Битва за Рим Маккалоу Колин

Почувствовав чье-то присутствие, оба юноши обернулись. Рядом с ними стоял Гней Помпей Страбон собственной персоной, сложенный так крепко, что казался квадратным, но ему недоставало представительного роста. Внешне они с сыном были похожи, если не считать глаз, которые у отца были не такие голубые. Кроме того, глаза Страбона были настолько сильно скошены, что действительно казалось, будто они не видят ничего, кроме переносицы. Эти странные глаза придавали Помпею Страбону вид столь же загадочный, сколь и безобразный, потому что никто не мог определить, куда на самом деле он смотрит.

— Кто это? — осведомился Помпей Страбон у сына.

И тут молодой Помпей сделал нечто настолько удивительное, что Цицерон никогда не смог ни забыть, ни перестать благодарить его за это. Он обвил мускулистой рукой хилые плечи Цицерона и притянул его к себе. И весело, как будто это не имело никакого значения, ответил:

— Это мой друг, Марк Туллий Цицерон Младший. Он назначен в твой штаб, отец, но ты не беспокойся о нем вовсе. Я им займусь.

— Хм! — проворчал Помпей Страбон. — Кто это послал тебя ко мне?

— Марк Эмилий Скавр, принцепс Сената, — тихим голосом ответил Цицерон.

Старший консул кивнул:

— Ох, этот ехидный cunnus! Сидит себе дома и отделывается шуточками. — Помпей безразлично отвернулся в сторону. — А что касается тебя, citocacia, то тебе повезло, что ты друг моего сына. А то бы я скормил тебя своим свиньям.

Лицо Цицерона вспыхнуло. Он происходил из семьи, в которой всегда осуждались крепкие словечки. Его отец считал их неприемлемо вульгарными. И слушать, как подобные слова произносит старший консул, было для молодого Цицерона подобно шоку.

— Ты что это, как девица, Марк Туллий? — спросил с ухмылкой Помпей-младший.

— Есть другие, лучшие и более выразительные способы пользоваться нашим великим латинским языком, нежели бранные выражения, — ответил с достоинством Цицерон.

Эти слова заставили его нового друга угрожающе застыть:

— Ты как будто осуждаешь моего отца? — осведомился он.

Цицерон спешно пошел на попятный:

— Нет-нет, Гней Помпей! Я только отреагировал на то, что ты назвал меня девицей!

Помпей расслабился и снова заулыбался:

— Прости, было очень похоже! Я не люблю, когда находят недостатки у моего отца. — Он взглянул на Цицерона с любопытством. — Плохие выражения встречаются повсеместно, Марк Туллий. Даже поэты время от времени их употребляют. Их пишут на городских домах, особенно возле публичных домов и общественных уборных. И если полководец не будет называть своих солдат cunni и mentulae, они подумают, что он — чванливая весталка.

— Я затыкаю уши и закрываю глаза, — сказал Цицерон, меняя тему. — Спасибо тебе за протекцию.

— Не думай об этом, Марк Туллий! Мы с тобой подходящая пара, как мне думается. Ты поможешь мне с рапортами и письмами, а я тебе — с мечом и щитом.

— Идет, — согласился Цицерон, продолжая топтаться на месте.

— Ну что еще? — спросил Помпей, собираясь уходить.

— Я не отдал твоему отцу приказ о моем назначении.

— Выбрось его, — небрежно посоветовал Помпей. — С сегодняшнего дня ты принадлежишь мне. Мой отец и не заметил бы тебя.

На этот раз Цицерон последовал за новым другом, и они направились в садик в перистиле. Юноши уселись на скамью, залитую нежарким солнцем, и Помпей блестяще продемонстрировал, что, несмотря на нелюбовь к риторике, он все же неплохой рассказчик и сплетник.

— Ты слышал про Гая Веттиена?

— Нет, — сказал Цицерон.

— Он оттяпал себе пальцы на правой руке, чтобы не идти на военную службу. Городской претор Цинна приговорил его пожизненно прислуживать при капуанских бараках.

Дрожь пробежала по спине Цицерона.

— Забавный приговор, как ты считаешь? — спросил он; в нем пробудился профессиональный интерес.

— Да, они сделали из него что-то вроде примера в назидание! Ему не удалось бы отделаться изгнанием или штрафом. Мы ведь не восточные цари, мы не бросаем людей в тюрьму и не держим их там, пока они не умрут или не состарятся. Мы не сажаем людей в тюрьму даже на месяц! Я действительно считаю, что решение Цинны было очень мудрым, — сказал Помпей с ухмылкой. — Эти парни в Капуе превратят жизнь Веттиена в пожизненное мучение!

— Смею сказать, они это сделают, — молвил Цицерон.

— Ну а теперь давай ты, твоя очередь!

— Моя очередь что делать?

— Расскажи про что-нибудь.

— Мне что-то в голову ничего не приходит, Гней Помпей.

— Как звали вдову Аппия Клавдия Пульхра?

— Не знаю, — ответил Цицерон.

— С такой головой — и ничего не знаешь? Я думал, что говорил тебе. Цецилия Метелла Балеарика. Неплохое имечко.

— Да, это очень достойное имя.

— Но не настолько знаменитое, каким будет мое!

