Елизавета и Маргарет. Частная жизнь сестер Виндзор Мортон Эндрю

Глава 4

Долгое прощание

Первая неделя медового месяца была, как жаловалась Елизавета, «вульгарной и мерзкой»¹ из-за постоянной осады прессы и толп любопытных, жаждущих увидеть молодоженов. Во время воскресной службы в аббатстве Ромси, на которой они присутствовали, зеваки, не сумевшие протиснуться внутрь, взбирались на могильные плиты, многие притаскивали стулья или прислоняли лестницы к стенам, чтобы поглазеть на пару через церковные окна.

Устав от существования, похожего на жизнь обитателей зоопарка, супружеская пара ускользнула в местечко Биркхилл в Шотландии. Они поменяли уютный комфорт большого поместья на спартанское, занесенное снегом убежище. Уединение доставляло им наслаждение, они виделись только с Бобо Макдональдом и Джоном Дином, камердинером Филиппа, разместившимися неподалеку. Когда озноб Филиппа обернулся сильной простудой, жена сама ухаживала за ним. Она писала семье, что, несмотря на насморк и чихание, они все равно чувствовали себя на седьмом небе. Король отвечал несколько меланхолически: «Когда я протягивал твою руку архиепископу, я чувствовал, что потерял что-то очень ценное. Наша семья, наша четверка, Королевская Семья должна остаться вместе, конечно с пополнением в подходящее время!» В конце письма он признавался: «Твой уход оставил огромную пустоту в наших жизнях, но помни, что твой старый дом по-прежнему ждет тебя, возвращайся сюда как можно чаще»².

Желание короля исполнилось значительно раньше, чем ожидалось. Елизавета и Филипп вернулись в Лондон, оставив позади холодную шотландскую зиму, как раз к 52-му дню рождения короля. Они не имели собственного жилья, так как официальная резиденция молодой пары Кларенс-хаус, заранее выбранная для них королем, восстанавливалась и еще не обрела жилого вида. Ремонтом полуразрушенного дома занимались 55 человек.

Произошло неизбежное – «четверка» превратилась в «пятерку». Король, привыкший к роли пастуха своего стада, теперь столкнулся с молодым и энергичным выскочкой в тот момент, когда его собственное здоровье пошатнулось. Филипп тратил избыток энергии на игры в сквош и бадминтон, проходившие в упорной борьбе, часто в паре с Питером Таунсендом. «Эти спортивные поединки оставили у меня впечатление о принце, которое не изменилось с тех пор, как об общительном, умном и довольно неуступчивом экстраверте», – вспоминал Таунсенд³.

Могучее здоровье Филиппа находилось в разительном контрасте со здоровьем короля, который в свои 50 с небольшим лет был уже не тот, каким отправился в Южную Африку. Война завершилась уже два года назад, но его шрамы, как физические, так и моральные, еще не затянулись. Морщины на лице стали глубже, черные круги под глазами обозначились еще резче, а болезненные судороги в ногах стали почти нестерпимыми. Все это еще усугублялось его многолетним пристрастием к курению и выпивке.

В семье менялся баланс взаимоотношений. Елизавета всегда была послушна воле отца, а теперь она постепенно приучалась к роли сиделки, заботящейся о его здоровье и его настроении. Тогда же королева и Маргарет, обе любившие искусство, музыку и театр, стали более тесно общаться. Они придавали живость любой вечеринке. Обе любили Балморал и Сандрингем, но не принимали участия в ежедневных охотничьих вылазках и облавах, хотя королева была порой не прочь посидеть с удочкой на берегу реки Ди.

Кроме того, с момента своего возвышения Филипп стал проявлять больше властности, что пришлось не по вкусу его невестке. Молодожены хотели приобрести Саннингхилл на территории Виндзорского парка в качестве загородного поместья, но дом сгорел незадолго до свадьбы. Тогда пара выбрала Виндлесхем Мур. Маргарет стала там постоянной гостьей. Однако она не совсем одобряла хозяина, офицера морского флота, который перенес манеру отрывистых команд и лаконичный стиль разговора с корабельного мостика в свою личную жизнь.

Однажды Филипп запретил прислуге подавать Маргарет завтрак в постель, что было ее воскресной привычкой. Он брал командный тон, когда они втроем отправлялись на вечеринку. Если Маргарет хотела остаться подольше, Филипп просто приказывал принести ее пальто, чтобы уйти всем вместе. Такое обращение Филиппа злило Маргарет, и она поначалу реагировала на него в обычной манере подростка на пороге 18-летия – с небрежным безразличием и упрямством.

Но сестры по-прежнему были близки. Когда в апреле 1948 года Елизавета по секрету сообщила о своей первой беременности, Маргарет стала проявлять о ней еще большую заботу, не высказав ни капли зависти, – а ведь теперь ее место в ряду претендентов на престол отодвигалось. Предстоящее прибавление в семье привело всех в радостное возбуждение. Молодожены выполнили свой долг, и будущее династии было обеспечено. Елизавета не собиралась отказываться от первого зарубежного государственного визита в Париж, намеченного на май. О ее беременности пока знали лишь члены семьи. Она не только чувствовала уверенность в отношении языка – годы обучения с мадам де Белег не пропали даром – но и с нетерпением ждала возможности обновить великолепные вечерние платья от Нормана Хартнелла, предназначенные для торжественных приемов.

Визит, который назвали «реваншем норманнского завоевания»⁴, стал полным триумфом, если судить по многотысячным толпам людей, мечтавших взглянуть на принцессу и ее бравого мужа. Елизавета вернулась в Англию другой – более царственной и величественной. Теперь на нее смотрели как на самостоятельного посланника своей страны, а не просто тень своего отца. Объявление о беременности в День дерби 4 июня означало, что с рождением первенца в ноябре 1938 года принцесса станет персоной года.

