Битва за Рим Маккалоу Колин

На следующий день Помпей Страбон выстроил свою армию и пригласил нового полководца проинспектировать ее.

— Здесь только четыре легиона — мои собственные люди, — говорил он, сопровождая Помпея Руфа, когда они шли вдоль строя. — Остальные шесть находятся на своих местах, хандрят или бездельничают. Один в Камерине, один в Фане Фортуны, один в Анконе, один в Игувии, один в Арретии и один в Цингуле. Тебе придется довольно много путешествовать, пока ты будешь их увольнять. Видимо, не удастся свести их вместе в одном пункте только для того, чтобы предъявить твои бумаги.

— Путешествие меня не беспокоит, — ответил Помпей Руф, который почувствовал себя немного лучше. Возможно, его слуга был прав, и предзнаменование вовсе не означало его смерти.

Этой ночью Помпей Страбон давал небольшой пир в своем теплом и удобном доме. На нем присутствовали его очень привлекательный юный сын с некоторыми другими юношами, легаты Луций Юний Брут Дамассип и Луций Геллий Попликола, а также четыре военных трибуна.

— Я рад, что уже больше не консул и не обязан терпеть этих мужланов, — говорил Помпей Страбон, имея в виду вновь избранных военных трибунов. — Я слышал, как они отказались идти на Рим вместе с Луцием Корнелием. Безмозглые дубы! Раздулись от сознания своей важности!

— Ты действительно одобряешь поход на Рим? — немного недоверчиво спросил Помпей Руф.

— Действительно. А что еще оставалось делать Луцию Корнелию?

— Согласиться с решением народа.

— Незаконно сбросив с себя консульские полномочия? В данной ситуации вовсе не Луций Корнелий действовал нелегально, а плебейское собрание и это вероломное дерьмо Сульпиций. А также Гай Марий, жадный старый ворчун. Он уже стал историей, но ему не хватает здравого смысла, чтобы понять это. Почему-то ему позволялось действовать незаконно. И никто не говорил ни слова против, пока бедный Луций Корнелий отстаивал наши законы, отбиваясь от ударов со всех сторон!

— Народ никогда не любил Луция Корнелия и уж тем более не любит его теперь.

— Разве это беспокоит Луция Корнелия?

— Думаю, нет. А должно было бы беспокоить!

— Ерунда! Не падай духом, Квинт Помпей! Для тебя уже все позади. Когда они найдут Мария, Сульпиция и всех остальных, тебе не придется нести ответственность за их казнь. Налей еще вина.

На следующее утро младший консул решил объехать лагерь, чтобы поближе познакомиться с его расположением. Такое предложение исходило от Помпея Страбона, который, однако, воздержался от того, чтобы составить ему компанию.

— Будет лучше, если люди увидят, что ты делаешь это по собственной инициативе, — пояснил он свой отказ.

Все еще озадаченный поведением родственника, Помпей Руф разгуливал повсюду, очень дружелюбно приветствуемый каждым встречным — от центуриона до рядового. Мнением младшего консула интересовались по любому поводу, чем он был весьма польщен. Однако Помпей Руф оказался достаточно разумным, чтобы держать свои наиболее опасные мысли при себе, по крайней мере до тех пор, пока не уедет Помпей Страбон и командование не перейдет к Помпею Руфу не на словах, а фактически. Руф был поражен полным отсутствием гигиены и вопиющим антисанитарным состоянием лагеря. Помойные ямы и отхожие места были переполнены и находились слишком близко от тех мест, откуда люди брали питьевую воду. «Как это типично, — думал Помпей Руф. — Когда эти равнинные жители решают, что место достаточно ими загажено, то просто встают и переходят на новое».

Когда младший консул увидел большую группу солдат, идущих ему навстречу, то не испытал ни страха, ни дурного предчувствия, поскольку все они улыбались и, казалось, были страшно рады встрече. Помпей Руф даже воспрял духом. Возможно, ему удастся растолковать им свои соображения о лагерной гигиене. Поэтому когда они приблизились вплотную, он дружелюбно улыбнулся — и едва почувствовал, как лезвие первого меча рассекло его одежду, вонзилось между двумя ребрами и застряло там. Посыпались удары, быстрые и многочисленные. Помпей Руф не успел и крикнуть — он даже не успел вспомнить о мышах и изъеденных ими сандалиях. Он был мертв прежде, чем упал на землю. А его убийцы тотчас исчезли.

— Что за скверное дело! — обратился Помпей Страбон к своему сыну, поднимаясь с колен. — Мертв как камень, бедняга. Его ударили не меньше тридцати раз. Да, все мы смертны. Но хорошая чистая смерть от меча должна настигать именно хорошего человека.

— Но кто? — спросил один из юношей, поскольку Помпей-младший ничего не ответил.

— Очевидно, солдаты, — ответил Помпей Страбон. — Думаю, они не желали смены полководца. Я что-то слышал об этом от Дамасиппа, но не воспринял всерьез.

— Что ты будешь делать, отец? — спросил наконец Помпей-младший.

— Отправлю его обратно в Рим.

— Но это же незаконно! Убитых на войне полагается хоронить на месте.

— Война окончена, а убитый является консулом, — терпеливо объяснил отец. — Полагаю, Сенату хотелось бы увидеть его тело. Сын мой, займись приготовлениями, а Дамасипп будет эскортировать тело.

Все было проделано с максимальной быстротой. Помпей Страбон послал курьера на общее собрание Сената, а затем доставил тело Квинта Помпея Руфа в Гостилиеву курию. Никакие объяснения не предусматривались, кроме тех, которые Дамассип должен был передать лично. Таким образом, все свелось только к сообщению о том, что армия Помпея Страбона не пожелала иметь другого командира. Сенату было вручено послание. Гней Помпей Страбон скромно спрашивал: его преемник мертв — должен ли он, Помпей Страбон, понимать это так, что сохраняет свое командование на севере?

Сулла, уединившись, читал письмо, присланное ему лично от Помпея Страбона:

Ну, Луций Корнелий, не правда ли, печальное дело? Боюсь, никто из моей армии не скажет, кто именно сделал это. А я не могу наказывать четыре славных легиона за то, что совершили тридцать или сорок человек. Мои центурионы сбиты с толку. Остается еще мой сын, который находится в прекрасных отношениях с рядовыми, а потому лучше всех бывает осведомлен о происходящем. Но в целом это, безусловно, моя вина. Я раньше и не представлял себе, насколько сильно любят меня мои люди. Кроме того, Квинт Помпей был пиценом. Я не думал, что они хоть немного его знали.

В любом случае я надеюсь, что Сенат во всем разберется и сохранит за мной верховное командование на севере. Если мои люди не одобрили пицена, они тем более не одобрят никого чужого, не так ли? Мы, северяне, немного грубы.

Я хотел бы пожелать тебе успеха во всех твоих делах, Луций Корнелий. Ты блестяще пользуешься испытанными методами, но делаешь это крайне своеобразно. У тебя есть чему поучиться. Знай: ты можешь рассчитывать на мою полную поддержку, и не стесняйся давать мне знать, чем еще я могу быть тебе полезен.