— Ну, и что ты хотел сказать про нее?

— Она на днях умерла.

— О!

— Ей приснился сон сразу после возвращения Луция Цезаря в Рим для проведения выборов, — непринужденно продолжал Помпей. — И на следующий день она пришла к Луцию Юлию и рассказала ему, что ей явилась Юнона Соспита и пожаловалась на омерзительный беспорядок в ее храме. Какая-то женщина приползла туда и, видимо, умерла там от родов. Все, что сделали после этого тамошние служители, — убрали тело. Они даже не вымыли пол. Тогда Луций Юлий и Цецилия Метелла Балеарика взяли тряпки и ведра и, ползая на коленях, выскребли весь храм. Ты можешь себе это представить? Луций Юлий извозил в грязи свою тогу, потому что не мог ее снять, по его словам, дабы выказать должное почтение богине. Затем он направился прямо в Гостилиеву курию и обнародовал свой закон об италиках. Он устроил палате изрядный нагоняй по поводу небрежения в храмах и вопросил, как это Рим собирается победить в войне, когда богам не оказывается должного уважения. На следующий же день вся палата похватала тазы и тряпки, и сенаторы вычистили все храмы. — Помпей умолк. — Ну, какова история?

— Откуда ты все это знаешь, Гней Помпей?

— Я слушаю, что говорят люди, даже если это рабы. А ты что делаешь целый день? Читаешь Гомера?

— Я закончил читать Гомера несколько лет назад, — самодовольно ответил Цицерон. — Теперь я читаю великих ораторов.

— И не имеешь понятия о том, что происходит в городе!

— Теперь, когда я познакомился с тобой, я научусь и этому. Я понял, что, увидев сон и вымыв храм Юноны Соспиты, супруга Аппия Клавдия Пульхра сделала Сенату предостережение своей кончиной.

— Она умерла так внезапно! Это большое несчастье, как считает Луций Юлий. Она была одной из почтеннейших матрон в Риме: шестеро детей, все погодки, а младшему исполнился год.

— Счастливое число — семь, — заметил Цицерон со свойственным ему остроумием.

— Но не для нее, — сказал Помпей, не заметив иронии. — Никто не может понять этого, однако после рождения шести здоровых детей, по словам Луция Юлия, боги становятся ревнивы.

— А он не думает, что его новый закон умиротворит недовольство богов?

— Не знаю, — пожал плечами Помпей. — И никто не знает. Все, что мне известно, — это то, что мой отец в чести, а значит, и я в чести. Мой отец собирается предоставить полное гражданство всем колониям в Италийской Галлии, имеющим латинские права.

— А Марк Плавтий Сильваний вскоре объявит о распространении гражданства на каждого, чье имя занесено в италийский муниципальный список, если тот явится лично к претору в течение шестидесяти дней со дня утверждения закона, — сказал Цицерон.

— Да, Сильваний. Но вместе со своим другом Гаем Папирием Карбоном, — поправил Помпей.

— Вот это уже больше похоже на дело! — оживился и просиял Цицерон. — Законы и законотворчество — как я это люблю!

— Я радуюсь делам, — сказал Помпей. — По мне законы — только досадная помеха. Они всегда низводят до общего уровня выдающихся людей, особенно отличившихся в раннем возрасте.

— Но люди не могут жить без системы законов!

— Выдающиеся люди — могут.

* * *

Помпей Страбон не сделал попытки покинуть Рим, хотя продолжал говорить людям, что им придется расстаться с ним или с Луцием Катоном, потому что городской претор Авл Семпроний Азелион — весьма способный человек. Однако вскоре стало ясно, что реальной причиной его задержки было его желание понаблюдать за потоком законов, которые последовали за lex Julia. Луций Порций Катон Лициниан, младший консул, оставил Помпея Страбона за этим занятием; это была пара консулов, не поддерживавшая дружеских отношений. Луций Катон отправился в Кампанию, но тут же переменил свои планы и в конце концов разместился на центральном театре войны. Помпей Страбон не делал секрета из своего намерения продолжать войну в Пицене. На осаду Аскула он направил Секста Юлия Цезаря, несмотря на его больную грудь и на то, что зима выдалась такой холодной, какой не могли припомнить и старожилы. Вскоре после отъезда Секста Цезаря пришли вести, что он убил восемь тысяч восставших пиценов, которых застал при переходе из загаженного лагеря в новый возле Камерина. Помпей Страбон почувствовал себя оскорбленным, но остался в Риме.

Его lex Pompeia прошел через комицию беспрепятственно. Этот закон признавал полное римское гражданство для каждого города, обладавшего латинскими правами и находящегося к югу от реки Пад в Италийской Галлии, и предоставлял латинские права городам Аквилее, Патавии и Медиолану. Их большие и процветающие общины должны будут пополнить число его клиентуры — вот причина, по которой Помпей начал именно с этого закона. Не будучи в действительности борцом за гражданские права, Помпей Страбон впоследствии позволил Пизону Фругию уравнять преимущества, полученные в результате трех законов о предоставлении гражданства. Сначала Пизон Фругий провел закон о создании двух новых триб, в которые должны быть зачислены все новые граждане, где бы они ни жили. Прежние тридцать пять триб сохранялись исключительно для старых римлян. Но когда Этрурия и Умбрия начали роптать на то, что их собираются рассматривать как римских вольноотпущенников, Пизон Фругий изменил свой закон, и теперь все новые граждане должны были войти в восемь старых триб плюс в две вновь созданные.