Эти новости пришлись весьма ко времени, так как здоровье короля ухудшалось. Во время ежегодной поездки в Эдинбург в августе он пожаловался Таунсенду: «Что происходит с моими чертовыми ногами? Они не слушаются, как им положено». Страстный любитель пеших прогулок, теперь он не мог подняться по склону холма Трон Артура, который был хорошо виден из окон Холирудского дворца. Боль стала постоянной, а по временам невыносимой, но король скрывал свое состояние от всех, за исключением Таунсенда. Георг VI принимал участие в августовском праздновании 18-летия Маргарет. Ей впервые назначили фрейлину, Дженнифер Биван, что стало для принцессы самым драгоценным подарком. Наличие молодой придворной дамы наконец давало возможность Маргарет выезжать без обязательного сопровождения сестры, матери или кого-то из придворных, а значит, пришла долгожданная свобода.

В ее распоряжении оказался и Питер Таунсенд, который сопровождал принцессу в первом самостоятельном официальном визите. В октябре, за месяц до свадьбы сестры, они прилетели в Белфаст для участия в церемонии спуска на воду лайнера Edinburgh Castle весом в 28 700 тонн. С тех пор ходят упорные слухи о том, что Таунсенда по ее желанию разместили в комнате, примыкающей к спальне принцессы в замке Хиллсборо. Никто никогда даже намеком не обмолвился о нарушении правил приличия. Однако если бы история о женатом мужчине, спавшем в соседней с сестрой королевы комнате, просочилась в прессу, это спровоцировало бы нежелательный скандал⁵.

В сентябре в сопровождении своей новой фрейлины Дженнифер Биван и Питера Таунсенда Маргарет совершила официальную поездку в Амстердам, представляя короля на инаугурации королевы Юлианы Нидерландской. Принцесса ростом всего в пять футов[11] выглядела очень юной и несколько потерялась в окружающей ее толпе. Именно во время этого визита, в отсутствие сопровождающего ее придворного или члена королевской семьи, окружающие впервые заметили явное взаимное притяжение между королевским шталмейстером и королевской дочерью. «Они все время переглядывались, даже во время официальных мероприятий», – вспоминала одна из присутствующих дам⁶. Принцесса выглядела потрясающе в сверкающей тиаре, одолженной у сестры, и в кремовом, расшитом жемчугом платье от Нормана Хартнелла. В тот вечер на балу в международном культурном центре ее сияющий вид бросался в глаза, когда она танцевала с полковником ВВС. Они не уходили до трех ночи. Быстро распространились слухи о том, что Маргарет зашла слишком далеко, «опираясь на Таунсенда и держа его за руку». Его воспоминания, однако, сильно разнятся в оценке событий того вечера. Он жаловался на духоту, скопление народа, что не доставило ему никакого удовольствия.

Однако позже Таунсенд признал: «не осознавая этого, я увлекся и оказался немного дальше, чем нужно, от дома и немного ближе к принцессе»⁷. Он все больше видел в ней не столько неопытную девушку, находившуюся под его опекой, сколько привлекательную и соблазнительную женщину. Таунсенд целиком и полностью организовал визит Маргарет – давал рекомендации, как себя вести, и даже писал для нее короткие речи, если ей предстояло выступать. Биограф Маргарет пишет, что растущее влечение оставалось дружески-невинным, не более чем «непринужденными и простыми отношениями, основанными на взаимной приязни, доверии, общих интересах и вкусах и восхищении»⁸.

Нужно отметить, что в этот поворотный момент, когда отношения стали перерастать в нечто более глубокое, Таунсенд понял, что оказался в ловушке распадающегося брака. Его жена перестала разделять его устремления. Южноафриканский вояж породил в ней желание «расширить горизонты и выйти за пределы узких рамок дома»⁹. Эти горизонты по иронии судьбы начинались и заканчивались рабочими границами – Букингемским дворцом. Когда он обнаружил, что жена изменяет ему с гвардейским офицером, это в конце концов привело к распаду брака.

Но на какое-то время зарождающийся роман Маргарет отодвинулся на второй план из-за более серьезных событий. Вернувшись в Балморал из Амстердама, они узнали, что король наконец сообщил докторам об изнуряющих болях в ногах. Не желая поднимать шум, он тайно пытался облегчить боли при помощи гомеопатических средств и совершал пешие прогулки по вересковой пустоши. Промедление почти стоило ему жизни. Доктора пришли в ужас от его состояния и обратились за советом к крупному специалисту по сосудистым заболеваниям. Профессор Джеймс Лермонт, приехавший на консультацию из Эдинбурга, поставил неутешительный диагноз. Король страдал от болезни Бюргера, или воспаления артерий. У него уже началась гангрена, и впереди зловеще маячила перспектива ампутации. Угрожающее состояние здоровья осложнялось циррозом печени и неуточненным заболеванием легких, возможно раком.

Король настоял на том, чтобы на время скрыть новости от Елизаветы, так как роды ожидались со дня на день. Спустя два дня после того, как королю поставили диагноз, Елизавета родила сына, Чарльза Филиппа Артура Георга, весом в семь фунтов и шесть унций[12]. За воротами Букингемского дворца началось стихийное празднование, народ приветствовал каждую машину, въезжающую и выезжающую из дворца. Маргарет узнала новость во время официальной поездки в Шеффилд. По некоторым сведениям, она пустилась в пляс вокруг разложенного в честь события костра и сказала: «Полагаю, теперь меня будут звать тетушкой Чарли»¹⁰. Эта ненароком оброненная фраза пристала к ней на всю жизнь.