Сулла засмеялся и сжег письмо, содержавшее одно из немногих ободряющих известий, которые он получил за последнее время. То, что Рим не будет обрадован новым законодательством, Сулла знал наверняка; особенно это касалось плебейского собрания, в которое недавно были избраны десять новых членов. Каждый из них был противником Суллы и поддерживал Сульпиция; среди них были Гай Милоний, Гай Папирий Карбон Арвина, Публий Магий, Марк Вергилий, Марк Марий Гратидиан (усыновленный племянник Гая Мария) и ни кто иной, как Квинт Серторий. Когда Сулла узнал, что Серторий выставил свою кандидатуру, то послал предостеречь его, чтобы тот не делал этого, если желает себе добра. Но Серторий решил проигнорировать предупреждение, спокойно заявив, что в нынешние времена для государства уже не имеет особого значения, кто будет избран народным трибуном.

Получив этот тревожный сигнал, Сулла понял, что должен обеспечить избрание крайне консервативных курульных магистратов — обоих консулов и шести преторов, — которые должны будут стать горячими сторонниками законов Корнелия. С квесторами трудностей не возникало. Все они были или восстановленными в правах сенаторами, или молодыми людьми из сенаторских фамилий, так что на них можно было положиться: они в любом случае поддержат власть Сената. Кстати, среди них оказался и Луций Лициний Лукулл, фактически второй по рангу человек в команде Суллы.

Разумеется, одним из кандидатов в консулы должен был стать собственный племянник Суллы Луций Ноний, который до этого два года был претором. Ноний не пойдет против дяди, если будет избран. К сожалению, он был ничем не примечательным человеком, а потому не мог рассчитывать на восторги избирателей. Его выдвижение в кандидаты произошло благодаря матери — сестре Луция Корнелия Суллы, о которой сам Сулла почти забыл. Его сестра Корнелия время от времени приезжала в Рим, однако Сулла никогда не испытывал желания повидаться с ней. Теперь все изменилось. Счастливая Далматика ни минуты не сидела на месте. Она торопилась сделать для Суллы все, что должна делать гостеприимная и терпеливая жена выдающегося политика. Именно Далматика окружала вниманием его сестру и унылого Луция Нония, надеясь, что тот вскоре сделается консулом.

Два других кандидата в консулы были более привлекательны. Бывший легат Помпея Страбона, Гней Октавий Рузон, определенно был сторонником Суллы. Кроме того, у него, вероятно, имелись указания от Помпея Сервилия Ватии — этот Сервилий происходил из плебейской семьи, но то была прекрасная, старинная плебейская семья. О нем хорошо отзывались представители первого класса. К тому же он имел внушительный список военных заслуг, что высоко ценилось избирателями.

Имелся и еще один кандидат, и он-то беспокоил Суллу больше всего. Особенно потому, что был выдвинут именно первым классом и слыл рьяным поборником сенаторских привилегий и прерогатив всадников. Его звали Луций Корнелий Цинна. Он был патрицием из одного рода с Суллой; его супруга носила имя Анния; он имел блестящий послужной список и был хорошо известен как оратор и адвокат. Но Сулла знал, что Цинна определенным образом связан с Гаем Марием. Вероятно даже, что Марий просто-напросто купил его. Как и у многих других сенаторов, несколько месяцев назад финансовое положение Цинны было весьма шатким. Однако когда сенаторов одного за другим начали изгонять за долги, у Цинны вдруг обнаружился очень пухлый кошелек. «Да, конечно, куплен», — мрачно думал Сулла. Как все-таки умен Гай Марий! Разумеется, все было сделано через Гая Мария-младшего — как и в случае убийства консула Катона. В прежние времена Сулла усомнился бы в том, что Цинну можно купить. Корнелий Цинна не производил подобного впечатления — и это была одна из причин, по которой избиратели из первого класса выдвинули именно его. Но теперь, когда времена настали тяжелые и всеобщий развал прямо на глазах принимал угрожающие размеры, многие из высокопринципиальных людей стали позволять себе быть купленными. Особенно если такой высокопринципиальный человек полагал, что изменение его статуса не поведет к изменению его принципов.

Да, Суллу беспокоили куриатные выборы. И, как будто одной заботы мало, армии надоело оккупировать Рим. Сулла, разумеется, знал об этом. Солдаты хотели идти на Восток — воевать против Митридата. Они не понимали, почему их полководец так засиделся в Риме. Начало также ощущаться возрастающее сопротивление населения дальнейшему пребыванию легионов в городе — и не столько потому, что сократилось количество продуктов, свободных постелей и незанятых женщин, сколько потому, что те, кто никогда не мирился с присутствием солдат, теперь осмеливались мстить. Например, кто-то упорно выливал содержимое ночных горшков из окон на злополучные солдатские головы.

Имей Сулла твердое желание дать взятку, он мог бы добиться успеха на куриатных выборах, поскольку обстановка была подходящей — кругом все жаждали обильного взяточничества. Но ни для кого и ни для чего Сулла не согласился бы пожертвовать частью своих и без того скромных запасов золота. Помпею Страбону позволили оплачивать собственные легионы; Гаю Марию заявили, что он волен делать то же самое; но Луций Корнелий Сулла неукоснительно считал, что оплачивать счета — это обязанность Рима. Если бы Помпей Руф был еще жив, Сулла мог бы позаимствовать деньги у этого богатого пицена. Однако он не подумал об этом прежде, чем послал младшего консула на смерть.

«Мои планы превосходны, но их исполнение весьма опасно, — думал Сулла. — Этот жалкий город переполнен людьми, у которых имеется собственное мнение, и все они намерены добиваться своего. Почему же никто из них не видит, насколько разумны и правильны мои намерения? Боги, как же мне заполучить достаточно власти, чтобы мои планы никто не нарушил? Человек с идеалами и принципами — вот истинная причина гибели мира!»

Ближе к концу декабря Сулла отослал свою армию обратно в Капую под командованием особо доверенного Лукулла — теперь уже официального квестора Суллы. Этим поступком Сулла отбросил предосторожности и слепо вложил свой успех на предстоящих выборах в руки Фортуны.

Сулла был уверен, что верно оценивает силу сопротивления ему в каждом из слоев римского общества. Однако истина заключалась в том, что старший консул все же не улавливал, как много людей и насколько сильно его ненавидят. Никто не говорил ему ни слова, никто не посматривал на него искоса — весь Рим словно затаился. Рим отнюдь не собирался забывать и прощать. Рим будет помнить и вторжение армии Суллы, и то, что эта армия поставила верность своему командующему на первое место, а верность Риму — только на второе.

Чувство острой обиды переполняло представителей высших слоев и пронизывало все общество вплоть до самых низов. Даже те, кто в принципе соглашался и с Суллой, и с идеей верховенства Сената, — такие, как братья Цезари и братья Сципионы Назики, — даже они отчаянно желали, чтобы Сулла нашел какой-нибудь другой путь разрешения сенатской проблемы. Что угодно, только не привлечение армии! А в головах представителей других классов, начиная со второго и ниже, незаживающей раной кровила мысль о том, что во время пребывания у власти консула Луция Корнелия Суллы народные трибуны были приговорены к смерти и что старый, израненный в боях за родину Гай Марий лишен дома, семьи, положения и тоже приговорен к смерти.

Все эти намеки на мучительное неудовлетворение существующим положением сразу прояснились после того, как были проведены выборы. Гней Октавий Рузон был избран старшим консулом, а Луций Корнелий Цинна — младшим. Преторами стали еще более независимые люди, и среди них не нашлось ни одного, на кого Сулла мог бы положиться.