После чего старший консул провел выборы цензоров. Ими стали Луций Юлий Цезарь и Публий Лициний Красс. Перед тем как сложить с себя священнические обязанности, Луций Цезарь объявил, что в честь своего предка Энея он отменит все налоги, которыми облагается город Троя, возлюбленная его родина Илион. Поскольку Троя была теперь всего лишь маленькой деревушкой, ему без возражений позволили поступить, как он пожелает. Принцепс Сената Скавр — вот кто мог бы выступить против! — был отвлечен двумя беглыми царями, Никомедом Вифинийским и Ариобарзаном Каппадокийским. Эти два низложенных монарха вопили и предлагали взятки с одинаковым рвением. Им было совершенно непонятно, почему Рим сосредоточен на своей войне с италиками и не замечает надвигающейся войны с Митридатом.

Главным оппонентом закона о признании гражданских прав Луция Цезаря был Квинт Варий, опасавшийся, что сам станет первой жертвой нового закона. Новые народные трибуны во главе с Марком Плавтием Сильванием напали на него, как волки. Они быстро приняли lex Plautia — и комиссия Вария, до сих пор преследовавшая тех, кто поддерживал идею гражданства для италиков, превратилась в комиссию Плавтия, преследующую тех, кто пытался остановить признание гражданства для италиков. Младшему брату Луция Цезаря, косоглазому Цезарю Страбону, выпал счастливый жребий подготовить первое дело для комиссии Плавтия — по обвинению Квинта Вария Севера Гибрида Сукрона.

Техника Цезаря Страбона была, как всегда, блестящей. Приговор был предрешен задолго до последнего дня суда над Квинтом Варием, особенно потому, что lex Plautia отобрал комиссию у всадников и отдал ее гражданам разных классов из всех тридцати пяти триб. Квинт Варий не стал дожидаться приговора. К великому огорчению своих близких друзей, Луция Марция Филиппа и молодого Гая Флавия Фимбрии, Квинт Варий принял яд. Увы, он выбрал неудачное средство и, прежде чем скончаться, провел в агонии несколько тяжелых дней. Только немногие его друзья пришли на похороны, во время которых Фимбрия поклялся, что отомстит Цезарю Страбону.

— Думаете, я испугался? — вопросил Цезарь Страбон своих братьев, Квинта Лутация Катула Цезаря и Луция Юлия Цезаря, которые не участвовали в похоронной церемонии, но вместе со Скавром задержались на ступенях Сената, чтобы посмотреть на происходящее.

— Попробуй отважиться и принять вызов Геркулеса или Гадеса, — насмешливо глядя на него, заметил Скавр.

— Я скажу вам, на что я отважусь: я выдвину свою кандидатуру в консулы, не побывав сначала квестором, — быстро ответил Цезарь Страбон.

— Но почему тебе захотелось сделать это? — удивился Скавр.

— Чтобы проверить пункт закона.

— Ох уж мне эти адвокаты! — воскликнул Катул Цезарь. — Все вы одинаковы. Вы стали бы проверять и пункт закона, который устанавливает девственность для весталок. Клянусь, вы сделали бы это!

— Полагаю, мы его уже проверили! — рассмеялся Цезарь Страбон.

— Хорошо, — сказал Скавр. — Пойду посмотрю, как там Гай Марий, а потом отправлюсь домой — работать над моей речью. — Он перевел взгляд на Катула Цезаря. — Когда ты отбываешь в Капую?

— Завтра.

— Не делай этого, прошу тебя, Квинт Лутаций! Останься до конца ярмарочного перерыва и послушай мою речь! Возможно, она будет самой важной во всей моей карьере.

— Это уже само по себе о чем-то говорит, — молвил Катул Цезарь, который прибыл из Капуи, чтобы стать свидетелем того, как его брат Луций Цезарь снимает налоги с Трои. — А можно спросить о содержании речи?

— О, разумеется. О нашей подготовке к войне с царем Митридатом Понтийским, — любезно ответил Скавр.

Все Цезари дружно уставились на принцепса Сената.

— Вижу, никто из вас не верит, что она начнется. А она начнется, уверяю вас, друзья мои, — и Скавр направился в дом Гая Мария.

Там он застал Юлию вместе с ее невесткой Аврелией. Обе женщины были так истинно по-римски привлекательны, что он приблизился и поцеловал у них руки — почесть со стороны Скавра необычная.

— Ты плохо себя чувствуешь, Марк Эмилий? — Юлия улыбнулась и бросила взгляд на Аврелию.

— Я очень устал, Юлия, но не настолько, чтобы не воспринимать красоту. — Скавр кивнул в сторону кабинета: — А как себя чувствует сегодня великий человек?

— Гораздо бодрее, благодаря Аврелии, — ответила жена великого человека.

— Да?

— Ему привели компаньона.

— Кто же это?

— Мой сын, Цезарь-младший, — отозвалась Аврелия.

— Твой мальчик?

Юлия рассмеялась, направляясь к дверям кабинета.

