консула, по его словам, будет признание римского гражданства для каждого италика, который не вышел на войну против нас.

— Но это же измена! Ты хочешь сказать, что он и другие недоумки в командовании потеряли тысячи людей ради тех, у кого даже не хватило мужества при этом присутствовать? — Суллу всего так и трясло. — Ты хочешь сказать, что он ведет шесть легионов в теснину Мельфы, зная, что каждая понесенная жертва бессмысленна? Зная это, он собирается открыть заднюю дверь Рима любому последнему италику на полуострове? Понимаешь, что произойдет в результате? Они все получат гражданство, начиная с Силона и Мутила и кончая последним вольноотпущенником, который числится среди клиентов Силона и Мутила! О, он не смеет!

— Нечего кричать на меня, Луций Корнелий! Я один из тех, кто будет бороться против этого до конца.

— Ты даже не будешь иметь возможности высказаться, Квинт Цецилий. Ты будешь находиться далеко — на поле боя, а не в Сенате. Только Скавр может сражаться там, но он слишком стар. — Сжав губы, Сулла невидящим взглядом смотрел на оживленную улицу. — Это Филипп и остальные комедианты будут голосовать. И все они скажут «да». И комиция — тоже.

— Ты тоже будешь на поле боя, Луций Корнелий, — уныло сказал Поросенок. — Я с-с-слышал, что ты назначен в помощники к Гаю Марию, этой старой жирной италийской репе! Ручаюсь, он-то не осудит закон Луция Юлия!

— Я в этом не уверен, — сказал Сулла и вздохнул. — Одно ты должен признать, Квинт Цецилий: Гай Марий прежде всего — солдат. Прежде чем его служба на поле боя окончится, там будет очень много мертвых марсов, которые уже никогда не смогут обратиться за гражданством.

— Будем надеяться, Луций Корнелий. Потому что в тот день, когда Гай Марий войдет в Сенат, наполовину заполненный италиками, он снова будет Первым Человеком в Риме. И консулом в седьмой раз.

— Если я не предприму чего-нибудь, — заметил Сулла.

* * *

На следующий день Сулла отделил свои два легиона от хвоста колонны Луция Цезаря, который направлялся прямо по дороге к Мельфе. Сулла же двинулся к Латинской дороге, перейдя Мельфу возле старых развалин городка Фрегеллы, разрушенного до основания Луцием Опимием сорок пять лет назад после подавления восстания. Легионы Суллы расположились на удивительно мирных впадинах, заросших цветами, которые образовались среди остатков павших стен и башен Фрегелл. Центурионы занимались обустройством лагеря. Наблюдать за этим Сулла был не в силах. Он решил в одиночестве пройтись по пустынным развалинам городка.

«Вот здесь, — думал он, — покоится все, за что мы воюем сейчас. Здесь можно увидеть, каким образом ослы из Сената устроили так, что спустя годы нам пришлось подавлять новое восстание, на сей раз всеиталийское. Нам приходится отдавать свое время, свои налоги, свою жизнь, чтобы обратить всю Италию в сплошные пустынные Фрегеллы. Мы заявили, что каждый италик поплатится за это своей жизнью. Красные маки вырастут на земле, багровой от италийской крови. Мы сказали, что черепа италиков выцветут до белизны белых роз, а желтые глаза ромашек будут глядеть на солнце из их пустых глазниц. Зачем мы это делаем, если все напрасно? Зачем мы умирали и продолжаем умирать, если все впустую? Он хочет дать гражданство этим полубунтовщикам в Умбрии и Этрурии. Но после этого он не сможет остановиться. Он — или кто-то другой, кто примет жезл правления, упавший из его руки. Они все получат гражданство, все. Они получат гражданство, еще не отмыв руки от нашей крови. Зачем же мы все это делаем, если все ни к чему? Мы, потомки троянцев, которым должно быть хорошо знакомо чувство тревоги, когда предатели готовы открыть ворота врагу. Мы, римляне, — а не италики. А он хочет, чтобы они стали римлянами. Благодаря ему и таким, как он, италики разрушат все, что охраняет Рим. Их Рим не будет ни Римом их предков, ни моим Римом. Этот сад на италийских руинах здесь, во Фрегеллах, — это мой Рим. Рим моих предков, достаточно сильных и уверенных в себе, чтобы выращивать цветы на улицах мятежных городов, освободив их для тишины, жужжания пчел и щебета птиц».

Сулла не мог разобрать, чем вызвано мерцание перед его глазами: то ли печалью, овладевшей им, то ли бликами от камней под его ногами. Но сквозь поток прыгающего света он вдруг различил приближающуюся фигуру, голубоватую и громоздкую, — фигуру римского полководца, идущего к другому римскому полководцу. Вот она потемнела, и на ее панцире и шлеме сверкнуло солнце. Гай Марий! Гай Марий, италик.

Дыхание Суллы сделалось прерывистым, сердце в груди застучало с перебоями. Он остановился.

— Луций Корнелий!

— Гай Марий!

Они не коснулись друг друга. Затем Марий повернулся и пошел рядом с Суллой в гробовом молчании. И все-таки Марий, который не терпел невысказанных эмоций, заговорил первым:

— Полагаю, Луций Юлий уже на пути в Эзернию?

— Да.