Но больше всего встревожили Суллу выборы военных трибунов на всенародном собрании. Все избранные здесь, как на подбор, оказались неприятными для Суллы людьми с неуживчивыми волчьими характерами — Гай Флавий Фимбрия, Публий Анний и Гай Марций Цензорин. «Они вполне созрели для самочинной расправы над своими командующими, — думал о них Сулла. — Попробовал бы какой-нибудь полководец, имея в своих легионах подобных типов, организовать поход на Рим! Да они прикончили бы его без малейших сомнений. Они поступили бы так же, как Марий-младший поступил с консулом Катоном. Я очень рад, что мое консульство завершено и мне не придется терпеть их в своих войсках. Самый последний из них — это потенциальный Сатурнин».

* * *

Несмотря на обескураживающие результаты выборов, Сулла не выглядел несчастным. Старый год подходил к концу. Если не помешает что-нибудь еще, то у агентов Суллы в провинциях Азия, Вифиния и Греция будет время известить его о том, что там на самом деле происходит. Его главные заботы ныне связаны с Грецией; очередь Малой Азии наступит позднее. У Суллы не было войск, чтобы пытаться производить какие-то обходные маневры. Необходимо было ударить в лоб, чтобы разбить Митридата и изгнать его из Греции и Македонии. Тем более что понтийцам, вторгнувшимся в Македонию, не все удавалось. Гай Сентий и Квинт Бруттий Сурра лишний раз доказали, что величина армии — не главное, особенно когда противниками являются римляне. Они творили чудеса со своими небольшими армиями, но скоро их силы могли иссякнуть.

Главной целью Суллы теперь стала отправка своих войск из Италии на войну с Митридатом. Только разгромив понтийского владыку и захватив на Востоке богатую добычу, Сулла мог рассчитывать на репутацию более блестящую, чем у Гая Мария. Лишь привезя домой золото Митридата, ему удастся вывести Рим из финансового кризиса. И только при условии, если он сделает все это, Рим, может быть, простит ему тот злополучный поход. Тогда, вероятно, и плебс перестанет злиться на него за превращение своего любимого собрания в место, более подходящее для игры в кости и битья баклуш.

В свой последний консульский день Сулла созвал Сенат на специальное собрание и выступил на нем с предельной искренностью; он безоговорочно верил в себя и свои новые меры.

— Если бы не я, отцы Сената, вас бы уже не существовало. Я полностью убежден в том, что каждое мое слово — чистая правда. Если бы законы Публия Сульпиция Руфа продолжали действовать, то плебс — подчеркиваю: не римский народ, а именно плебс — управлял бы теперь Римом совершенно бесконтрольно. А Сенат оказался бы еще одним исчезающим реликтом, укомплектованным настолько слабо, что был бы не в состоянии собрать кворум. Мы не могли бы принимать никаких решений, не могли бы заниматься тем, что всегда считалось исключительной прерогативой Сената. Поэтому прежде чем плакать и причитать о судьбе плебса и народа, прежде чем погрязнуть в жалости к плебсу — жалости, которой он не заслуживает, — представьте себе лучше, чем бы сейчас было это высочайшее собрание, если бы не я.

— Сюда, сюда! — закричал Катул Цезарь, заметив появление своего сына. Он был очень доволен тем, что его сын, один из новых, очень молодых сенаторов, освободился от воинских обязанностей, окончательно вернулся домой и теперь заседает в Сенате. Сейчас он беспокоился о том, чтобы Катул-младший не пропустил того момента, когда Сулла проявит себя в качестве выдающегося консула.

— Не забывайте также о том, — продолжал Сулла, — что если вы желаете и впредь сохранять за собой право направлять действия Римского Сената, то вам надлежит придерживаться моих законов. Прежде чем вы начнете обдумывать любые изменения, подумайте о Риме! Во имя Рима необходим мир в Италии. Во имя Рима нам предстоит приложить колоссальные усилия, чтобы избавиться от наших финансовых затруднений и вернуть город к процветанию. Мы не можем позволить себе роскошь содержать таких народных трибунов, которые окажутся опустошительнее эпидемии. Храните установленное мною и существующее ныне положение вещей! Только тогда Рим выздоровеет. Мы не можем и дальше терпеть идиотизм Сатурнинов и Сульпициев!

Сулла пристально посмотрел на вновь избранных консулов.

— Завтра, Гней Октавий и Луций Цинна, вы унаследуете мою должность и должность моего покойного коллеги Квинта Помпея. Гней Октавий, даешь ли ты торжественное обещание поддерживать мои законы?

— Даю, Луций Корнелий, — ответил без колебания Октавий. — Ты можешь положиться на мое слово.

— Луций Корнелий из ветви, называемой Цинна, даешь ли ты мне слово поддерживать мои законы?

Цинна пристально и бесстрашно посмотрел на Суллу.

— Это зависит от многого, Луций Корнелий из ветви, называемой Сулла. Я буду поддерживать твои законы, если они подтвердят свою пригодность. В данный момент я не вполне уверен, что они на это способны. Предложенная тобою государственная структура является невероятно древней и очевидно неуклюжей. Кроме того, все гражданские права большинства нашего римского общества были тобою аннулированы — я не могу подобрать другого слова. Мне очень жаль, что я разочаровал тебя, но, поскольку дело обстоит именно таким образом, я вынужден воздержаться от обещания.

Лицо Суллы исказилось в злой гримасе, и перед Сенатом на мгновение обнажился зверь, который жил внутри Луция Корнелия Суллы, — зверь, готовый впиться в добычу острыми когтями. И подобно другим, кто когда-либо видел этого зверя, сенаторы уже никогда не забывали увиденного. Годы спустя они приходили в ужас, вспоминая это мгновение, и трепетали в ожидании расплаты.

Прежде чем Сулла открыл рот, чтобы ответить, вмешался великий понтифик Сцевола.

— Луций Цинна, умоляю тебя, дай консулу обещание! — вскричал он, поскольку вспомнил, что после того, как сам он впервые узрел этого живущего в Сулле зверя, и состоялся знаменитый поход на Рим.

— Если ты намерен придерживаться такой позиции, Цинна, — раздался голос Антония Оратора, — я советую тебе беречь спину! Наш консул Луций Катон отказался сделать это, и он мертв.

По сенату прокатился приглушенный гул голосов. Новые сенаторы переговаривались со старыми. Они были испуганы и негодовали на Цинну. Ох, почему же этот новый консул не оставил все свои позы и амбиции за стенами Сената? Разве им всем не ясно, как отчаянно нуждается Рим в мире и стабильности?

— Тихо! — сказал Сулла — только один раз, да и то негромко.

Но как только он метнул на сенаторов свой знаменитый взгляд, тишина воцарилась немедленно.

— Могу я сказать, старший консул? — спросил Катул Цезарь.

Он вспомнил, что после того, как сам он последний раз видел подобный взгляд Суллы, последовало отступление из Тридента.

— Говори, Квинт Лутаций.