Спустя два дня, 16 ноября, король признал, что долгожданное турне по Австралии и Новой Зеландии придется отложить. Он дал разрешение обнародовать медицинский бюллетень, в котором говорилось, что все запланированные мероприятия с его участием откладываются на неопределенное время. Отцовская болезнь, с одной стороны, потрясла Маргарет, а с другой – повергла в уныние. Она с таким нетерпением ожидала поездки, в которой ей предстояло сопровождать родителей! Столько счастливых часов она провела, выбирая многочисленные наряды, а теперь им суждено было вернуться в гардероб. Через несколько недель король немного поправился, и ему уже не угрожала ампутация ноги. Он чувствовал себя относительно хорошо и даже смог присутствовать на церемонии крещения принца Чарльза, состоявшейся в декабре в белой, отделанной золотом Музыкальной комнате Букингемского дворца.

Во время обряда крещения Маргарет в роли крестной матери держала малыша на руках. Его облачили в то же самое крестильное одеяние из хонитонского кружева, в котором крестили и ее, и сестру. После церемонии крещения обе сестры согласились взять на себя больше официальных функций отца, выздоровление которого шло очень медленно. На обеих сестер, в особенности на предполагаемую наследницу, с надеждой смотрели как на новое королевское поколение, в то время как король неумолимо уходил в прошлое. В семье с ним становилось все труднее справляться. Всегда подверженный вспышкам гнева, во время долгого и мучительного лечения он все больше проявлял несдержанность. Время от времени он срывался на крик, который один из придворных называл «ганноверским лаем». Принцы и короли вообще имели привычку кричать на служащих и прислугу по любому поводу. Энергичного короля его состояние, безусловно, угнетало. Он любил находиться на свежем воздухе, а теперь болезнь приковала его к кровати и креслу на продолжительное время. Все знали, что только Маргарет могла его успокоить. В марте 1949 года ему сделали серьезную операцию на позвоночнике, чтобы восстановить кровообращение в ноге. Считалось, что она прошла относительно успешно, но восстановление проходило болезненно и медленно. В июне, на параде Trooping the Colour, ежегодной церемонии выноса знамени, развод караула возглавляла старшая дочь короля, сидевшая верхом на коне в дамском седле, как и предсказывал король, когда взошел на престол. Сам монарх ехал в открытом экипаже.

Несмотря на постоянную тревогу об отце, принцесса Елизавета уже входила в роль независимой замужней женщины, и переезд супружеской пары из Букингемского дворца в Кларенс-хаус тем летом только ускорил этот процесс. По правде говоря, выезжая из дворца, обе сестры вовсю наслаждались жизнью. В воскресные дни в поместье Виндлесхем Мур собравшееся общество развлекал американский комик Дэнни Кей. Елизавете нравились его шутки на грани фарса. Она так им восхищалась, что американский поэт Делмор Шварц написал стихотворение «Водевиль для принцессы» с подзаголовком «Написано под впечатлением от преклонения принцессы Елизаветы перед Дэнни Кеем».

Время от времени она и принц Филипп давали себе поблажки и отправлялись поужинать и потанцевать в различные лондонские клубы. Принцесса отмечала свое 23-летие в модном Caf de Paris на Ковентри-стрит, потом посетила спектакль «Школа злословия» с участием Лоуренса Оливье и Вивьен Ли. После спектакля знаменитые актеры присоединились к королевской вечеринке в ночном клубе, где все танцевали танго, квикстеп и самбу. На балу в Виндзорском замке тем летом новоиспеченные королевские родители вызвали всеобщее восхищение своим блестящим исполнением танцев.

В июле 1949 года они явились на летний бал в маскарадных костюмах: Елизавета в образе эдвардианской горничной, а ее муж – в костюме официанта. Бал устроил американский посол Льюис В. Дуглас, дочь которого, Шарман, стала закадычной подругой Маргарет. Принцесса хотела отличиться на балу и нарядилась в парижскую танцовщицу канкана в кружевных панталонах и черных чулках. В своем благодарственном письме она написала Дугласу: «Я чувствовала такое волнение перед тем, как объявили канкан, что едва дышала»¹¹. «Впавшая в экстаз» принцесса снова облачилась в костюм и повторила свой танец перед матерью, возвратившись домой в Букингемский дворец после бала. На следующий день газеты вышли с заголовками «Принцесса Маргарет высоко пинает».

В это переходное время появление девушки, которую называли «шарманистая Шарман» или Сасс, произошло в подходящий момент. Сасс заменила Маргарет сестру, занятую собственной семьей. Благодаря ей светская жизнь принцессы сделала неожиданный и головокружительный поворот. Высокая и оживленная блондинка приехала в Лондон в 1947 году после назначения ее отца послом США. Газета The Washington Post характеризовала выпускницу Вассарского колледжа Сасс как «идеальный образец [школьной] королевы красоты»¹². Быстро превратившись в светскую львицу, Сасс познакомилась с Маргарет на официальном приеме в посольстве, и у них сразу завязалась дружба – эти веселые и дерзкие натуры отлично подходили друг другу.

После переезда в Лондон Шарман не теряла времени и вскоре собрала вокруг себя кружок молодых людей, с которыми встречалась в резиденции посла Уинфилд-хаус в Риджентс-парке. Эти оживленные вечеринки вскоре стали регулярно появляться в светском календаре Маргарет. Один из званых ужинов, продолжавшийся до четырех утра, широко освещался в прессе. В течение тех трех лет, которые Шарман провела в Лондоне, ее часто видели вместе с Маргарет и за пределами посольской резиденции – то в клубе 400, то в Caf de Paris или в ресторане Milroy на Парк-лейн, где они танцевали ночи напролет. Публика зачитывалась историями о том, как Маргарет танцевала самбу, фокстрот и чарльстон с целым сонмом аристократических холостяков, среди которых мелькали лорды Блэндфорд, Огилви и Вестморленд¹³.