— Он должен был находиться в бухте Кратер, снова занять Стабии и Помпеи, Отацилий строит небольшой, но хороший флот и сейчас получает новых рекрутов. Флот всегда на последнем месте в списке забот Сената. Однако я слышал, что Сенат намерен организовать из всех здоровых римских вольноотпущенников специальные войска для создания гарнизонов, которые защищали бы побережье от Северной Кампании до Южного Лация. Поэтому Оталиций сможет набрать в свой флот все нынешнее береговое ополчение.

— Ну, и когда же отцы Сената собираются утвердить сие решение? — проворчал Сулла.

— Кто знает? По крайней мере, они уже приступили к обсуждению вопроса.

— Чудо из чудес!

— Ты что-то очень сердит. Это Луций Цезарь так подействовал тебе на нервы? Тогда я не удивляюсь.

— Да, Гай Марий, я действительно сердит, — сказал Сулла тихо. — Я гулял по этой красивой дороге, думая о судьбе Фрегелл и о будущей судьбе здешних италиков. Ты знаешь, что Луций Цезарь намерен предоставить римское гражданство всем италикам, которые склонны к мирным отношениям с Римом? Недурно, правда?

Марий на секунду сбился с шага, а затем продолжил прогулку все в том же тяжеловесном ритме.

— Он хочет это сделать сейчас? Когда? До или после того, как выбросится на скалы Эзернии?

— После.

— И это заставило тебя молить богов, чтобы они поведали, во имя чего идет вся эта потасовка, не так ли? — спросил Марий, не зная, что повторяет мысли Суллы почти дословно. Затем последовал раскат смеха. — Да, я все еще люблю сражаться, это правда. Надеюсь, довольно будет еще одной или двух битв, чтобы Сенат и народ Рима были полностью побеждены. Каков поворот! Если бы мы могли воскресить из мертвых Марка Ливия Друза, тогда ничего этого не случилось бы! Казна была бы полна — вместо того, чтобы быть пустой, как голова кретина, и полуостров был бы мирным, счастливым, ко всеобщему удовлетворению заполненным законными гражданами Рима.

— Да.

Они замолчали, войдя в раковину форума Фрегелл, где случайно уцелевшие колонны и лестничные марши, ведущие в никуда, высовывались из густой травы и цветов.

— У меня есть для тебя работа, — сказал Марий, усаживаясь на каменную глыбу. — Пойди сюда, встань в тени или сядь рядом со мной, Луций Корнелий! И сними ты эту гнусную шляпу, чтобы я мог видеть, что кроется в твоих глазах.

Сулла послушно перешел в тень и столь же послушно стащил с головы шляпу, но не сел и не произнес ни слова.

— Ты, конечно, удивлен тем, что я пришел во Фрегеллы навстречу тебе, вместо того чтобы ждать в Реате.

— Я полагаю, что ты и не ждал меня в Реате.

Гай Марий расхохотался:

— Ты всегда разгадываешь мои уловки, Луций Корнелий, не так ли? Правильно. Я не ждал тебя в Реате. — Улыбка медленно сошла с лица Мария. — Но я также не хотел выдавать своих планов в письме. Чем меньше людей знают, что ты собираешься сделать, тем лучше. Не то чтобы я предполагал наличие лазутчика в командном шатре Луция Юлия — просто я осторожен.

— Лучший способ сохранить секрет — это не говорить о нем никому.

— Верно, верно. — Марий вздохнул так глубоко, что ремни и пряжки его панциря заскрипели. — Ты, Луций Корнелий, сойдешь здесь с Латинской дороги. Пойдешь вверх вдоль реки Лирис к Соре, где свернешь далее по руслу Лирис до ее истоков. Другими словами, я хочу, чтобы ты был на южной стороне водораздела в нескольких милях от Валериевой дороги.

— Пока я понял свою часть задачи. Что собираешься делать ты?

— В то время как ты будешь продвигаться вверх вдоль реки, я пойду от Реаты к западному проходу на Валериевой дороге. Я намерен открыть дорогу за Карсиолами. Этот город сильно разрушен, и в нем находится вражеский гарнизон. Как мне сообщили мои разведчики, это марруцины под командованием самого Герия Асиния. Может быть, мне придется вступить с ним в битву за обладание Валериевой дорогой перед ее входом в ущелье. На этой фазе ты должен находиться на одном уровне со мной — но южнее водораздела.

— К югу от водораздела и тайно от противника, — сказал Сулла, понемногу смягчаясь.

— Точно. Это означает, что ты убьешь всех, кого увидишь. Поскольку всем хорошо известно, что я нахожусь к северу от Валериевой дороги, я надеюсь, что никому из марруцинов или марсов не придет в голову, что еще одна армия может подойти с южного фланга. Я попытаюсь привлечь все их внимание к моим перемещениям. — Марий усмехнулся: — А ты, разумеется, находишься вместе с Луцием Цезарем на пути в Эзернию.

— Ты не утратил свой дар командования, Гай Марий.

— Надеюсь! — Свирепые карие глаза блеснули. — Потому что, скажу тебе откровенно, Луций Корнелий, если я потеряю дар командования, то во всем этом военном пожаре не найдется никого, кто занял бы мое место. И мы кончим тем, что будем предоставлять гражданство тем, кто борется против нас с оружием в руках.