— В свои неполные одиннадцать лет он, конечно, еще мальчик. Но во многих других отношениях, Марк Эмилий, Цезарь-младший не уступит и тебе. Гай Марий явно начинает поправляться. Однако он очень скучает. Паралич затрудняет его движения, а для него быть прикованным к постели невыносимо. — Юлия открыла дверь и сказала: — Тут к тебе пришел Марк Эмилий, муж мой.

Марий был простерт на ложе под окном, выходящим в сад внутри перистиля; его неподвижная левая часть была подперта подушками, а ложе повернуто так, чтобы правой стороной он был обращен к комнате. На скамье у его ног сидел, как догадался Скавр, сын Аврелии, которого он раньше никогда не видел.

«Настоящий Цезарь, — подумал Скавр, только что беседовавший с тремя из них. — Высокий, светлый, статный». Когда мальчик поднялся, стало заметно, что он похож также на Аврелию.

— Принцепс Сената, это Гай Юлий, — представила Юлия.

— Сядь, мальчик. — Скавр наклонился, чтобы пожать правую руку Мария. — Ну, как идут дела, Гай Марий?

— Медленно, — ответил Марий, все еще плохо выговаривая слова. — Как видишь, женщины приставили ко мне сторожевого пса. Моего личного Цербера.

— Лучше сказать, сторожевого щенка. — Скавр уселся в кресло.

Цезарь-младший остановился перед ним.

— И в чем состоят твои обязанности, молодой человек? — осведомился принцепс Сената.

— Пока не знаю, — ответил Цезарь-младший без тени стеснительности. — Моя мать привела меня только сегодня.

— Женщины считают, будто я нуждаюсь в ком-то, кто мог бы читать мне, — предположил Марий. — Что ты думаешь об этом, Цезарь-младший?

— Я лучше стал бы говорить с дядей Марием, чем читать ему, — сказал, нисколько не смутившись, Цезарь-младший. — Дядя Марий не пишет книг, но мне всегда хотелось, чтобы он это делал. Я хочу узнать все о германцах.

— Он задает умные вопросы, — сказал Марий и начал барахтаться, стараясь повернуться.

Мальчик сразу же просунул свою руку под правую руку Мария и подтолкнул его достаточно сильно, чтобы тот смог переменить позу. Это было проделано без шума и волнения и показывало большую для столь нежного возраста силу.

— Вот так лучше! — пропыхтел Марий, которому стало удобнее смотреть на лицо Скавра. — С таким сторожевым щенком я начинаю выздоравливать.

Скавр оставался с ними еще час. Его куда больше заинтересовал Цезарь-младший, нежели болезнь Мария. Мальчик не совался вперед, отвечал на поставленные ему вопросы со взрослым достоинством и охотно слушал, когда Марий и Скавр обсуждали вторжение Митридата в Вифинию и Каппадокию.

— Ты хорошо начитан для десятилетнего, Цезарь-младший, — сказал Скавр, вставая, чтобы попрощаться. — Ты случайно не знаешь юношу по имени Марк Туллий Цицерон?

— Только по слухам, принцепс Сената. Говорят, со временем он станет самым лучшим адвокатом, который когда-либо рождался в Риме.

— Может, да, а может быть, и нет, — заметил Скавр, направляясь к двери. — В настоящий момент Марка Цицерона забирают на военную службу. Я зайду к тебе через два-три дня, Гай Марий. Поскольку ты не можешь прийти в Сенат, чтобы послушать мою речь, я опробую ее здесь — на тебе и на Цезаре-младшем.

Скавр направился к себе домой на Палатин, чувствуя себя очень уставшим. Состояние Гая Мария огорчало его куда больше, чем он сам себе признавался. В ближайшие шесть месяцев великий человек не сможет выбраться дальше ложа в своем таблинии.

Может быть, общение с мальчиком — хорошая идея! — подтолкнет его к выздоровлению. Но Скавр сомневался, что его старинный друг-враг когда-нибудь поправится настолько, что сможет посещать собрания в Сенате.

Длинный подъем по лестнице Весталок почти совершенно исчерпал его силы, и Скавр был вынужден остановиться на крутом кливусе Победы и передохнуть перед тем, как пройти последние несколько шагов до дома. Мысли его были полностью заняты теми трудностями, с которыми он столкнется, пытаясь втолковать отцам Сената, сколь неотложны малоазийские дела. Он постучал в дверь, ведущую в дом с улицы, и был встречен не привратником, а своей женой.

«Как она чудесна!» — подумал Скавр, с чистым наслаждением глядя на ее лицо. Все старые неприятности давно угасли, она была истинной женщиной его сердца. «Спасибо тебе за этот подарок, Квинт Цецилий», — подумал он, с любовью вспомнив своего умершего друга Метелла Нумидийского. Ведь именно Метелл Нумидийский отдал ему Цецилию Метеллу Далматику.

Скавр протянул руку, чтобы дотронуться до ее лица, затем наклонил голову и коснулся щекой гладкой молодой кожи. Глаза его закрылись. Он вздохнул.

— Марк Эмилий! — позвала Далматика. Неожиданно приняв на себя всю тяжесть его тела, она чуть пошатнувшись. — Марк Эмилий!