— Прежде всего, я хотел бы кое-что прояснить относительно Луция Цинны, — холодно сказал Катул Цезарь. — Думаю, он дурно воспитан. Я сожалею о его избрании на эту должность, поскольку не верю, что он способен быть достойным ее. Луций Цинна может иметь внушительный послужной список военного, но его политические способности, его управленческие идеи ничтожны. Когда он был городским претором, то не предпринял ни одну из тех мер, которые следовало бы предпринять. Пока оба консула находились на полях боевых действий, Луций Цинна даже не попытался избавить город от ужасных экономических потерь — а ведь власти Рима фактически поручили ему это. Если бы он тогда выполнил свой долг, Рим не оказался бы сейчас в столь ужасном положении. И что же? Урок не усвоен! Сегодня мы имеем Луция Цинну, новоизбранного консула, отказывающегося дать обещание наиболее разумному и способному человеку, который попросил его об этом в истинном духе Сената.

— Ты не сказал ни единого слова, которое бы изменило мою точку зрения. Квинт Лутаций Сервилий, — грубо ответил Цинна, называя Катула Цезаря словом, одно из значений которого было «раболепный».

— Знаю, — отозвался Катул Цезарь надменно, — более того, я твердо убежден, что ни один из нас не сможет сказать ничего, что повлияло бы на твою точку зрения. Твой разум закрыт для любых доводов. Так же как и твой кошелек, в котором прячутся деньги Гая Мария, полученные тобой за то, чтобы ты обелил репутацию его сына-убийцы!

Цинна покраснел. Он ненавидел эту свою особенность — она выдавала его, — но ничего не мог с собой поделать.

— В любом случае существует только один способ, каким мы, отцы Сената, сможем убедить Луция Цинну поддерживать те меры нашего старшего консула, которые он предпринял с такой заботливостью, — вновь заговорил Катул Цезарь. — Я предлагаю, чтобы торжественную и обязательную клятву дали оба — Гней Октавий и Луций Цинна. Пусть поклянутся поддерживать нашу нынешнюю правительственную систему в том виде, как она была установлена Луцием Суллой.

— Я согласен, — сказал Сцевола, великий понтифик.

— И я, — сказал Флакк, принцепс Сената.

— И я, — сказал Антоний Оратор.

— И я, — сказал цензор Луций Цезарь.

— И я, — сказал цензор Красс.

— И я, — сказал Публий Сервилий Ватия.

— И я, — сказал наконец Луций Корнелий Сулла, поворачиваясь к Сцеволе. — Великий понтифик, ты приведешь к присяге новоизбранных консулов?

— Да.

— Я дам эту клятву, — громко произнес Цинна, — если увижу, что Сенат проголосовал за нее подавляющим большинством.

— Давайте разделимся, — мгновенно отозвался Сулла. — Те, кто за эту клятву, пожалуйста, встаньте от меня справа, те, кто против, — слева.

Всего несколько сенаторов оказались слева от Суллы, и первым из них был Квинт Серторий. Его мускулистая фигура казалась воплощенным гневом.

— Сенат разделился и наглядно выразил свои желания, — сказал Сулла с совершенно бесстрастным лицом. — Квинт Муций, великий понтифик, как ты будешь приводить их к присяге?

— По закону, — быстро ответил Сцевола, — сначала весь Сенат отправится вместе со мной в храм Юпитера Наилучшего Величайшего, где фламин Юпитера и я принесем жертву верховному богу. Это будет двухлетняя овца.

— Замечательно! — громко воскликнул Серторий. — Готов поспорить, что, когда мы поднимемся на вершину Капитолия, все необходимые для обряда люди и животные уже будут ждать нас.

— После принесения жертвы, — продолжал Сцевола как ни в чем не бывало, — я попрошу Луция Домиция, сына последнего великого понтифика, сделать предсказание по печени жертвы. Затем я поведу Сенат в храм Семо Санка Дия Фидия, бога нерушимых клятв и пророческой доброй веры. Там, под открытым небом, — как это предписывается обрядом для всех приносящих клятву — я потребую, чтобы новоизбранные консулы поддерживали законы Корнелия.

— Тогда веди же нас туда, великий понтифик, — произнес Сулла и первым поднялся со своего места.

Знамения были благоприятными, особенно во время перехода из Капитолия в храм Семо Санка Дия Фидия, когда над сенатской процессией, входящей в ворота храма Санка, высоко в небе пролетел орел.

Но Цинна вовсе не собирался поддерживать законы Суллы. Он совершенно точно знал, как сделать так, чтобы его клятва не была клятвой. Когда сенаторы держали путь на вершину холма, в храм главного Капитолийского бога, Цинна намеренно столкнулся с Квинтом Серторием и, незаметно для остальных, попросил найти ему камень определенного вида. И пока сенаторы передвигались от одного храма к другому, Серторий незаметно обронил камень в складки тоги Цинны. Тот смог удобно подхватить его левой рукой — камень был маленький, гладкий, овальный.

Еще в детстве Луций Корнелий Цинна, как и всякий римский мальчишка, знал о том, что для принесения тех высоких клятв, которые так любят дети, — клятв дружбы и вражды, страха и ярости, отваги и обмана, — необходимо выйти на открытый воздух. Когда приносятся клятвы, боги на небесах должны быть свидетелями, иначе эти клятвы не будут истинными и обязательными. Как и вся их детская компания, Цинна воспринимал этот ритуал всерьез. Но однажды он познакомился с сыном всадника Секста Перквитиния, в семье которого не раз нарушали данную клятву. Он был всего двумя годами старше Цинны. Он-то и научил его давать ложную клятву.

— Все, что ты делаешь, — говорил он, — держится на костях Матери-Земли. И потому, давая клятву, держи в руке камень. Тем самым ты вверяешь себя заботам богов подземного царства, потому что подземное царство также построено на костях Матери-Земли. А камень, Луций Корнелий, и есть эти кости!

И когда Луций Корнелий Цинна под открытыми небесами клялся поддерживать законы Суллы, то плотно сжимал камень в левой руке. Закончив говорить, он быстро преклонил колени на полу храма, который был усеян листвой, хворостинками, мелкими камешками, ведь этот храм не имел крыши. Цинна сделал вид, что поднимает свой камень оттуда.

— И если я нарушу свою клятву, — произнес он внятным голосом, — то пусть меня сбросят с Тарпейской скалы точно так же, как я сейчас бросаю этот камень!

Камень взлетел в воздух, ударился о неопрятные, облупившиеся стены и вернулся в лоно своей Матери-Земли. Никто, видимо, не придал значения его поступку, и Цинна вздохнул с большим облегчением. Очевидно, тайна, которой владел дурно воспитанный сын Секста Перквитиния, была неизвестна римским сенаторам. Теперь, когда Цинна будет обвинен в нарушении клятвы, он сможет объяснить, почему не считал себя связанным ею. Весь Сенат видел его бросающим камень. Он заранее обеспечил себя сотней непогрешимых свидетелей. Этот трюк никогда больше не сработает, зато здорово помог сегодня. Вот бы Метелл Поросенок порадовался, если бы знал!

* * *

Хотя Сулла присутствовал при инаугурации новых консулов, он не остался на пир, отговорившись тем, что ему необходимо приготовиться к завтрашней поездке в Капую. Однако Сулла еще побывал на первом официальном собрании Сената в новом году, которое происходило в храме Юпитера, — как оказалось, для того, чтобы выслушать короткую и угрожающую речь Цинны.