Часть сознания Суллы зацепилась за тему гражданства, но верх взял все же интерес к другому предмету.

— Ну а если это буду я? — выпалил он. — Я могу командовать.

— Да, разумеется, ты можешь, — сказал Марий успокаивающим тоном. — Я не отрицаю этого сейчас. Но ты не командир до мозга костей, Луций Корнелий, ты никогда не поднимешься выше хорошего командующего. — Марий, казалось, совершенно не обращал внимания на то, что своими словами унижает Суллу. — Иногда быть неплохим командующим — этого мало. Нужно быть гением войны. А это или есть, или этого нет.

— Однажды, — молвил Сулла задумчиво, — Рим останется без тебя, Гай Марий. И тогда, может быть, я возьму в свои руки верховное командование.

Марий все еще не понимал, что скрывается за рассуждениями Суллы. Он только весело фыркнул:

— Ладно, Луций Корнелий, будем надеяться, что, когда этот день наступит, все, что будет нужно Риму, — это найти просто хорошего полководца. Не так ли?

— Очень может быть, — ответил Луций Корнелий Сулла.

* * *

Хотя Гай Марий раздражал Суллу, но — что само собой разумеется! — план его был превосходен. Сулла со своими двумя легионами проник до Соры, вовсе не столкнувшись с врагом, а затем в небольшой стычке разгромил незначительные силы пиценов под командованием Тита Геренния. От Соры до истоков Лирис Сулла встречал только латинских и сабинских крестьян, которые приветствовали появление римлян с такой неприкрытой радостью, что Сулла воздержался от выполнения приказов Мария и не стал их убивать. Те пицены, которые бежали в Сору, по всей вероятности, не собирались доносить о его присутствии, потому что Сулла создал впечатление, что задача зайти в Сору поставлена перед ним Луцием Цезарем и что теперь он уходит, чтобы встретиться с Луцием Цезарем восточнее теснины Мельфы. Так что скорее всего остатки пиценов Тита Геренния и пелигны засели теперь в ожидании Суллы в совершенно ошибочном месте.

Марий, как было известно Сулле, поступил так, как обещал, и освободил Валериеву дорогу за Карсиолами. Герий Асиний со своими марруцинами решил бороться за дорогу и потерпел сокрушительное поражение после того, как Марий обманул его, сделав вид, будто не хочет вступать в битву именно здесь. Герий Асиний погиб, и вместе с ним полегла большая часть его армии. Тогда Марий вошел в западный проход, вовсе не подвергаясь опасности, направляясь на этот раз к Альбе Фуценции с четырьмя легионами, состоявшими из людей, уверенных в своей победе, — и как бы они могли проиграть, если их ведет старый арпинский лис? Они уже прошли крещение кровью — и прошли его хорошо.

Два легиона Суллы прикрывали Мария со стороны Валериевой дороги, пока водораздел, разделявший их, не перешел в плоскую возвышенность вокруг Фуцинского озера, но даже и теперь Сулла выдерживал десятимильное расстояние между собой и Марием и крался, используя удивительно простые укрытия.

Ему следовало поблагодарить марсов за их любовь к производству собственного вина. К югу от Валериевой дороги местность представляла собой сплошной виноградник. Виноградная лоза росла в садах, окруженных высокими оградами, защищающими ее от резких ветров, что дули с гор как раз в то время года, когда нежные соцветия винограда только формируются и насекомым необходим спокойный воздух, чтобы их опылять. На этот раз Сулла убивал всех, кто ему попадался на пути, — это были главным образом женщины и дети. Все остальные, кроме дряхлых стариков, ушли воевать с римлянами.

Сулла точно рассчитал момент, когда Марий вступил в битву с марсами. В тот день северный ветер доносил звуки через огороженные виноградники так ясно, что люди Суллы думали — битва происходит по соседству. Курьер, прибывший на рассвете, сообщил, что столкновение с неприятелем вероятнее всего произойдет сегодня, поэтому Сулла построил свои войска в линию глубиной в восемь рядов за оградами виноградников и стал ждать.

Через четыре часа после того, как впервые донесся шум битвы, убегающие марсы начали переваливать через каменные ограды в уверенности, что спаслись, — и попадали на обнаженные мечи легионеров Суллы. В нескольких местах завязалась жаркая схватка — там схлестнулись отчаянные люди, но нигде даже не сложилась опасная обстановка.

«Как обычно, я выступаю в роли хорошо вымуштрованного Мариева прислужника, — думал Сулла, стоя на высоком месте и наблюдая. — Его ум измыслил стратегию, его рукой направлялась тактика, его воля все успешно завершила. А я у какой-то несчастной стены подбираю за ним остатки, словно голодный. Как хорошо он знает себя — и как хорошо он знает меня!»

Не имея желания радоваться победе, Сулла взобрался на мула и выехал на Валериеву дорогу, чтобы доложить Гаю Марию, что все прошло точно по плану и что вступившие в бой марсы фактически уничтожены.