Несколько раз в неделю в Букингемский дворец прибывала процессия автомобилей с новыми подругами Маргарет. Вместе с Шарман приезжали Джуди Монтагю, леди Розмари Спенсер-Черчилль, Рэчел Бренд и другие. Все они почтительно обращались к Маргарет «мэм». Самые близкие подруги называли ее «дорогая мэм», и это обращение как нельзя лучше подходило ей.

«Круг Маргарет», как стали называть ее окружение, поставлял ежедневный светский корм для первых полос в таблоидах. В мрачной и тоскливой Британии, находившейся в процессе болезненного восстановления, младшая дочь короля и ее американская подруга представляли собой яркое пятно света и предмет для беззубой критики. В словаре бульварных газет они значились «топовыми шикарными цыпочками». Маргарет, с ее выразительными голубыми глазами, фарфоровой кожей и пухлыми губами, была золотой гусыней, несущей золотые яйца для газет и журналов. Когда музыканты ночного клуба как-то заиграли припев песни «Жесток со мной», Маргарет насмешливо заметила: «Эти слова можно адресовать некоторым фотографам»¹⁴. В отличие от сестры, которая с ранних лет взяла за привычку никогда не читать статей о себе, Маргарет упивалась обсуждениями своего стиля New Look, своей внешности и своих романов. Однажды во время танца она повернулась к своему партнеру и спросила со значением: «А вы знаете, что танцуете с обладательницей самых красивых и соблазнительных глаз в мире?»¹⁵ – саркастический намек на недавнюю статью о себе. По словам Сесил Битон, у нее в глазах светился «призывный блеск», а к искушенному озорству примешивалась капелька бунтарства.

В возрасте 19 лет она стала первой женщиной, открыто курящей сигареты. Впервые принцесса вставила сигарету в длинный мундштук из слоновой кости после ужина в одном из ресторанов Вест-Энда. В ее возрасте хорошо воспитанные девушки курили, но тайком, и поведение Маргарет вызвало споры и… вошло в моду. На замечание королевы Марии Маргарет ответила тем, что демонстративно сфотографировалась с сигаретой в еще более длинном мундштуке.

Когда Дафф Купер, бывший британский посол во Франции, и его жена леди Диана Купер получили приглашение на ланч с «четверкой» в Букингемском дворце в феврале 1948 года, Купер, известный своей слабостью к женскому полу, был очарован оживленным квартетом, но особое впечатление на него произвела Маргарет. «Очень уверена в себе и полна юмора, – записал он в своем дневнике. – Она вполне может плохо кончить»¹⁶. Или, как заметил Чипс Ченнон, «вокруг нее уже ощущается дыхание Марии-Антуанетты»¹⁷, намекая на то, что ее чрезмерно бурный стиль жизни может кончиться слезами.

Ее критиковали и ею восхищались. Ее поклонницы пожирали глазами яркие наряды от Молино и Диора, принцесса стала иконой революционного стиля New Look, с его затянутой талией и юбкой-трапецией. Консервативные критики обвиняли ее в нескромности и в том, что она слишком обнажается. Временами к ним присоединялась и мать Маргарет, которая настаивала, чтобы хотя бы на одном из чрезмерно открытых вечерних платьев дочери добавили бретельки. Ее поклонницы, однако, думали иначе. Копии ее платьев с глубоким вырезом, золотые мундштуки и губная помада вишневого цвета – этот оттенок получил название Margaret Rose-Red – наводнили Британию и Америку. Однажды во время ее официального визита в Италию пресса подкупила отельную горничную, выуживая сведения об оттенке ее лака для ногтей, сорте духов и книге, которую она читала. Одна неосторожная портниха даже выболтала ее размеры: «чуть-чуть больше 5 футов роста[13], талия 23 дюйма[14] и грудь 34 дюйма[15]»¹⁸.

Принцесса всегда настаивала, что их кружок называется «круг Шарман», так как большинство друзей привела именно ее подруга, но вся светская жизнь в нем вращалась вокруг Маргарет. Как отмечала ее кузина Маргарет Роудс, «в послевоенные годы вечеринки шли одна за другой, и Маргарет была их звездой, планетой, вокруг которой все вращались. Она просто сияла»¹⁹. Никакой вечер не считался по-настоящему «великосветским», если там отсутствовала неотразимая Маргарет. Прессу заворожило сочетание интеллекта, харизмы и красоты юной принцессы. Однако лакеи в Букингемском дворце, вынужденные ждать ее возвращения, которое обычно совпадало с утренним развозом молока, не причисляли себя к ее фан-клубу. Незадолго перед тем, как оставить королевскую службу, Кроуфи пожаловалась, что Маргарет безответственна и совершенно себя изнуряет. На что королева ответила просто: «Мы тоже были когда-то молоды, Кроуфи. Мы хотим, чтобы она хорошо повеселилась. Теперь, когда Лилибет ушла, ей здесь одиноко»²⁰. В свете ходили слухи о лесбийских отношениях между Маргарет и Шарман, но это кажется маловероятным, если почитать их многочисленную переписку, полную сплетен, но совершенно платоническую. Как бы там ни было, Шарман заменила Маргарет сестру и стала близким другом, которому можно было доверять.