Она обняла его, закричала — и не умолкала, пока не прибежали слуги и не забрали у нее обмякшее тело.

— Что это? Что это? — продолжала спрашивать она.

Наконец слуга ответил ей, поднимаясь с колен от ложа, где лежал Марк Эмилий Скавр, принцепс Сената:

— Он умер, госпожа. Марк Эмилий скончался.

* * *

Почти в тот самый момент, когда весть о кончине Скавра обежала весь город, пришло известие о том, что Секст Юлий Цезарь умер от грудного воспаления во время осады Аскула. Переварив содержание письма, подписанного Гаем Бебием, легатом Секста Цезаря, Помпей Страбон принял решение. Как только пройдут государственные похороны Скавра, он лично отправится в Аскул.

Исключительно редко приходилось Сенату голосовать по поводу выделения государственных средств на похороны, но даже во времена более тяжелые, чем теперь, нельзя было себе представить, чтобы Скавра не удостоили государственных похорон. Весь Рим обожал Марка Эмилия Скавра, и весь Рим собрался отдать ему последние почести. Ничто уже не будет здесь по-прежнему без Марка Эмилия, без его лысины, отражавшей солнце, как зеркало, без его прекрасных зеленых глаз, которых он не спускал с высокородных негодяев, без его остроумия и храбрости. Долго еще римским гражданам будет не хватать этого человека.

Для Марка Туллия Цицерона то обстоятельство, что принцепс Сената Скавр покидал Рим, увитый ветками кипариса, было предзнаменованием: так и он сам, Марк Туллий, умер для всего, что было для него дорого, — для Форума и книг, закона и риторики. Его мать была занята поисками съемщиков для римского дома, ее сундуки были уже уложены — она торопилась вернуться в Арпин. Поэтому, когда наступила пора отъезда, ее уже не было в Риме. Мать не собирала вещей Цицерона, и ему не с кем было проститься. Марк Туллий выскользнул на улицу и позволил подсадить себя в седло лошади, которую отец прислал для него из деревни, поскольку семья не обладала почетным правом на общественную лошадь. Его пожитки были сложены на мула; все, что не поместилось, пришлось бросить. Помпей Страбон не терпел, чтобы его штаб был перегружен багажом. Цицерон знал это благодаря своему новому другу Помпею, с которым часом позже встретился за городом на Латинской дороге.

Погода стояла холодная, ветреная. Сосульки, свисавшие с балконов и веток деревьев, не таяли, когда маленький штаб Помпея Страбона начал свое путешествие на север, как бы погружаясь в самую пасть зимы. Часть армии размещалась на Марсовом поле после участия в триумфе и теперь находилась уже в пути, опередив штаб. Оставшаяся часть шести легионов Помпея Страбона ожидала своего полководца возле города Вейи, неподалеку от Рима. Здесь они остановились на ночь, и Цицерон оказался в одной палатке с другими юношами, прикомандированными к штабу полководца. Это были восемь молодых людей в возрасте от шестнадцати (столько лет было младшему из них, Помпею-младшему) до двадцати трех лет (столько было старшему, Луцию Волумнию). Во время дневного перехода не было ни времени, ни возможности познакомиться с другими контуберналами, и с этим испытанием Цицерону пришлось столкнуться, когда они разбивали лагерь. Юный Марк Туллий не имел никакого понятия ни о том, как ставить палатку, ни о том, что вообще от него требуется.

С несчастным видом он толкался позади, пока Помпей не сунул ему в руки конец веревки и не приказал держать ее, не двигаясь с места.

Вспоминая свой первый вечер в кадетской палатке много лет спустя, Цицерон — с высоты прожитых лет — удивлялся, как ловко и незаметно помогал ему Помпей, без слов давая понять, что Цицерон находится под его покровительством, и не раздражаясь, когда юное светило Форума проявляло физическую неспособность. Сын командующего, без сомнения, был в палатке хозяином — но вовсе не потому, что являлся сыном командующего. Помпей не блистал начитанностью и образованностью, но обладал выдающимся умом и непоколебимой уверенностью в себе; он был прирожденным диктатором, непримиримый к ограничениям, нетерпимый к глупцам. Может быть, поэтому он почувствовал симпатию к Цицерону, который никогда не был глупцом и ненавидел ограничения.

— У тебя неподходящая экипировка, — сказал Помпей-младший своему другу, окинув быстрым взглядом имущество Цицерона, кучей сброшенное с его мула.

— Мне никто не сказал, что надо брать с собой, — стуча зубами, ответил Цицерон, посиневший от холода.

— У тебя что, нет ни матери, ни сестры? Они обычно знают, что следует собрать в дорогу, — сказал Помпей.

— Мать есть, сестры нет. — Марк Туллий все еще не мог справиться с дрожью. — Моя мать меня не любит.

— Штаны у тебя есть? А рукавицы? А двойная шерстяная туника? И толстых носков нет? И шерстяной шапки?

— Только то, что здесь. Я не подумал. Все эти вещи, конечно, есть — дома, в Арпине.

«Способен ли семнадцатилетний мальчишка позаботиться о теплой одежде?» — спрашивал себя Цицерон годы спустя, вспоминая ту радость, которую испытал, когда Помпей попросту заставил каждого юношу из числа соседей по палатке поделиться с Цицероном чем-нибудь из теплых вещей.