* * *

— Я видел не кого-нибудь, а самого Силона! — Марий не говорил, а рычал, как всегда после битвы. Хлопнув Суллу по спине, он ввел его в шатер командующего и дружески положил руку на плечи своего высокоценимого помощника. — Представь себе, я застал их врасплох! — сказал он радостно. — Мое нападение было для них подобно грому среди ясного неба. Думаю, это потому, что они здесь у себя дома. Они и вообразить не могли, что Асиний может потерпеть поражение! Никто не сообщил им об этом. Все знали, что он выступил, поскольку я вышел наконец из Реаты. И тут я появился прямо у них перед носом. Они направлялись поддержать Асиния. Я выдвинулся достаточно далеко, якобы вынужденный вступить в бой, построил своих людей в каре и сделал вид, что собираюсь защищаться, а не нападать. «Если ты такой великий полководец, Гай Марий, выйди и сразись со мной!» — кричал Силон, сидя на лошади. «Если ты такой великий полководец, Квинт Поппедий, победи меня!» — крикнул я ему в ответ. Что он хотел предпринять, навсегда останется неизвестным, потому что его люди закусили удила и бросились в атаку, не дожидаясь команды. Этим они облегчили мне задачу. Я-то знаю, что делаю. А Силон не знает. Я говорю «не знает», потому что он ушел невредимым. Когда его солдаты впали в панику, он повернул лошадь на восток и галопом ускакал. Сомневаюсь, чтобы он сделал хоть одну остановку, пока не добрался до Мутила. Во всяком случае, я теснил отступающих марсов только в одном направлении — к виноградникам, зная, что с той стороны ограды ты прикончишь их. Так оно и произошло.

— Это было проделано очень хорошо, Гай Марий, — сказал Сулла совершенно искренне.

Они отпраздновали победу — Марий, Сулла и их помощники, а также Марий-младший, сияющий от гордости за своего отца, при котором он теперь служил в качестве контубернала. «Этот щенок несет здесь наблюдение!» — думал Сулла, стараясь не замечать его.

Битву вспоминали целиком и в деталях, и ее разбор занял даже, может быть, больше времени, чем она сама. Но неизбежно по мере того, как понижался уровень вина в амфоре, разговор перешел на политику. Законопроект Луция Цезаря стал предметом общего обсуждения; у подчиненных Мария он вызвал шок. Марий никому не рассказывал о своей беседе с Суллой в разрушенных Фрегеллах. Реакция на законопроект была неоднозначной, но большинство высказывались против. Эти люди были солдатами. За шесть месяцев они увидели гибель тысяч своих товарищей и теперь чувствовали, что малодушные старцы в Риме не дают им шанса как следует взяться за дело и начать побеждать. Те, сидящие в безопасности, представлялись им гусиной стаей старых иссохших дев-весталок. В эту же стаю люди Мария зачисляли и Филиппа, подвергнув того сокрушительной критике. Недалеко от дряхлых гусынь, по общему мнению, ушел и Луций Цезарь.

— Все Юлии Цезари — слишком чистокровные пучки нервов, — высказался раскрасневшийся Марий. — Жаль, что во время этого кризиса в роли старшего консула у нас оказался Юлий Цезарь. Я знал, что он сломается.

— По-твоему, Гай Марий, мы не должны делать италикам абсолютно никаких уступок? — спросил Сулла.

— Я, пожалуй, не хотел бы этого, — отозвался Марий. — Пока не доходило до открытой войны — другое дело. Но если народ объявляет себя врагом Рима, он становится и моим врагом тоже. Навсегда.

— Я тоже так считаю, — согласился Сулла. — Однако если Луций Юлий сумеет убедить Сенат и народ Рима принять его закон, это уменьшит вероятность отделения Этрурии и Умбрии. Я слышал о новых волнениях в этих землях.

— Это правда. Вот поэтому Луций Катон Лициниан и Авл Плотий забрали войска у Секста Юлия. Плотий выступил в Умбрию, а Катон Лициниан — в Этрурию, — сказал Марий.

— Что же, в таком случае, делает Секст Юлий?

— Поправляет здоровье в Риме. У него очень скверно обстоит дело с грудной клеткой, как пишет в последнем письме моя мать, — громко ответил Марий-младший.

Сулла бросил на него уничтожающий взгляд, но юнцу было все нипочем. И тем не менее, если даже у какого-то контубернала отец — главнокомандующий, молокососу все равно не следует вмешиваться в беседу.

— Без сомнения, кампания в Этрурии даст Катону Лициниану шанс победить в следующем году на консульских выборах, — заявил Сулла, — при условии, что он хорошо ее проведет. Я думаю, он справится.

— Я тоже так думаю, — сказал Марий, рыгнув. — Это дело величиной с горошину — как раз под стать такой горошине, как Катон Лициниан.

— Что, Гай Марий, он не произвел на тебя впечатления? — ухмыльнулся Сулла.

— А на тебя?

— Ни малейшего. — Сулла почувствовал, что с него довольно вина, и переключился на воду. — А чем займемся мы? Сентябрь — это период ярмарок, а потом я должен буду успешно вернуться в Кампанию. Я хотел бы наверстать то, что упустил, если это возможно.

— Я не могу поверить, что Луций Юлий позволит Игнацию одурачить его в теснине Мельфы! — вмешался Марий-младший.