Имя Маргарет связывалось с постоянно пополняемым списком возможных кандидатов в мужья. Как-то в отделе светской хроники был приведен перечень из 31 молодого холостяка, подходящих на роль ее мужа²¹. Ее 18-летие послужило выстрелом из стартового пистолета, пресса стала выдвигать бесконечные гипотезы в отношении «того самого». Самый свежий кандидат мог сменить предыдущего с такой скоростью, что типографская краска на предыдущем газетном номере не успевала высохнуть. Однажды на красном спортивном автомобиле ее отвозил домой с ужина Питер Уорд, сын графа Дадли, и на короткое время он стал «тем самым». В ту же самую неделю оказалось, что она вышла в свет с миллионером Билли Уолласом после его прибытия в Лондон из Нью-Йорка. Тогда он занял место фаворита в борьбе за ее руку – по крайней мере, по мнению прессы. В списке тех, кто сопровождал ее в театр, на балет и на ужины, значились и Доменик Эллиот, младший сын графа Минто, и лорд Порчестер, наследник знаменитого египтолога лорда Карнарвона, и лейтенант Марк Бонэм Картер, который совершил смелый побег из итальянского лагеря для военнопленных и позже познакомился с принцессой в Виндзорском замке.

Бонэм Картер, чья мать была дочерью премьер-министра Герберта Асквита, быстро завоевал расположение сестер: он постоянно развлекал их шутками и лихо спускался по перилам лестницы без рук. Он вспоминал свои два танца в паре с принцессой Маргарет в подростковом возрасте и говорил, что она «была с характером и очень язвительна в своих оценках»²². Среди других соискателей королевской руки у прессы на равных котировались Санни Блэндфорд, наследник герцога Мальборо с замком Бленхейм в придачу, и Джонни Далкит, семью годами старше принцессы, наследник двух шотландских герцогств и крупнейших частных земельных владений в Соединенном Королевстве. Хотя Маргарет и не суждено было стать королевой Британии, в случае брака к Далкитом она, по крайней мере, могла стать королевой обширнейших владений, простиравшихся до горизонта на все четыре стороны света. Поговаривали, что на нее положил свой вездесущий глаз Дэнни Кей, называвший ее «моя сладкая», что ей чрезвычайно нравилось. Газеты радостно сообщали, что она в присутствии родителей развлекала министра шотландской церкви, исполняя хрипловатым голосом песню «Я просто девчонка, которая не в силах сказать «нет» из любимого мюзикла сестры «Оклахома!».

Полковник ВВС Питер Таунсенд оставался в тени, но всегда был к ее услугам, куда бы она ни направлялась. В июне 1949 года он спросил ее, может ли он участвовать в воздушных гонках на Кубок короля от ее имени. Так как он служил шталмейстером у короля, было бы политически правильным сначала справиться у своего королевского босса. Возможно, тот пожелал бы, чтобы белый рыцарь авиации участвовал в воздушных гонках от его имени. Вместо этого Таунсенд обратился к Маргарет, и, по его словам, она «великодушно, но без особого энтузиазма согласилась»²³.

Более будничные события также требовали его присутствия. Таунсенд сопровождал Маргарет на многочисленные протокольные мероприятия вроде посещения больниц, заводов и новых жилищных комплексов, где она выступала с короткими речами, неизменно написанными Таунсендом. В это время король шел на поправку, но не назначал много встреч, и у Таунсенда оставалось достаточно свободного времени. Поэтому ему казалось логичным сопровождать принцессу вместе с ее придворной дамой на официальные встречи. Принцесса совершила несколько неофициальных и не получивших огласки визитов в Палату общин, в Дом правосудия, приют Томаса Корама и тому подобные учреждения. За этими поездками, как она объясняла, стояло желание узнать «о жизни»²⁴. «Это было начало, я полагаю, – заметил позже королевский советник. – Бедняга Питер. Если и существовал на свете безгрешный человек, то это он»²⁵. По его мнению, Питер взвалил на себя эти обязанности без дальнего прицела, но с течением времени он постепенно увлекся принцессой.

Придворные начали обращать внимание на манеру их общения, подмечая такие мелочи, как многозначительные взгляды, которыми они обменивались, и улыбки, наводившие на мысль, что это не просто легкий флирт. Стиль разговора Маргарет, всегда забавный, приобретал остроумный блеск в присутствии Таунсенда, и создавалось впечатление, что она старалась произвести на него впечатление. На людях он называл ее «мадам», но наедине она превращалась в Маргарет.

Хотя принцесса не раз сопровождала Елизавету на официальных приемах, в общественном мнении она уже представляла собой самостоятельную единицу, и время однообразных платьиц кануло в Лету.

В ноябре 1949 года Елизавета прилетела на Мальту к мужу, который находился на острове для прохождения службы на борту 1710-тонного эсминца HMS Chequers. Шесть счастливых недель, проведенных на дружелюбном острове с приятным климатом, стали для них вторым медовым месяцем. Принцесса Анна, второй ребенок четы, была зачата именно там. Елизавета жила на вилле «Гуардамангия». Собственность дяди Дикки представляла собой великолепный особняк из песчаника с видом на море и бухту, с большой террасой и садом с апельсиновыми и лимонными деревьями.

Даже несмотря на присутствие фрейлины Бобо и детектива, Елизавета умудрялась вести более или менее нормальную жизнь, хотя ее прибытие на остров приветствовали тысячи высыпавших на улицу островитян. Когда она была свободна от посещений больниц, заводов и библиотек, она проводила дни, занимаясь совершенно обычными делами: делала покупки, осматривала остров, исследовала бухты, пещеры и небольшие заливы на борту круизного катера с подходящим названием The Eden, то есть «Рай», вместе с мужем-моряком. Опасаясь приступов морской болезни, она брала с собой пакетик мальтийского вафельного печенья galletti.

Во второй половине дня она принимала гостей, угощая чаем жен офицеров, посещала гала-ужины и как минимум однажды танцевала на борту HMS Chequers на офицерской вечеринке. Пара облюбовала для вечерних развлечений отель Phoenicia, где маленький оркестрик неукоснительно исполнял ее любимую мелодию «Люди скажут, что мы любим друг друга» из мюзикла «Оклахома!» Роджерса и Хаммерстайна. Дядя Дикки, честолюбец до мозга костей, пребывал на седьмом небе. Он обнаружил, что будущая королева не только хорошо к нему относится, но и с удовольствием танцует с ним. Он хвастался: «Она божественно двигается в танце и всегда просит исполнить самбу, когда мы танцуем вместе»²⁶.