— Не скулите, у вас всего достаточно, — сказал Помпей остальным. — Марк Туллий, может быть, в каких-то вопросах и полный идиот, но в других он умнее всех вас, вместе взятых. И он — мой друг. Благодарите судьбу, что у вас есть матери и сестры, которые знают, что дать вам в дорогу. Волумний, тебе не нужны шесть пар носков, ты все равно их не меняешь! Передай-ка эти рукавицы, Тит Помпей. Эбутий — тунику. Фундилий — шапку. Майаний, у тебя так много барахла, что ты можешь дать всего по одной вещи. Я с легкостью поступлю так же.

Армия вступила в горы, преодолевая метель и снежные заносы, и Цицерон, кутаясь в свои теплые одежды, беспомощно тащился вслед за солдатами. Он с ужасом думал о том, что может случиться, если они наткнутся на врага. Что ему тогда делать?

Столкновение оказалось случайным и неожиданным. Они только что перешли замерзшую реку возле Фульгинии, когда армия Помпея Страбона встретилась с четырьмя разношерстными легионами пиценов, проходившими через горы из Южного Пицена — очевидно, с намерением устроить волнения в Этрурии. Столкновение окончилось их разгромом. Цицерон не принимал в битве личного участия, потому что тащился в хвосте вместе с обозом. Молодой Помпей решил, что Марк Туллий должен присматривать за объемистым багажом контуберналов. Подобное поручение, как было ясно Цицерону, освобождало Помпея от заботы о благополучии приятеля, когда они шли по вражеской территории.

— Чудесно! — воскликнул Помпей в тот вечер, чистя свой меч в палатке. — Мы перебили их. Когда они решили сдаться, мой отец только рассмеялся. Так что мы загнали их в горы, отрезав от обоза, вот так. И если они не умрут от холода, то скоро их прикончит голод. — Он поднес лезвие к лампе, чтобы убедиться, что оно начищено до блеска.

— А мы не могли бы взять их в качестве пленных? — спросил Цицерон.

— При таком главнокомандующем, как мой отец? — Помпей засмеялся. — Он не считает нужным оставлять врагов в живых.

Набравшись смелости, Цицерон продолжал настаивать:

— Но ведь это же италики, а не внешние захватчики. Разве они не могут понадобиться для наших легионов, когда эта война закончится?

Помпей задумался:

— Да, согласен, они могли бы пригодиться. Но сейчас слишком поздно беспокоиться об их судьбе! Италики ужасно взбесили моего отца, а если он разозлится, то не дает пощады никому. — Голубые глаза Помпея-младшего уставились прямо в карие глаза Цицерона. — И я буду таким же.

Прошли месяцы, прежде чем Цицерону перестали сниться эти пиценские батраки, брошенные замерзать в снегу или копающиеся под дубами в поисках желудей — никакой другой пищи не могли предоставить им горы. То была еще одна кошмарная сторона войны, и, увидев ее, нельзя было не возненавидеть войну.

К тому времени, когда Помпей Страбон достиг Адриатики, Цицерон научился быть полезным и даже дорос до ношения кольчуги и меча. В палатке контуберналов он вел хозяйство, готовил и делал уборку, а в шатре командующего взял под свой контроль все работы, требующие грамотности. Пиценским писцам и секретарям Помпея Страбона они оказались явно не по плечу — то были донесения Сенату, письма в Сенат, доклады о битвах и стычках. Внимательно прочитав первое произведение Цицерона — письмо к городскому претору Азелиону, Помпей Страбон взглянул на тощего парнишку своими жутко неопределенными глазами, которые словно хотели высказать что-то невыразимое.

— Неплохо, Марк Туллий. Может, и есть какой-то резон в том, что мой сын привязался к тебе. Не понимаю, как это выходит, но он всегда оказывается прав, знаешь ли. Поэтому я и позволил ему поступить по-своему.

— Благодарю тебя, Гней Помпей.

Командующий провел рукой в воздухе, обозначив заваленный свитками письменный стол.

— Глянь, что ты сможешь с этим поделать, мальчик.

Наконец они остановились на отдых в нескольких милях от Аскула. С момента смерти Секста Цезаря армия все еще располагалась возле этого города. Помпей Страбон решил встать в некотором отдалении.

Время от времени командующий и его сын устраивали вылазки, беря с собой войска в количестве, которое они считали необходимым, и отсутствовали в течение нескольких дней. В таких случаях командующий оставлял в лагере своего младшего брата, Секста Помпея, а Цицерон наблюдал за текущей перепиской. Эти периоды относительной свободы могли бы доставлять ему истинную радость, но получалось наоборот. Рядом не было молодого Помпея, чтобы защитить гражданского недотепу, а Секст Помпей ни во что не ставил нескладного юношу и мог даже оскорбить его — ударить по уху, дать пинка под зад, подставить ногу, когда тот пробегал мимо.