— Ты еще слишком молод, сынок, чтобы постигнуть пределы человеческого идиотизма, — сказал Марий, скорее одобряя само замечание, нежели осуждая то, как оно было сделано. Затем он повернулся к Сулле: — Чего ожидать от Луция Юлия? Он опять вернулся в Теан Сидицин, потеряв четверть армии убитыми, — так зачем тебе возвращаться в такой спешке, Луций Корнелий? Чтобы подержаться с ним за руку? Полагаю, там и без тебя достаточно желающих. Давай-ка лучше вместе пойдем в Альбу Фуценцию, — заключил Марий и издал странный звук — не то хмыкнул, не то рыгнул.

Сулла застыл.

— С тобой все в порядке? — спросил он, испугавшись.

В этот момент цвет лица Мария из пунцового стал пепельно-серым. Но затем румянец вернулся, и смех прозвучал естественнее.

— После такого дня я чувствую себя превосходно, Луций Корнелий! Теперь, как я уже сказал, двинемся на выручку Альбы Фуценции, после чего я готов прогуляться с тобой по Самнию. Мы оставим Секста Юлия блокировать Аскул, в то время как сами отвлечем самнитского быка. Осаждать города — скучное занятие. Не в моем стиле. — Он пьяно захихикал. — А неплохо было бы появиться в Теане Сидицине с Эзернией в подоле тоги в качестве подарка для Луция Юлия! Представляешь, как он будет благодарен?

— Действительно, он будет весьма тебе благодарен, Гай Марий.

Пирушка закончилась. Сулла и Марий-младший отвели Мария спать и без суеты уложили на кровать. Затем Марий-младший исчез, метнув на Суллу быстрый виноватый взгляд. Сулла же задержался, чтобы более внимательно проверить состояние горы мяса, возвышавшейся на ложе.

— Луций Корнелий, — произнес Марий невнятно. — Приди завтра и разбуди меня, ладно? Мне нужно поговорить с тобой лично. Сегодня вечером я не мог. Ох, это вино!

— Спокойной ночи, Гай Марий. Утром поговорим.

Но утром разговор не получился. Когда Сулла, сам еще не вполне придя в себя, явился в шатер командующего, он нашел гору на кровати в том же положении. Нахмурившись, он быстро приблизился к Марию, чувствуя, как в груди нарастает неприятное колющее ощущение. Нет, он не боялся застать Мария мертвым: шум могучего дыхания был слышен отчетливо. Взглянув на лежащего, Сулла увидел, что правая его рука слабо дергается, цепляясь за простыню, а в вытаращенных глазах Мария застыл такой глубокий ужас, что они казались безумными. От опавшей щеки до вялой ступни вся левая сторона была беспомощна, недвижима, парализована. Рухнул могучий ствол, бессильный отразить удар, невидимый и неощутимый.

— Удар, — пробормотал Марий.

Рука Суллы против воли опустилась, чтобы погладить намокшие от пота волосы; теперь его можно было любить. Теперь его больше не было.

— О, бедный мой старина! — Сулла прикоснулся щекой к щеке Мария, прижался губами к влажному ручейку его слез. — Бедный старик! Ты сломался в конце концов.

И в ответ немедленно последовали слова, ужасно искаженные, но достаточно разборчивые, чтобы их уловить:

— Еще… не… сделано… Семь… раз.

Сулла отпрянул, словно Марий поднялся с ложа и ударил его. Затем, смахнув рукой слезы, он закатился коротким пронзительным смехом, который прекратился так же резко, как и начался.

— Если бы я мог что-то сделать с этим, Гай Марий! Но с тобой все кончено!

— Не… кончено, — произнес Марий. Его умные глаза больше не были испуганными, они сделались злыми. — Семь… раз.

Одним прыжком Сулла оказался у завесы, отделявшей переднюю часть шатра от задней, призывая на помощь, словно пес Гадеса множеством своих голов кусал его за пятки.

Только после того, как пришел и ушел армейский хирург и Мария устроили по возможности удобно, Сулла собрал всех толпившихся вокруг шатра, куда их не пускал неутешно плачущий Марий-младший.

Сулла назначил собрание на форуме лагеря, сочтя разумным, чтобы и рядовые знали о происшедшем; слухи о несчастье с Марием распространились, и Марий-младший был не единственным, кто проливал слезы.

— Я беру на себя командование, — спокойно сказал Сулла десяткам людей, столпившихся вокруг него.

Никто не возразил.

— Мы сразу же возвращаемся в Лаций, прежде чем весть об этом дойдет до Силона или Мутила.

На этот раз возразил Марк Цецилий, именуемый Корнутом.

— Но это же смешно! — возмущенно воскликнул он. — Мы здесь меньше чем в двадцати милях от Альбы Фуценции, а ты говоришь, что мы должны повернуться и уйти?

Поджав губы, Сулла широко развел руками, показав на солдат, которые стояли и плакали.

— Посмотри на них, глупец! — вскричал он. — Идти по вражеской территории с ними? У них не хватит для этого духу! Мы должны успокоить их, пока будем в безопасности, в пределах наших границ, Корнут, — а потом нужно будет найти полководца, к которому они питали бы хотя бы десятую часть той любви, что чувствовали к Марию.

Корнут открыл было рот, но смолчал, беспомощно пожав плечами.

— Кто-нибудь еще хочет что-то сказать? — спросил Сулла.

Оказалось, что таких нет.

— Быстро сворачивайте лагерь. Я послал распоряжение моим легионам на дальний конец виноградника. Они будут ждать нас на дороге.