Глоток свободы – вот что в эти дни представляла собой жизнь Елизаветы. И в самом деле, прошло всего четыре года с тех пор, как они с Маргарет буквально умоляли отца отпустить их праздновать день победы вместе с людьми на улицах. А теперь она самостоятельно вела «даймлер» по дорогам острова. Блаженство! Как вспоминала ее близкая подруга Памела Хикс, «это было единственное место в мире, где она могла вести образ жизни жены морского офицера, подобно всем другим женам»²⁷. Впервые она самостоятельно расплачивалась деньгами и укладывала волосы в обычных салонах. В этом чувствовался отрадный вкус повседневности. Девочка, наблюдавшая за жизнью обычных людей из-за занавесок резиденции на Пикадилли, теперь имела возможность вырваться из заточения, покинув королевские каменные стены. Неудивительно, что она описывала месяцы, проведенные на Мальте, как «счастливейшие в моей жизни»²⁸. Эдвина Маунтбеттен отмечала: «Так отрадно в кои-то веки видеть ее сияющей и ведущей относительно нормальную человеческую жизнь»²⁹.

Паре удалось провести Рождество вместе, но в конце декабря 1949 года принцесса попрощалась с мужем, поскольку его миноносец HMS Chequers был направлен вместе с другими шестью военными кораблями патрулировать Красное море, где в это время происходили стычки местных племен в Эритрее. Вскоре принцесса и ее маленькая свита улетели в Лондон на авиалайнере Vickers Viking. «Лилибет улетала со слезами на глазах и комком в горле, – сказала Эдвина индийскому премьер-министру Джавахарлалу Неру, с которым ее связывали длительные романтические отношения. – Когда она садилась в Viking, чтобы возвратиться домой, я подумала, что ее можно сравнить с птичкой, которую снова сажают в очень маленькую клетку, и мне стало так грустно, что я сама чуть не расплакалась»³⁰.

Вернувшись в Сандрингем, Елизавета вновь окунулась в комфортную придворную среду, и скоро жизнь на Мальте стала казаться далекой мечтой. Король радовался ее возвращению домой, и взаимная близость между ним и его наследницей была заметна даже посторонним. Жена британского дипломата Синтия Глэдвин, приехавшая в норфолкское поместье на «ужин с ночевкой», отмечала: «Два самых очаровательных штриха, подмеченные мною во время нашего визита, – это подлинная привязанность и любовь между принцессой и ее мужем и принцессой и королем. Отец с дочерью казались счастливыми в обществе друг друга и оживленно вели разговоры».

В Британии супруги оставались недолго. Филипп вернулся на корабль, и несколькими неделями спустя Елизавета снова оказалась на вилле «Гуардамангия». Здесь она отметила свой 24-й день рождения и наблюдала, как муж с дядей сражались за победу в поло. Принцесса закрывала глаза на флотский лексикон, появлявшийся у мужа после проигрыша.

Маунтбеттены покидали Мальту из-за нового назначения дяди, и Елизавета с Филиппом стали арендовать виллу «Гуардамангия». Большую часть лета принцесса отдыхала на острове, а потом вернулась в Лондон, где через несколько дней после празднования 50-летнего юбилея матери, 15 августа, в Кларенс-хаусе она родила принцессу Анну. Тут подоспел еще один повод для празднования: в сентябре, вскоре после получения чина капитан-лейтенанта, 29-летний Филипп был назначен капитаном фрегата HMS Magpie – морская карьера принца явно набирала обороты.

У Елизаветы, известной своим отменным здоровьем, восстановление после родов дочери заняло довольно продолжительное время, что было для нее нетипично. Ожидалось, что она возобновит исполнение своих протокольных обязанностей в октябре, но по рекомендации докторов это пришлось отложить на месяц. В ноябре начались новые отмены из-за «сильной простуды». Это вызывало беспокойство, и доктора не давали никаких разъяснений. Тем не менее после празднования двухлетия принца Чарльза она улетела на Мальту, чтобы провести Рождество с мужем. Двое детей остались в Сандрингеме, к радости обожающих внуков короля, королевы и тети Маргарет.

Как всегда, Питер Таунсенд находился рядом, чтобы развлечь и составить компанию в короткие дни и долгие вечера в Норфолке. Питер и Маргарет много разговаривали и смеялись во время прогулок верхом «по сосновому лесу и полям Сандрингема»³¹. Мимолетное ласковое прикосновение, взгляд, полный желания, негромкий обмен репликами составляли их тайную жизнь, и это была очень захватывающая, но опасная игра. Один из друзей Маргарет так описывал ее в то время, когда она балансировала на грани романа с женатым мужчиной: «В ней всегда ощущалась огромная нервная энергия. Дерзость и острый ум служили ей чем-то вроде щита. Вопросительный взгляд в глазах на самом деле означал внутренний разлад, просьбу о совете. Я не думаю, что она завидовала сестре. Однако она хотела иметь цель в жизни. Замужество и дети ее не привлекали. Казалось, она хотела чего-то большего. Но чего именно, я думаю, она сама не понимала»³².

В поисках собственного пути она находила утешение и поддержку в своей Библии в белом кожаном переплете. Принцесса не была легкомысленной модницей с обложки журнала, она имела серьезные религиозные убеждения и постоянно читала Библию. Однажды на ужине она спросила: «Что есть любовь? Как можно понять и определить, настоящая она или нет?» У присутствующих создалось впечатление, что для нее это не просто философский вопрос, но реальная дилемма, которую она должна решить в своей жизни. Если бы им довелось наблюдать ее на прогулке с отцом в тот август 1951 года, сомнения в том, на ком сосредоточивалась ее любовь, сразу бы отпали.