— Я удостоен своей должности и не опозорю ее, — говорил Цинна, — однако если что и внушает мне дурные предчувствия, так это вид уезжающего бывшего старшего консула, который собирается вести армию на Восток. Туда предстояло отправиться не ему, а Гаю Марию. Даже не принимая во внимание незаконное судебное преследование Гая Мария, по моему мнению, бывшему старшему консулу следовало бы остаться в Риме, чтобы ответить на некоторые обвинения.

Обвинения в чем? Никто толком не понимал этого, хотя большинство сенаторов склонялись к выводу, что Цинна имел в виду обвинения в государственной измене. И основой их послужил бы привод Суллой своей армии в Рим. Сулла только вздохнул, подчиняясь неизбежности. Неразборчивый в средствах, он прекрасно знал цену собственным клятвам — они немедленно будут им нарушены, как только в этом возникнет необходимость. Но он не считал Цинну человеком, подобным себе, и вдруг это оказалось именно так. Какая досада!

Покинув Капитолий, Сулла направился к Аврелии, по дороге размышляя о том, как лучше расправиться с Цинной. К тому времени, когда он дошел до дома Аврелии, у него уже был готов ответ. Сулла широко улыбнулся Евтиху, который открыл ему дверь. Однако улыбка тотчас исчезла, едва Сулла увидел лицо Аврелии — оно было мрачно, а в глазах отсутствовало всякое выражение.

— И ты тоже? — спросил Луций Корнелий, устраиваясь на ложе.

— Я тоже. — Аврелия присела на стул. — Тебе не следовало бы появляться здесь, Луций Корнелий.

— О, я в полной безопасности, — небрежно возразил он. — Гай Юлий как раз нашел себе уютный уголок и наслаждался пиром, когда я уходил.

— Не его появление должно было бы беспокоить тебя сейчас. Но ради самой себя, если не ради тебя, побуду-ка я пожилой матроной. — Она повысила голос: — Луций Декумий, пожалуйста, выйди и присоединись к нам.

Маленький человек с каменным лицом появился из ее рабочей комнаты.

— Ох, только не ты, — с отвращением произнес Сулла. — Если бы не такие, как ты, Луций Декумий, мне никогда не потребовалось бы вести армию на Рим! Как ты мог докатиться до болтовни о пригодности Гая Мария? Он не пригоден вести армию дальше Эсквилинских ворот, что уж говорить о провинции Азия.

— Гай Марий вполне здоров, — вызывающе возразил Луций Декумий.

Сулла был не только тем единственным другом Аврелии, кого Луций Декумий терпеть не мог; более того, Сулла был единственным, кого Луций Декумий боялся. Смотритель перекрестка ведал о Сулле немало такого, о чем Аврелия даже не подозревала. И чем больше узнавал Луций Декумий, тем меньше испытывал желания рассказывать об этом кому бы то ни было. «Это известно мне одному — и довольно! — думал он про себя тысячу раз. — Клянусь, Луций Корнелий Сулла такой же великий негодяй, как и я. Только у него больше возможностей, чтобы сотворить больше злодейств. И я знаю наверняка, что он своего не упустит».

— Не Луций Декумий несет ответственность за все эти неприятности, а ты! — раздраженно бросила Аврелия.

— Ерунда! — возразил Сулла энергично. — Не из-за меня же начались все эти неприятности! Я обдумывал свои дела в Капуе и планировал отбыть в Грецию. Это такие дураки, как Луций Декумий, — это они вздумали совать свой нос туда, где ничего не смыслят! Вообразили себя героями, сделанными из более превосходного металла, чем остальные! Твой друг, который находится здесь, набрал большую толпу головорезов Сульпиция, чтобы штурмовать Форум и сделать мою дочь вдовой. Он собирался учинить то же самое, но в больших размерах, когда я вошел на Эсквилинский форум, не желая ничего иного, кроме восстановления мира! Я не устраивал беспорядков, мне только пришлось расплачиваться за них!

Теперь уже и Луций Декумий задыхался от гнева, готовый лезть в драку.

— Я верю в народ! — глубоко выдохнул он.

— В самом деле? Так отправляйся в комиции напыщенно изрекать глупости! Все ваши идеи пусты, как мозги четвертого класса! — прорычал Сулла. — «Я верю в народ», смотри ты! Советую тебе лучше верить в оптиматов!

— Луций Корнелий, пожалуйста, — взмолилась Аврелия, у которой бешено колотилось сердце и подкашивались ноги, — если ты лучше, чем Луций Декумий, то и веди себя соответственно!

— Именно! — вскричал Луций Декумий. Его возлюбленная Аврелия заступалась за него, и ему хотелось выглядеть мужественным в ее глазах. И Луций Декумий попытался взять себя в руки. Ради Аврелии. — Ты напрасно не задумываешься о том, большой и важный Сулла, что вполне можешь получить нож в спину!

Бесцветные глаза остекленели. Сулла оскалился и поднялся с ложа. Угроза, исходящая от него, была почти материальна — казалось, ее можно было потрогать руками. Сулла приблизился к Луцию Декумию. Тот подался назад — не столько из трусости, сколько из естественного человеческого предчувствия чего-то настолько же таинственного, насколько ужасного.

— Я могу раздавить тебя, как слон может раздавить собаку, — весело заговорил Сулла. — Единственная причина, почему я не делаю этого, — присутствие здесь женщины. Она ценит твои достоинства, и ты хорошо ей служишь. Ты можешь иметь много ножей для многих людей, Луций Декумий, но никогда не заблуждайся насчет того, что у тебя найдется нож для меня! Прочь с моего пути! Веди себя в соответствии с тем, что ты есть. А теперь — убирайся!

— Иди, Луций Декумий, — попросила Аврелия, — пожалуйста!

— Оставить тебя с ним, когда он в подобном состоянии?!

— Я сама знаю, что для меня лучше. Пожалуйста, иди.

И Луций Декумий вышел.

— Не было необходимости обходиться с ним так сурово, — сказала она, раздувая ноздри, — он просто не знал, как вести себя с тобой. Он предан мне. И кроме того, он есть только то, что он есть. Он предан Гаю Марию лишь потому, что предан моему сыну.

Сулла присел на край ложа, не решив еще, уйти или остаться.

— Не сердись на меня, Аврелия, иначе я тоже начну сердиться на тебя. Согласен, этот Луций Декумий не стоит моего гнева. Но он помог Гаю Марию поставить меня в положение, которого я не заслуживал!

— Да, я понимаю твои чувства. — Аврелия глубоко вздохнула. — Что касается происшедшего, ты, может быть, и прав. — Она принялась ритмично кивать головой: — Я знаю это, я знаю это. Я знаю, что ты всеми возможными средствами пытался сохранить мир и законность. Но не упрекай Гая Мария. Это все Сульпиций.

— Вранье! — воскликнул Сулла. — Ты дочь консула и жена претора, Аврелия. Ты более чем достаточно знаешь о том, что Сульпиций не мог начать действовать, пока не заручился поддержкой Гая Мария, человека более влиятельного, чем был он сам.

— Был? — спросила она, широко раскрыв глаза.

— Сульпиций мертв. Его схватили два дня назад.

— А Гай Марий?