— А как быть с Гаем Марием? — спросил молоденький Лициний. — Он может умереть, если мы тронем его.

Хохот, которым разразился Сулла, шокировал многих.

— Гай Марий? Умрет? Ты не смог бы убить его и жертвенным топором, мальчик! — Видя общую реакцию, Сулла совладал со своими эмоциями, прежде чем продолжать: — Не бойтесь, друзья. Гай Марий меньше чем два часа назад заверил меня, что мы видимся с ним не в последний раз. И я ему поверил. Поэтому мы возьмем его с собой. Думаю, не будет недостатка в желающих нести его носилки.

— Мы все идем в Рим? — несмело спросил Лициний-младший.

Только теперь, взяв себя в руки, Сулла ощутил, как они все испуганы и потеряны. Но они были римской знатью, а это означало, что они все ставят под сомнение, все оценивают со своих собственных позиций. По справедливости, ему следовало бы обращаться с ними нежно, как с новорожденными котятами.

— Нет, мы не все идем в Рим. — В его голосе не было и следа деликатности. — Когда мы достигнем Карсиол, ты, Марк Цецилий Корнут, примешь командование над армией. Ты отведешь ее в лагерь возле Реаты. Гая Мария в Рим доставлю я сам — вместе с его сыном в сопровождении пяти когорт почетного эскорта.

— Очень хорошо, Луций Корнелий. Если ты хочешь, чтобы все было сделано так, я полагаю, так оно и будет сделано, — сказал Корнут.

От взгляда, брошенного на него этими странными светлыми глазами, ему вдруг показалось, что тысяча личинок шевелится между его челюстями.

— Ты не ошибся, Марк Цецилий, решив, что все должно быть сделано так, как я пожелал, — проговорил Сулла мягко, ласковым голосом. — И если это не будет сделано в точности, как я этого пожелал, ты у меня пожелаешь никогда не рождаться на свет! Это тебе ясно? Тогда двигайся.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Когда известия о поражении, нанесенном Луцием Цезарем Мутилу под Ацеррой, достигли Рима, настроение сенаторов поднялось — ненадолго. В прокламации, обнародованной по этому поводу, говорилось, что римлянам нет больше необходимости носить сагум. Когда же пришло сообщение о том, что Луций Цезарь вторично претерпел разгром в теснине Мельфы, причем число потерь оказалось примерно равным вражеским потерям под Ацеррой, никто в Сенате не решился отменить прежнюю прокламацию: это только подчеркнуло бы новое поражение.

— Все напрасно, — заявил Марк Эмилий, принцепс Сената, тем немногим сенаторам, которые собрались обсудить этот вопрос. — Мы стоим перед еще более серьезным фактом — мы проигрываем эту войну.

Филипп отсутствовал и не мог возразить. Не было также и Квинта Вария, все еще занятого преследованием за измену менее значительных личностей. Теперь, когда он избегал преследовать таких людей, как Антоний Оратор и принцепс Сената Скавр, число жертв его специального суда росло.

Лишенный поддержки оппозиции, Скавр не захотел продолжать говорить и тяжело опустился на скамью. «Я слишком стар, — подумал он. — И как это Марий, такой же старик, как и я, справляйся на войне?»

На этот вопрос Марк Эмилий Скавр получил ответ в конце Секстилия, когда прибыл курьер с сообщением Сенату о том, что Гай Марий со своими войсками разбил Герия Асиния, уничтожив семь тысяч марруцинов, включая и самого Асиния. Но настроение, царившее в Риме, было таким подавленным, что никто не счел разумным праздновать победу. Наоборот, в течение нескольких последующих дней город ждал вестей о равноценном поражении. И вот несколько дней спустя прибыл курьер и предстал перед Сенатом, члены которого с каменными лицами, вытянувшись, приготовились выслушать дурные вести. Из консуляров пришел только Скавр.

Гай Марий имеет честь сообщить Сенату и народу Рима, что в этот день он и его армия нанесли сокрушительное поражение Квинту Поппедию Силону и его марсам. Пятнадцать тысяч марсов убиты, и пять тысяч захвачены в плен.

Гай Марий желает также отметить неоценимый вклад Луция Корнелия Суллы в эту победу и просит извинить его за то, что полный отчет о событиях он сделает только тогда, когда сможет сообщить Сенату и народу Рима, что Альба Фуценция освобождена от осады. Да здравствует Рим!

После первого прочтения никто не поверил. Шевеление пробежало по белым рядам, занимавшим ярусы слишком редко, чтобы иметь внушительный вид. Скавр еще раз прочитал письмо дрожащим голосом. И наконец раздались первые возгласы приветствия. Спустя час скандировал уже весь Рим: «Гай Марий сделал это! Гай Марий перевернул судьбы Рима! Гай Марий! Гай Марий!»