После одного из пикников Таунсенд вздремнул на лужайке. Когда он очнулся, то увидел, что Маргарет укрывает его пальто. Он вспоминал: «Я открыл один глаз и увидел прелестное лицо очень близко от моего, она пристально в меня всматривалась». За ней стоял и наблюдал король, без гнева или зависти, а с «добродушной усмешкой». Таунсенд пробормотал: «Вы знаете, что ваш отец смотрит на нас?» Она засмеялась, взяла короля под руку и ушла, «оставив [Питера] грезить дальше»³³.

В это лето взаимная симпатия между Таунсендом и королевской дочерью стала заметна. На самом деле слухи, казавшиеся тогда маловероятными, поползли еще в предыдущем году. Молодая светская дама, леди Джейн Вейн-Темпест-Стюарт, возвратившись после проведенной в Балморале недели в августе 1950 года, сказала матери, что, по ее убеждению, принцесса и недавно получивший повышение придворный влюблены друг в друга. Мать отнеслась к этой новости с изумленным недоверием. «Но это же слуга короля. Она не может быть влюблена в слугу короля, это было бы совершенно неприлично»³⁴.

В это же время газетные репортеры и, безусловно, сам король сосредоточились на подходящих ей в мужья британских аристократах. Как сказал друг Маргарет, Колин Теннант, много лет спустя: «Если бы король остался жив, он бы позаботился о том, чтобы Маргарет вышла замуж за Джонни Далкита»³⁵. В Палате общин парламентарии тоже считали, что Букингемский дворец предназначал на эту роль Далкита, который в дальнейшем стал уважаемым членом парламента. По словам члена парламента Тэма Дейлиелла, его коллега Далкит, «чрезвычайно подходящий на эту роль холостяк, тактично, но твердо противился вхождению в королевскую семью»³⁶. Разговоры, однако, не утихали, и Маргарет в раздражении сказала своей подруге Сасс: «Мы прекрасно развлекались, и пресса полагала, что я выйду замуж за Джонни Далкита. Я не собираюсь за него замуж, ура! Так что можешь сообщить об этом всем своим друзьям»³⁷.

Летом 1950 года королевскую семью беспокоил не Таунсенд – его черед еще впереди, – а бывший король Эдуард VIII и бывшая гувернантка, уже оставившая свой пост, Марион Кроуфорд. Семью глубоко задело и возмутило, что они оба пишут мемуары. Предполагаемая публикация истории отречения Эдуарда «Исповедь короля» в начале 1951 года разгневала королеву-мать. Она всегда считала, что причина болезни ее мужа коренилась в решении его брата отречься от трона. Теперь же он собирался заработать несколько миллионов долларов на том, что считалось семейным несчастьем. Что касается Кроуфи, королева написала ей в апреле 1950 года, ясно давая понять, что «люди, занимающие должности, связанные с конфиденциальностью, должны держать рот на замке»³⁸. «Молчание» было ключевым словом. Когда Кроуфи нарушила приказ и не отказалась от публикации своей откровенной книги «Маленькие принцессы», ее осудили обе сестры. Елизавета заявила, что женщина, с которой она делила комнату, которой поверяла свои мысли и секреты, «втерлась в доверие», иными словами, предала ее. По словам Маргарет, она «заболела» от предательства Кроуфи.

Не могло быть и речи о примирении, которого очень хотела Кроуфи. Правда, и королева, и принцессы Елизавета и Маргарита, и принц Филипп, и многие высокопоставленные придворные дали ей добро на то, чтобы заработать, разглашая домашние секреты, но при этом было выдвинуто условие: имя Кроуфи не должно было упоминаться. Это было необходимо, чтобы не создать опасный прецедент и не позволить другим членам персонала развязать языки. Например, когда личный секретарь принцессы Елизаветы Джок Колвилл спросил, не будет ли она возражать, если он напишет воспоминания о своей работе в бытность ее принцессой, последовал отказ.

Семья предпочитала Мистера Благонадежность, Дермота Морра. Предполагалось, что он будет негласно сотрудничать с бывшей гувернанткой, но план провалился, когда Кроуфи стала настаивать на том, чтобы ее имя стояло на обложке. Позднее Маргарет ясно дала понять королевскому биографу, что она думает о ее книге. Морра говорил издателю Брюсу Гулду, что не ожидал такой реакции сестер, еще более «резкой», чем у королевы. Кроуфи узнала на собственном опыте, что, несмотря на всю свою преданность, однажды переступив черту, она оказалась навсегда вычеркнутой из семьи. Подобно Таунсенду, она тоже провела печальное Рождество. Бывшая гувернантка так переживала свою вину, что несколько раз пыталась свести счеты с жизнью.

В январе 1951 года Маргарет решила, что поведение Кроуфи не сможет омрачить ее отдых с сестрой на Мальте. Она не скрывала своего возбуждения. В наскоро написанном письме закадычной подружке Сасс она признавалась: «Я мчусь на Мальту и проведу неделю с Лилибет. Это звучит чудесно, и я очень надеюсь увидеть СОЛНЦЕ!»³⁹ Она увидела не только солнце, так как ее сестра постаралась, чтобы их пребывание на острове надолго осталось в памяти.