— О, Гай Марий, Гай Марий, всегда Гай Марий! Подумай, Аврелия, подумай! Зачем бы мне желать смерти Гая Мария? Убить народного героя? Я не такой дурак! Я только напугал его в надежде, что он уберется из Италии еще до того, как я сам ее покину. И я сделал это не только ради самого себя, женщина, но и ради Рима. Ему нельзя было позволить сражаться с Митридатом! — Сулла переместился на ложе. — Аврелия, ты, наверное, обратила внимание, что с тех пор, как Гай Марий вернулся к общественной жизни — а это произошло ровно год назад, — он связался с такими личностями, которым в прежние дни не сказал бы ave? Мы все в настоящее время используем приверженцев, которых раньше не стали бы привлекать. Мы нуждаемся в таких людях, в которых прежде плевали. Но со времени своего второго удара Гай Марий прибегал к помощи таких орудий и хитростей, от которых раньше отказался бы даже под угрозой смерти. Я знаю, кто я есть, и знаю, на что способен. Я не столь честен и щепетилен, как Гай Марий. И не только благодаря той жизни, которую я вел в трущобах Рима, но и благодаря тому типу людей, к которому я отношусь изначально. Но он-то — он никогда не был таким! А теперь он нанимает Луция Декумия, чтобы избавиться от юнца, обвинившего его драгоценного сына в убийстве! Он нанимает Луция Декумия, чтобы тот набрал для него толпу головорезов и черни! Подумай, Аврелия, подумай! Второй удар повредил его разум.

— Ты не должен был идти с войсками на Рим, — ответила она.

— А какой у меня был выбор, скажи пожалуйста? Если бы я мог найти другой путь, то избрал бы его! Неужели ты предпочла бы видеть меня сидящим в Капуе до тех пор, пока в Риме не разразилась бы вторая гражданская война — Сулла против Мария?

— Этого бы никогда не случилось! — побледнев, воскликнула Аврелия.

— О, ты предпочитаешь третий исход! В таком случае я, покорный и раздавленный, лежал бы под ногами сумасшедшего народного трибуна и выжившего из ума старика! Позволить Гаю Марию сделать со мной то, что он сделал с Метеллом Нумидийским, позволить ему использовать плебс, чтобы отнять у меня командование? А ведь когда он проделал это с Метеллом Нумидийским, тот не был консулом! Но я был старшим консулом, Аврелия! Никто не смеет отобрать у старшего консула командование, пока он в должности. Никто!

— Да, я поняла тебя, — сказала она, и щеки ее порозовели, а глаза наполнились слезами. — Но они никогда не простят тебя, Луций Корнелий, ведь ты повел армию на Рим.

— О, во имя всех богов, не плачь! — Сулла застонал. — Я никогда не видел тебя плачущей! Никогда, даже на похоронах моего мальчика! Если ты не плакала из-за него, то не должна плакать из-за Рима!

Ее голова была опущена, слезы не текли по щекам, а капали на колени, и солнечные блики сверкали на ее мокрых черных ресницах.

— Когда я слишком взволнована, то не могу плакать. — Она всхлипнула и вытерла нос внешней стороной ладони.

— Я не верю этому, — пробормотал он, тяжело и страстно.

Аврелия подняла голову, и слезы побежали по ее щекам.

— Я плачу не из-за Рима, — хрипло сказала она и еще раз вытерла нос. — Я плачу из-за тебя.

Сулла поднялся с ложа, дал Аврелии свой носовой платок и встал сзади, обнимая ее одной рукой за плечи. Лучше, чтобы она не видела его лица.

— Я навеки полюбил тебя за это, — молвил он и, протянув ладонь к ее лицу, поймал несколько слезинок, слетевших с ресниц, затем поднес ладонь ко рту и слизнул их. — Это Фортуна. Мое консульство было тяжелейшим, никто до меня не имел такого. И жизнь моя была такой же тяжелой. Я — не тот человек, которого можно заставить сдаться. Меня мало беспокоит, каким путем я добьюсь победы. Эта гонка будет продолжаться до тех пор, пока я жив. — Сулла слегка встряхнул Аврелию за плечи. — Я забрал твои слезы себе. Однажды я выбросил в клоаку огромный изумруд, потому что он не имел для меня никакой ценности. Но я никогда не потеряю твои слезы…

Он покинул дом Аврелии, испытывая огромный душевный подъем. Все слезы, которые роняли над ним другие женщины, были рабскими, поскольку те рыдали из-за своих собственных разбитых сердец. А сейчас женщина, которая никогда не плакала, заплакала из-за него.

* * *

Возможно, другой человек смягчился бы, пересмотрел бы все заново, но только не Сулла. К тому времени, когда он добрался до дома, — а это была длинная дорога, — его экзальтация прошла, спряталась в подсознание. Он с большим удовольствием пообедал с Далматикой, взял ее в постель и занялся с ней любовью. Затем он проспал свои обычные десять часов обычным сном без сновидений, проснулся и встал, не потревожив жену, взял несколько хрустящих, свежих, только что испеченных хлебцев и кусок сыра, прошел в свой рабочий кабинет и, пока ел, задумчиво глядел на ящик, по форме напоминавший один из его родовых храмов. Этот ящик стоял на дальнем конце стола; внутри него лежала голова Публия Сульпиция Руфа.

Остальные осужденные бежали. Только Сулла и некоторые из его коллег знали, что никто и не предпринимал серьезных попыток схватить их. И лишь Сульпиция требовалось изловить во что бы то ни стало.

Переправа на лодке через Тибр была хитростью. Затем Сульпиций пересек Тибр снова; он миновал Остию и прибыл в маленький портовый городок Лаврент, находившийся несколькими милями ниже по течению. Здесь беглец пытался нанять корабль и здесь же, с помощью одного из своих слуг, сошел на берег. Наемники Суллы убили Сульпиция на месте; но, зная, что лучше не спрашивать у Суллы денег, пока нет представленных доказательств, отрезали Сульпицию голову, положили ее в водонепроницаемый ящик и доставили в Рим, в дом Суллы. И только тогда им было заплачено. А Сулла получил голову своего врага, еще достаточно свежую, поскольку она рассталась с плечами своего хозяина всего два дня назад.

Перед своим отъездом из Рима, на второй день января, Сулла пригласил Цинну на Форум. Там возвышалось прибитое скобой к стене трибуны копье с головой Сульпиция. Сулла грубо схватил Цинну за руку.

— Смотри хорошенько, — сказал он, — и запомни то, что ты видишь. Запомни выражение на этом лице. Они сказали, что, когда отрубали голову, его глаза все еще смотрели. Если ты не поймешь, что все это осталось в прошлом, то получишь это в будущем. Вот человек, который видел, как его голова упала в грязь. О, запомни все хорошенько, Луций Цинна. Я не намерен погибнуть на Востоке. Я обязательно вернусь в Рим. Если ты посмеешь отменить те лекарства, которые я прописал Риму, чтобы вылечить его от болезни, ты тоже увидишь, как свалится твоя голова.

Ответом на слова Суллы был презрительный взгляд. Но Цинна мог и вовсе не утруждать себя ответом. Едва закончив говорить, Сулла повернул своего мула и, не оглядываясь пустился рысью с Римского Форума. Его широкополый головной убор высился на голове, как царская тиара. Но Цинна видел совсем другое, его мысленному взору представлялась Немезида. Затем он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на отрубленную голову. Ее глаза были широко раскрыты, челюсть провисла. Внизу никого не было, и если попытаться забрать ее сейчас, никто не увидит.