— Ну вот, он уже опять всенародный герой, — сказал Скавр фламину Юпитера Луцию Корнелию Меруле, который не пропустил ни одного заседания Сената с самого начала войны, невзирая на огромное количество ритуальных запретов, ограничивавших поведение человека, занимающего этот важный жреческий пост. Единственный из равных ему по происхождению, фламин Юпитера не имел права носить тогу. Вместо нее он заворачивался в тяжелую двухслойную шерстяную накидку, вырезанную в форме полного круга. Его головной убор представлял собою плотно прилегающий шлем из слоновой кости, украшенный символами Юпитера и увенчанный жестким шерстяным диском, пронзенным шпилькой из слоновой кости. Единственный из всех римлян столь высокого происхождения, фламин Юпитера позволял длинным волосам ниспадать на спину и бороде стелиться по груди. Все прочие традиционно выдерживали пытку бритья и стрижки с помощью костяных или бронзовых инструментов. Фламин Юпитера не имел права телесно соприкасаться с железом в любых видах — это означало, что он не может послужить своему отечеству. Луций Корнелий Мерула возмещал это усердным посещением Сената.

— Да, Марк Эмилий, — вздохнул Мерула, — думаю, мы, аристократы, должны признать: наши роды настолько истощены, что мы не можем произвести на свет народного героя.

— Ерунда! — огрызнулся Скавр. — Гай Марий — урод!

— Не будь его, где бы мы были?

— В Риме — и настоящими римлянами!

— Ты не одобряешь его победу?

— Конечно же одобряю! Я только хотел бы, чтобы под письмом стояла подпись Луция Корнелия Суллы.

— Сулла был хорошим городским претором, это я знаю. Но я никогда не слышал, чтобы он был равен Марию на поле боя, — сказал Мерула.

— Пока Гай Марий не оставит поле боя, как мы сможем это узнать? Луций Корнелий Сулла был рядом с Марием со времени войны против Югурты. И всегда он вносил большой вклад в победы Гая Мария, в то время как Марий приписывает их только себе.

— Будь справедлив, Марк Эмилий! В письме Гая Мария особо отмечены заслуги Луция Суллы! И лично я думаю, что похвала эта искренняя. Я также не могу слушать поношения в адрес человека, который воплотил в жизнь мои молитвы, — произнес Мерула.

— Человек откликнулся на твои молитвы, фламин Юпитера? Странно же ты выражаешься!

— Наши боги не отвечают нам напрямую, принцепс Сената. Если они недовольны, то посылают нам какие-либо явления, а когда они действуют, то делают это через посредство людей.

— Я знаю об этом не хуже тебя! — раздраженно крикнул Скавр. — Я люблю Гая Мария так же сильно, как и ненавижу его. Но повторяю: я хотел бы, чтобы подпись в конце письма принадлежала другому.

Один из служащих Сената вошел в палату; в ней оставались теперь только Скавр и Мерула, который задержался позже других.

— Принцепс Сената, срочное сообщение только что пришло от Луция Корнелия Суллы.

— Ну вот и ответ на твои молитвы! — хихикнул Мерула. — Письмо, подписанное Луцием Суллой!

Уничтожающий взгляд был ответом на слова Мерулы. Скавр взял маленький свиток и расправил его в руках. В полном изумлении он увидел всего две строчки, тщательно написанные большими буквами. Между словами были поставлены точки: Сулла хотел избежать неправильного истолкования.

С ГАЕМ МАРИЕМ • СЛУЧИЛСЯ • УДАР • АРМИЯ • ДВИЖЕТСЯ • К • РЕАТЕ • Я • ВОЗВРАЩАЮСЬ • В • РИМ • НЕМЕДЛЕННО • НЕСЯ • МАРИЯ • СУЛЛА

Лишившись дара речи, принцепс Сената Скавр передал листок Меруле и тяжело опустился на скамью пустого нижнего яруса.

— Edepol! — Мерула тоже сел. — О, если бы хоть что-нибудь в этой войне шло как надо! Как ты думаешь, Гай Марий умер? Сулла именно это имел в виду?

— Я думаю, он жив, но не может командовать, и об этом знают его войска, — ответил Скавр.

Он перевел дух и кликнул служителя. Остановившись в дверях, писец немедленно вернулся и подошел к Скавру. Он просто сгорал от любопытства.

— Позови глашатаев. Вели им огласить весть о том, что с Гаем Марием случился удар и что его доставит в Рим его легат Луций Корнелий Сулла.

У служителя перехватило дух, он побледнел и поспешил выйти.

— Мудро ли ты поступил, Марк Эмилий? — спросил Мерула.

— Один только великий бог это знает, а я не знаю. Все, что я знаю, — это то, что, если я соберу Сенат, чтобы обсудить это, они проголосуют за сокрытие новости. А я этого не хочу, — сказал Скавр решительно. Он встал. — Пойдем со мной. Я должен сообщить новость Юлии до того, как глашатаи начнут вопить с ростры.

Когда пять когорт почетного эскорта, сопровождавшего носилки Мария, входили через Коллинские ворота, их копья были оплетены ветками кипариса, мечи и кинжалы обращены в противоположную сторону. Легионеры вступили на рыночную площадь, украшенную гирляндами цветов и заполненную молчаливым народом — это выглядело как праздник и похороны одновременно. И так было на всем пути до Форума, где тоже повсюду свисали цветы, но толпа стояла тихо и безмолвно. Цветами отмечалась великая победа Гая Мария; молчанием встречалось поражение, нанесенное ему болезнью.

Когда позади солдат появились плотно занавешенные носилки, по толпе пробежал громкий шепот:

— Он должен жить! Он должен жить!

Сулла и его солдаты выстроились на Нижнем Форуме у ростры, а Гая Мария отнесли по Аргилету в его дом. Принцепс Сената Марк Эмилий Скавр поднялся на ростру в одиночестве.