Пока земля была еще твердой от мороза и весенняя оттепель только намечалась, полководец и его сын с небольшими силами отправились на побережье, чтобы разведать перемещения неприятельских войск. На следующий день, вскоре после рассвета, когда Цицерон стоял возле командного шатра и потирал задницу, группа марсийских всадников непринужденно въехала в лагерь, как будто в свой собственный. Марсы вели себя так спокойно и уверенно, что никто из римлян даже не схватился за оружие. Единственным, кто отреагировал на появление италиков, был брат Помпея Страбона Секст, который выступил вперед и поднял руку в приветствии, когда группа остановилась возле командного шатра.

— Публий Веттий Скатон, марс, — представился предводитель, спрыгивая с лошади.

— Секст Помпей, брат командующего, временно исполняю его обязанности в его отсутствие.

Лицо Скатона вытянулось.

— Жаль. Я приехал, чтобы встретиться с Гнеем Помпеем.

— Он должен скоро вернуться. Вы согласны подождать?

— Сколько?

— От трех до шести дней, — сказал Секст Помпей.

— Можно накормить моих людей и коней?

— Конечно.

Выполнять эту задачу пришлось Цицерону, единственному контуберналу, оставшемуся в лагере. К его большому удивлению, те же самые люди, которые загнали пиценов в горы умирать от голода и холода, проявили немалое гостеприимство по отношению к врагам, когда те явились к ним вот так запросто. Это невероятное гостеприимство было свойственно в римском лагере всем, начиная с Секста Помпея и кончая последним нестроевиком. «Мне никак не постичь этот феномен, именуемый войной», — думал Цицерон, наблюдая за Секстом Помпеем и Скатоном, разгуливающими вместе с видом глубочайшей привязанности или выезжающими совместно поохотиться на диких свиней, которых зима заставила приблизиться к самому лагерю в поисках пищи. И когда Помпей Страбон вернулся из разведывательной экспедиции, он кинулся на шею Скатону так, будто Скатон был его наилучшим другом.

Начался большой пир. Должно быть, думал удивленный Цицерон, Помпеи в своих твердынях посреди огромных поместий в Северном Пицене именно так себя и ведут: огромные кабаны на вертелах, блюда, полные еды, хозяева и гости — на лавках за столами, а не на ложах. Слуги бегали, разнося больше вина, чем воды. Римлянину — выходцу из латинских земель (такому, как Цицерон) сцена, имевшая место в шатре командующего, представлялась варварской. Вовсе не так устраивали пиры люди из Арпина, даже Гай Марий. Разумеется, Цицерону не приходило в голову, что в военном лагере, закатывая пир на сто человек, невозможно заботиться о ложах и деликатесах.

— Вряд ли ты скоро войдешь в Аскул, — сомневался Скатон.

Помпей Страбон ответил не сразу — он был слишком занят куском поджаристой свиной кожицы. Наконец он покончил с ней, вытер руки о тунику и усмехнулся.

— Не имеет значения, сколько времени на это потребуется, — сказал он, — рано или поздно Аскул падет. И я сделаю так, что жителям этого города никогда больше не захочется поднимать руку на римского претора.

— Это была крупная провокация, — охотно согласился Скатон.

— Крупная или мелкая, для меня здесь нет большой разницы, — заявил Помпей Страбон. — Я слышал, Видацилий вошел туда. Аскуланцам придется кормить больше едоков.

— В Аскуле нет едоков из войск Видацилия, — возразил Скатон.

— О! — Помпей Страбон поднял лицо, измазанное свиным жиром.

— Видацилий, как мы предполагаем, сошел с ума, — заявил Скатон. Италик ел куда более аккуратно, чем хозяин шатра.

Предчувствуя интересную историю, весь шатер умолк и приготовился слушать.

— Он появился перед Аскулом с двадцатитысячным войском незадолго до смерти Секста Юлия, — продолжал Скатон. — Очевидно, с намерением действовать совместно с осажденными. Его идея состояла в том, что, как только он атакует Секста Юлия, аскуланцы сделают вылазку и нападут на римлян с тыла. Хороший план. Он мог бы сработать. Но когда Видацилий пошел в атаку, аскуланцы не предприняли ничего. Секст Юлий разомкнул свой строй и попросту пропустил Видацилия. Аскуланцам не оставалось ничего другого, как открыть ворота и позволить Видацилию войти.

— Я не думал, что Секст Юлий был так искусен в военном деле, — сказал Помпей Страбон.

— Это могла быть и случайность, — пожал плечами Скатон. — Но я в этом сомневаюсь.

— Полагаю, что аскуланцы не слишком обрадовались перспективе кормить еще двадцать тысяч человек?

— Они на месте не могли стоять от бешенства! — ухмыльнулся Скатон. — Видацилия встретили не с распростертыми объятиями, а с недобрыми мыслями. Тогда Видацилий отправился на Форум, взошел на трибуну и высказал городу, что он думает о людях, которые не выполняют приказов. Если бы они подчинились его требованию, то армия Секста Юлия Цезаря была бы уже мертва. И очень возможно, что так оно и было бы. Но аскуланцы оказались не готовы признать его правоту. Главный магистрат спросил Видацилия, понимает ли он, что в городе слишком мало продовольствия и того, что он привез с собой, не хватит, чтобы прокормить его армию?

— Я рад узнать, что между различными группировками моего врага отсутствует согласие, — заметил Помпей Страбон.