— Нет, — произнес вслух Цинна, — оставайся здесь. Пусть весь Рим видит, как далеко может зайти человек, который ввел сюда войска.

* * *

В Капуе Сулла посовещался с Лукуллом и вплотную занялся отправкой своих солдат в Брундизий. У него появилось оригинальное намерение перевезти их морем из Тарента, но затем он выяснил, что не обладает необходимым числом транспортных кораблей, и отказался от этой идеи.

— Ты отправишься первым, взяв с собой всю кавалерию и два легиона из пяти, — говорил Сулла Лукуллу. — Я последую за тобой с тремя другими легионами. Однако не ищи меня на другой стороне Ионического моря. Как только ты высадишься в Элатрии или Бухетии, отправляйся в Додону. Обдирай каждый храм в Эпире или Акарнании — они не принесут тебе богатой добычи, но я предполагаю, что они все же достаточно богаты. Жаль, что скордиски ограбили Додону совсем недавно. Тем не менее никогда не забывай, что греческие и эпирские жрецы себе на уме, Луций Лициний. Вполне вероятно, что Додона ухитрилась припрятать от варваров многие свои сокровища.

— Им не удастся ничего спрятать от меня, — самодовольно улыбнулся Лукулл.

— Отлично! Отправь своих людей по суше в Дельфы. Делай свое дело. Пока я не прибуду к тебе, это твой театр военных действий.

— А что собираешься делать ты, Луций Корнелий? — спросил Лукулл.

— Ждать в Брундизий возвращения твоего транспорта. А до этого я буду сидеть в Капуе, чтобы убедиться, что в Риме все спокойно. Я не верю ни Цинне, ни Серторию.

Поскольку три тысячи лошадей и тысячу мулов было не очень удобно держать в окрестностях Капуи, Лукулл выступил в Брундизий в середине января, хотя еще стояла зима. И Сулла, и Лукулл сомневались, что последнему удастся переправиться морем раньше марта или даже начала апреля. Несмотря на срочную необходимость покинуть Капую, Сулла все еще колебался: сообщения из Рима не слишком обнадеживали. Во-первых, он узнал о том, что народный трибун Марк Вергилий выступил с трибуны Форума перед толпой с многозначительной речью, избегая, однако, нарушения законов Суллы и не призывая к этому собравшихся. Но он выдвинул требование, чтобы Сулла — который уже больше не являлся консулом — был лишен империя и доставлен в Рим, если потребуется, силой, для того, чтобы держать ответ по обвинению в измене за убийство Сульпиция и незаконное преследование Гая Мария, а также восемнадцати остальных все еще бывших на свободе.

Эта речь вроде бы не имела последствий, но вскоре Сулла узнал, что Цинна активно добивается поддержки рядовых членов Сената на тот случай, если Вергилий и другой народный трибун, Публий Магий, представят на рассмотрение Сената предложение рекомендовать центуриатной комиции лишить Суллу полномочий и привлечь к ответу по обвинению в измене и убийстве. Сенат не попался на подобные уловки, но Сулла понимал, что сама тенденция не сулит ничего хорошего. Ведь им известно, что он все еще находится в Капуе с тремя легионами. И потому они, очевидно, вообразили, будто у него не хватит мужества повторить свой поход на Рим. Они почувствовали, что могут безнаказанно бросить ему вызов.

В конце января Сулле пришло письмо от Корнелии Суллы. Дочь писала:

Отец, я нахожусь в отчаянном положении. Мой муж и свекор мертвы, а новые родственники — особенно деверь, который называет себя Квинтом, — ненавидят меня. Его жена тоже терпеть меня не может. Пока муж и свекор были живы, это не доставляло особых хлопот, однако теперь новый Квинт и его ужасная супруга живут вместе со свекровью и со мной. Права на дом принадлежат моему сыну, но они, кажется, забыли об этом. Моя свекровь — и это естественно, полагаю, — перенесла свою любовь с мертвого сына на живого. Они постоянно попрекают тебя за все неприятности — как Рима, так и их собственные. Они даже говорят, что ты намеренно послал моего свекра на смерть в Умбрию. В результате мои дети и я вынуждены обходиться без слуг. Более того, нас даже кормят той же пищей, что рабов, не говоря уж о том, что мы живем в крайне бедной обстановке. Когда же я жалуюсь и протестую, мне сообщают, что я просто несу ответственность за тебя! Точно так же, видимо, и за то, что родила сына своему покойному мужу и этот сын теперь является наследником почти всех богатств своего дедушки! Вот еще один источник их ненависти. Далматика умоляет меня жить с ней в вашем доме, но я чувствую, что не посмею сделать этого, пока не получу твоего разрешения.

Однако прежде чем просить тебя о том, чтобы ты приютил меня в твоем доме, я бы хотела, отец (если, конечно, у тебя будет время подумать обо мне), просить тебя найти мне другого мужа. Пока прошло всего семь месяцев моего траура. Если ты дашь согласие, я бы провела остальные месяцы в твоем доме под защитой твоей жены. Но я не собираюсь обременять Далматику дольше, чем на этот срок. Я должна иметь свой собственный дом.

Я не такая, как Аврелия, и не хотела бы жить сама по себе. Я не могу считать образ жизни Аврелии на редкость удачным. Пожалуйста, отец, найди мне другого мужа! Я была бы тебе так благодарна! Выйти замуж за худшего из людей бесконечно предпочтительнее, чем вторгаться в дом другой женщины. Я говорю это совершенно искренне.

Что же касается непосредственно меня, то я вполне здорова, хотя беспокоит кашель — должно быть, из-за холода в моей комнате. То же относится и к детям. Меня не покидает мысль, что в этом доме недолго будут печалиться, если что-нибудь произойдет с моим сыном.

Сетования Корнелии Суллы были мельчайшей песчинкой в потоке все ухудшающихся новостей, настигавших Суллу, но именно они и склонили чашу весов.

До этого письма Сулла еще не знал, какое решение примет. Теперь же он знал это. И хотя это решение менее всего было связано с Корнелией Суллой и ее бедами, у него появилась идея и относительно ее бедной маленькой жизни. Как смел этот пицен, этот нахальный деревенщина, подвергать опасности здоровье и счастье его дочери и внука!

Сулла отправил два письма: одно — Метеллу Пию Поросенку, приказывающее ему прибыть в Капую из Эзернии и привезти с собой Мамерка, второе — Помпею Страбону. Письмо Поросенку состояло из двух простых предложений, письмо Помпею Страбону отличалось большей основательностью:

Не сомневаюсь, Помпей Страбон, что тебе известно обо всем происходящем в Риме: об опрометчивых действиях Луция Цинны и его дрессированной шайки народных трибунов. Полагаю, мой северный друг и коллега, что мы достаточно хорошо знаем друг друга. Сожалею о том, что наши карьеры не позволяли нам завязать тесную личную дружбу, но мы оба понимаем: наши цели и намерения совпадают. Я постоянно вижу в тебе консерватизм и почтение к старым законам. Я вполне разделяю эти воззрения. Мне известно, что ты не любишь Гая Мария, и сильно подозреваю, что сходные чувства ты испытываешь и к Цинне.

Если ты искренне считаешь, что для Рима лучше было бы послать против Митридата Гая Мария с его легионами, тогда немедленно разорви это письмо. Но если ты предпочитаешь видеть в Азии меня и мои легионы, то продолжай читать дальше.