— Третий основатель Рима жив, квириты! — загремел Скавр. — Как всегда, он повернул ход войны в пользу Рима, и любая благодарность Рима будет меньше его заслуг. Принесем же жертвы богам ради его здоровья, потому что, возможно, настало время Гаю Марию покинуть нас. Он в тяжелом состоянии. Но благодаря ему, квириты, наше положение улучшилось неизмеримо.

Не было приветственных возгласов. Однако никто и не плакал. Слезы берегли для похорон великого человека, на момент, когда больше не будет надежды. Скавр сошел с ростры, и народ начал расходиться.

— Он не умрет, — с усталым видом произнес Сулла.

— Я никогда и не думал, что он умрет! — фыркнул Скавр. — Он пока еще не стал консулом в седьмой раз. Он не позволит себе умереть.

— Это в точности то, что говорил он сам.

— Что, он все еще в состоянии говорить?

— Немного. Это даже не слова, а какие-то обрывки. Наш армейский хирург считает — это из-за того, что у него парализована левая сторона, а не правая, хотя я не могу объяснить почему. Не знает этого и армейский хирург. Он лишь утверждает, что такова обычная картина, которую врачи наблюдают на поле боя при ранениях в голову. Если отнимается правая сторона тела, речь пропадает. Если же парализована левая сторона, речь сохраняется.

— Как странно! Почему же об этом не говорят наши городские коновалы? — спросил Скавр.

— Думаю, они просто мало видели пробитых голов.

— Верно. — Скавр дружески взял Суллу за руку. — Пойдем со мной, Луций Корнелий. Выпьем немного вина, и ты расскажешь мне о том, что случилось, — расскажешь абсолютно все. Я ведь думал, что ты все еще с Луцием Цезарем, в Кампании.

Никакого усилия воли не потребовалось Сулле, чтобы отказ его выглядел естественно.

— Пойдем лучше ко мне, Марк Эмилий. Я все еще в доспехах, а становится жарко.

— Пора нам обоим забыть о том, что произошло много лет назад, — искренне сказал Скавр, вздохнув. — Моя жена стала старше, степеннее. Она очень занята детьми.

— Ну, тогда пусть будет твой дом.

Далматика встретила их в атрии. Состояние Гая Мария сильно тревожило ее — как и всех в Риме. Теперь ей было двадцать восемь лет, и она хорошо сознавала счастливый дар своей расцветающей красоты, прелести своих каштановых волос, богатых, как дорогой мех. Глаза молодой матроны, взглянувшие в лицо Суллы, были серыми, как море в облачную погоду.

От Суллы не ускользнуло и то обстоятельство, что, хотя Скавр улыбался ей с подлинной и несомненной любовью, Далматика явно побаивалась мужа и не понимала его чувств.

— Приветствую тебя, Луций Корнелий, — произнесла она бесцветным голосом.

— Благодарю тебя, Цецилия Далматика.

— Стол накрыт в твоем кабинете, муж мой, — тем же тоном обратилась она к Скавру. — Скажи, Гай Марий умирает?

Ей ответил Сулла, улыбнувшись, потому что первый момент благополучно миновал; все это сильно отличалось от того, что происходило на ужасном обеде в доме Мария.

— Нет, Цецилия Далматика, мы не станем свидетелями скорой кончины Гая Мария, могу тебе обещать.

— Тогда я покину вас. — Супруга Скавра вздохнула с облегчением.

Двое мужчин постояли в атрии, пока она не вышла, а затем Скавр повел Суллу в свой таблиний.

— Ты хочешь командовать на марсийском театре военных действий? — спросил Скавр, предлагая Сулле вина.

— Я сомневаюсь, что Сенат позволит мне это, принцепс сената.

— Откровенно говоря, я — тоже. Но хочешь ли этого ты?

— Нет, не хочу. Моя карьера в течение этого года войны была связана с Кампанией, если не считать особого случая с Гаем Марием. Я предпочел бы остаться в Кампании, где я успел все хорошо изучить. Луций Юлий ожидает моего возвращения, — пояснил Сулла. Он отлично представлял себе, что станет делать, когда новые консулы будут у власти, но участия Скавра в своих планах не хотел.

— Эскорт Мария — это твои войска? — спросил принцепс Сената.

— Да. Остальные пятнадцать когорт я отправил прямо в Кампанию. Эти пять когорт я завтра поведу сам.

— О, я хотел бы, чтобы ты выставил свою кандидатуру на консульских выборах! — воскликнул Скавр. — Тут у нас самая прискорбная картина за последние годы.

— Я и так стою вместе с Квинтом Помпеем Руфом на конец следующего года — твердо ответил Сулла.

— Да, я слышал. Жаль.

— Я не смог бы победить на выборах в этом году, Марк Эмилий.

— Смог бы, если бы я положил свой авторитет на твою чашу весов.

Сулла кисло усмехнулся:

— Предложение поступило поздно. Я буду слишком занят в Кампании, чтобы облачаться в тогу кандидата. Кроме того, я должен попытать удачи вместе со своим коллегой, поскольку Квинт Помпей и я выступаем в одной упряжке. Моя дочь собирается замуж за его сына.

Страницы: «« « ... 2021222324252627 » ... »»