— Я рассказываю тебе все это для того, чтобы показать, насколько сильна решимость Аскула держаться, — пояснил Скатон, не повышая голоса. — Ты обязательно услышишь об этом, и я хотел бы, чтобы ты узнал, как все было на самом деле.

— Так что произошло? Схватка на Форуме?

— Точно. Видацилий, как вскоре стало ясно, сошел с ума. Он назвал горожан тайными союзниками римлян и приказал своим солдатам перебить многих из них. Тогда аскуланцы взялись за оружие и отплатили тем же. К счастью, большинство людей Видацилия поняли, что их командир нездоров, и покинули Форум. Когда опустилась темнота, ворота открылись и примерно девятнадцать человек выскользнули из города. Они пробрались мимо римских войск — Секст Юлий умер, и его люди были больше заняты траурной церемонией, нежели несением караульной службы.

— Хм! — фыркнул Помпей Страбон. — Ну, продолжай!

— Видацилий захватил Форум. Он привез с собой много продовольствия и повелел устроить грандиозный пир. Примерно семьсот или восемьсот человек остались с ним и помогли ему справиться с едой. Видацилий сложил также большой погребальный костер. Когда пир был в разгаре, он выпил чашу с ядом, взобрался на костер и поджег его. Пока его люди пьянствовали, он горел! Они сами рассказали мне, что это было отвратительное зрелище.

— Сумасшедший, как галльский охотник за головами, — подытожил Помпей Страбон.

— Точно, — согласился Скатон.

— Значит, город будет сражаться.

— Он будет сражаться, пока не умрет последний аскуланец.

— Одно я могу обещать тебе, Публий Веттий: если хотя бы несколько аскуланцев останутся в живых, когда я возьму Аскул, они пожалеют, что не умерли раньше, — произнес Помпей Страбон. Он отбросил кость, которую обгладывал, и снова вытер руки о тунику. — Знаешь ли ты, как они называют меня? — спросил он вежливо.

— Пожалуй, нет.

— Carnifex. Мясник. Я смогу гордиться этим прозвищем, Публий Веттий, — сказал Помпей Страбон. — За свою жизнь я получил больше прозвищ, чем мне полагалось бы. Ну, Страбон — это понятно само собой. Но когда я был чуть старше, чем мой сын теперь, я служил в качестве контубернала с Луцием Цинной, Публием Лупом, с моим двоюродным братом Луцием Луцилием и моим хорошим другом Гнеем Октавием Рузоном. Мы были в той ужасной экспедиции против германцев в Норик. И я не очень нравился моим коллегам. Всем, кроме Гнея Октавия Рузона, должен добавить. Если бы я ему не нравился, он не был бы сегодня одним из моих старших легатов! Так вот, кадеты добавили к прозвищу Страбон еще одно: Меноэс. Мы посетили мой дом по пути в Норик, и они заметили, что повар моей матери был косоглазым. Его звали Меноэс. И этот остряк, ублюдок Луцилий — ну никакого уважения к семье, ведь моя мать была его теткой! — назвал меня Гнеем Помпеем Страбоном Меноэсом, подразумевая, что моим отцом был этот повар. — Помпей издал долгий вздох. — Я носил это прозвище несколько лет. Но теперь меня называют Гней Помпей Страбон Карнифекс. Это звучит получше, чем Меноэс: Страбон Мясник.

Выражение лица у Скатона было скорее скучающим, чем испуганным.

— Что толку в прозвищах, — возразил он. — Меня вот назвали Скатоном не потому, что я родился у истоков красивого и говорливого ручья. Они имели в виду, что я люблю разглагольствовать.

Помпей Страбон улыбнулся и тут же посерьезнел:

— Так что же привело тебя ко мне, Публий Веттий Говорун?

— Мы бы хотели договориться.

— Устал воевать?

— Честно говоря, да. Если потребуется, я, конечно, буду продолжать сражаться, — однако лично я думаю, что с независимой Италией покончено. Если бы Рим был иноземным врагом, я не пришел бы сюда. Но я — марс, италик, а римляне живут в Италии так же давно, как и марсы. Я думаю, Гней Помпей, для обеих сторон настало время спасти от этой заварухи все, что еще только возможно. Lex Julia de civitate Latinis et sociis danda предусматривает большую дифференциацию в предоставлении гражданских прав. Хотя этот закон не распространяется на тех, кто боролся против Рима с оружием в руках, я отметил, что нет причин, мешающих мне, согласно lex Plautia Papizia, обратиться за римским гражданством, если я прекращу враждебные действия и лично явлюсь к претору в Риме. То же самое относится и к моим людям.

— О чем же вы хотите договориться, Публий Веттий?

— Нам нужен свободный проход через римские линии как здесь, так и возле Аскула. Между Аскулом и Интерокреей мы разоружимся и побросаем наши доспехи и оружие в Авент. Мне необходим безопасный проход от Интерокреи до Рима и преторского трибунала — для меня и моих людей. Я также прошу тебя дать письмо к претору — как подтверждение моего рассказа и одобрение предоставления гражданства мне и всем, кто придет со мной.

Наступило молчание. Глядя из дальнего угла, Цицерон и Помпей-младший переводили взгляд с одного лица на другое.

— Мой отец не согласится, — прошептал Помпей.

— Почему?