Благодаря теперешнему положению дел в Риме я беспомощен начать то предприятие, которое мне следовало бы начать еще в прошлом году, пока не истек срок моего консульства. Вместо того чтобы отправиться на Восток, я вынужден сидеть в Капуе со своими тремя легионами, пытаясь избежать утраты своих полномочий, ареста и обвинения в таком ужасном преступлении, как усиление mos majorum. Цинна, Серторий, Вергилий, Магий и остальные толкуют, разумеется, об измене и убийстве.

Если не считать моих легионов в Капуе, еще двух — возле Эзернии и одного — возле Нолы, твои войска являются единственными, которые находятся сейчас в Италии. Я могу положиться на Квинта Цецилия в Эзернии и Аппия Клавдия в Ноле, поскольку они поддерживали меня и мои планы, пока я был консулом. Это письмо я написал для того, чтобы спросить: могу ли я так же полагаться на тебя? Может случиться, что после моего ухода из Италии ничто уже не остановит Цинну и его прихвостней. И могу уверить тебя, что если я вернусь с Востока победителем, то заставлю своих врагов заплатить за все.

Теперь что касается моего нынешнего положения. Мне необходимы гарантии на те четыре или пять месяцев, пока меня не будет в Италии. Ветра над Адриатикой и Ионией в это время чрезвычайно капризны, и бури разыгрываются достаточно часто. Я не могу позволить себе рисковать войсками, в которых Рим сейчас отчаянно нуждается.

Гней Помпей, не мог бы ты в моих интересах взять на себя задачу проинформировать Цинну и его союзников, что я послан на эту восточную войну законно? То есть о том, что, если они попытаются помешать моему отплытию, это окажется гибельным для них. И что они должны прекратить свои попытки изводить меня, по крайней мере сейчас. Итак, мог бы ты это сделать?

Если ты решишь ответить мне положительно, то умоляю, считай меня во всех отношениях своим другом и коллегой. Я буду ждать твоего ответа с большим волнением.

Ответ Помпея Страбона был получен Суллой прежде, чем его легаты прибыли из Эзернии. Он был написан его собственной рукой и состоял только из одной лаконичной фразы: «Не беспокойся, я все устрою».

Поэтому, когда Метелл и Мамерк наконец предстали перед Суллой в Капуе, то нашли его куда более добродушным и спокойным, чем ожидали, судя по той информации, которую регулярно получали из собственных источников в Риме.

— Не волнуйтесь, все устроилось, — молвил Сулла, ухмыляясь.

— Каким образом? — изумился Метелл Пий. — Я слышал, там выдвигаются против тебя ужасные обвинения — измена, убийство!

— Я написал своему хорошему другу Помпею Страбону и переложил свои неприятности на него. И он сказал, что сам все уладит.

— И он сделает это, — заметил Мамерк, расплываясь в улыбке.

— О, Луций Корнелий, я так рад этому! — вскричал Поросенок. — Они вели себя с тобой так нечестно! Глядя на их действия, любой мог подумать, что Сульпиций был не демагогом, а полубогом! — Он даже сделал паузу, пораженный своим нечаянным словесным искусством. — Я говорю, что все довольно хорошо устроилось, не так ли?

— Оставь свою речь для Форума, когда сам станешь консулом, — ответил Сулла, — это только утомляет меня. Мое школьное обучение никогда не выходило за рамки самого элементарного.

Подобные замечания озадачили Мамерка, который решил заставить Поросенка рассказать ему все, что тот знал или подозревал о жизни Луция Корнелия Суллы. По Форуму всегда циркулировали разные истории обо всех необычных, талантливых или просто отличившихся в чем-либо людях, но Мамерк их не слушал, считая все эти россказни преувеличенными и приукрашенными выдумками праздных умов.

— Они придушат твои законы, как только ты покинешь Италию. Что ты будешь делать, когда вернешься? — спросил Мамерк Суллу.

— Разбираться с этим, когда все произойдет, а не заранее.

— Сумеешь ли ты разобраться, Луций Корнелий? Мне кажется, может сложиться безнадежная ситуация.

— Всегда найдется какой-нибудь выход, Мамерк. А пока, можешь мне поверить, я не намерен тратить свое свободное время в период этой кампании на вино и женщин, — засмеялся Сулла, который казался совершенно спокойным. — Ты же знаешь, я один из любимцев Фортуны, и она всегда присматривает за мной.

Они принялись обсуждать отголоски войны в Италии. Самниты, которые все еще контролировали большую часть территории между Эзернией и Корфинием и города Эзернию и Нолу, держались с поразительным упорством.

— Они веками ненавидели Рим, что сделало их лучшими ненавистниками в мире, — вздохнул Сулла. — Надеюсь, что к тому времени, когда я уеду в Грецию, Эзерния и Нола уже сдадутся. Если же все останется по-прежнему, им придется дождаться моего возвращения.

— Не придется, если мы поспособствуем их сдаче, — заявил Поросенок.

В дверь поскребся слуга и прошептал, что обед уже готов, если Луций Корнелий пожелает. Луций Корнелий пожелал. Он встал и отправился в триклиний. Пока суетливые слуги разносили яства, Сулла поддерживал легкую и непринужденную беседу; все трое сотрапезников наслаждались роскошью, позволительной только для старых друзей, и каждый возлежал на своем ложе.

— Ты никогда не принимаешь женщин, Луций Корнелий? — поинтересовался Мамерк, когда слуги были отпущены.

— Во время кампании, вдали от жены, это ты имеешь в виду? — пожал плечами Сулла.

— Да.

— Женщины доставляют слишком много хлопот, Мамерк, так что я отвечу «нет», — и Сулла рассмеялся. — Если ты спросил об этом из-за своих опекунских обязанностей перед Далматикой, то получил честный ответ.

— Собственно говоря, я спросил только по той причине, что не предполагал столь чрезвычайной серьезности, — не растерялся Мамерк.

Сулла внимательно взглянул на Мамерка, который находился как раз напротив; теперь Сулла изучал своего гостя более тщательно, чем делал это прежде. Этот Мамерк определенно не Парис, и не Адонис, и не красавчик Меммий. Темные волосы очень коротко подстрижены, а значит, никогда не завивались, что приводило в отчаяние его парикмахера; бугристое лицо украшали сломанный нос и темные, глубоко посаженные глаза; только замечательная, блестящая, загорелая кожа лица придавала ему некоторую привлекательность. Он был здоровым человеком, этот Мамерк Эмилий Лепид Ливиан. Достаточно здоровым, чтобы убить Силона в единоборстве — он был награжден за это corona civica. Таким образом, Мамерк еще и храбрец. Не такой выдающийся, чтобы постоянно представлять опасность для государства. И не дурак. По словам Поросенка, Мамерк сохранял спокойствие и надежность в любой опасной ситуации и командовал весьма уверенно. Скавр очень любил его и сделал своим душеприказчиком.

Мамерк прекрасно понял, что был внезапно подвергнут мгновенной проверке.

— Мамерк, ты женат, не так ли? — поинтересовался Сулла.

— Да, Луций Корнелий, — встрепенулся тот.

— А дети есть?

— Девочке уже четыре года.

— Привязан к своей жене?

— Нет. Она ужасная женщина.