Елизавета наняла преданных слуг для работы на вилле. Долгое время, уже покинув Мальту, она поддерживала с ними дружеские отношения. Несколько детей из персонала виллы даже называли ее «тетя Лиз». Мейбл Стрикленд, газетный издатель и политик, ставшая ее наставником и другом на всю жизнь, поясняла: «[Елизавета] испытывает такие глубокие чувства и любовь к Мальте потому, что они с Филиппом были здесь счастливы»⁴⁰. В свободное от службы время на борту миноносца Magpie Филипп гонял на своей яхте Coweslip по заливу или оттачивал мастерство игры в поло на деревянной тренировочной лошади. С заходом солнца он шел по мощенным булыжником улицам к морю для вечернего заплыва, а дворецкий нес за ним его одежду и полотенце. Елизавета наслаждалась свободой: она водила машину, каталась верхом, ходила в гости к женам других офицеров флота или совершала покупки в магазинах, выбирая подарки для своих домашних.

Веселье разгорелось с новой силой с приездом Маргарет. Она быстро разузнала о танцевальном зале в отеле Phoenicia, и они отплясывали там самбу и румбу. Это были безумные дни с поздними вечеринками и длинными застольями. Елизавета называла остров «дорогая Мальта», и воспоминания о проведенных там месяцах остались у нее на всю жизнь. Каждое Рождество после отъезда Елизаветы с острова Мейбл Стрикланд присылала ей огромный ящик с авокадо, мандаринами и другими фруктами из своего сада. В 50-е и 60-е годы экзотические фрукты были редкостью, и подарков Мейбл к празднику в королевской семье очень ждали.

Маргарет пришла в еще больший восторг, когда получила нейлоновые чулки к Рождеству от своей американской подруги Сасс, которая знала об их дефиците в разоренной Британии. Когда Маргарет смотрела из окон на мрачный и серый Лондон, она страстно мечтала о голубом небе и тепле, ей не хватило нескольких дней, проведенных на Мальте. В пространной переписке с подругой Шарман, которая вернулась в Америку в 1950 году и работала там пресс-агентом в шоу-бизнесе, чувствуется ее тоска и желание поехать на запад. «Я завидую твоим вечеринкам, и я поеду в Калифорнию, когда буду в Америке, – писала она. – Каждый день я получаю все больше и больше приглашений от добросердечных людей, предлагающих показать мне все красоты севера, юга, востока и запада Соединенных Штатов. А теперь я убегаю, меня пригласили посмотреть фильм, снятый здесь с участием дорогого господина [Грегори] Пека»⁴¹.

Хотя она обожала сплетни о голливудских кинозвездах (например, она считала, что Элизабет Тейлор слишком увлекается подводкой для глаз), на самом деле Маргарет придерживалась более строгих нравов, чем та раскованная и дерзкая особа, какой ее изображали в прессе. Посмотрев в Лондоне балет «Озарения» знаменитого британского хореографа Фредерика Аштона, она пришла в ужас от одной слишком чувственной сцены. «Это уже на грани неприличия, как мне кажется, и совсем ни к чему. Что касается остального – музыка, костюмы и сценография, – все было замечательно. Так жаль, что одна отвратительная деталь испортила все впечатление»⁴². Если ее шокировали ультрасовременные танцы, то такие мюзиклы, как «Приятель Джои», она смотрела с удовольствием, и ей нравились американские комики Боб Хоуп, Эббот и Костелло и, конечно, Дэнни Кей.

Кинофильмы и спектакли отвлекали от тревожных новостей из дома. Состояние ее горячо любимого папы не улучшалось. Она сопровождала его на открытии выставки «Британский фестиваль» в мае 1951 года, который описывала как «ужасный» и «беспорядочный», однако грипп заставил короля отказаться от поездки в Северную Ирландию в том же месяце. Пока он восстанавливался, королева и принцессы Елизавета и Маргарет взяли на себя его обязанности, а старшая дочь представляла его на церемонии выноса знамени в июне. Король поехал в Балморал в сопровождении королевы и Маргарет, а также Питера Таунсенда и придворной дамы Дженнифер Биван. Наступало время испытаний. Король много кашлял и не мог пройти нескольких шагов без остановки. Как обычно, он отказывался от врачебной помощи как можно дольше. В конце концов ему пришлось сдаться. Прогноз, как он и боялся, не обещал ничего хорошего.

В сентябре семь докторов выпустили короткий, но малоутешительный бюллетень, в котором говорилось, что состояние легкого короля представляется угрожающим и что ему рекомендована операция в ближайшее время. Принцесса Елизавета и принц Филипп отложили пятинедельный визит в Северную Америку, чтобы находиться в Лондоне во время операции короля, которая прошла 23 сентября в зале Buhl Room Букингемского дворца, превращенном в операционную. По всей стране прошли богослужения, а королевская семья посетила службу в Ламбетском дворце, на которой предстоял архиепископ Кентерберийский.

Доктора сообщили королеве и принцессе Елизавете, что в удаленном легком обнаружен рак. Зловещую новость скрыли от короля. Он восстанавливался очень медленно, но настоял на том, чтобы визит наследницы в Канаду и Америку состоялся. После прощального ланча в Букингемском дворце 7 октября Елизавета и Филипп совершили 17-часовой перелет в Монреаль на борту дальнемагистрального авиалайнера, принадлежавшего британской государственной авиакомпании BOAC. При этом вдоль всего североатлантического маршрута на случай аварии стояли корабли британского флота. Впервые наследнице трона разрешили межконтинентальный перелет. В ее багаже находился запечатанный конверт с черновиком Декларации о вступлении на престол на случай, если произойдет несчастье и король умрет.

В Монреале их встречала 15-тысячная толпа, а наплыв фотографов был так велик, что шубу Елизаветы осыпало осколками стекла от взорвавшейся лампы фотовспышки. По иронии судьбы, такой популярностью Елизавета была обязана Кроуфи. Ее книга, а также ее выпуски в журнале Ladies’ Home Journal вызвали сенсацию, и толпы людей пришли поглазеть на женщину, о которой они читали. Кто-то выразил разочарование тем, что принцесса мало улыбалась. Это замечание привело принцессу в замешательство, ведь она жаловалась, что у нее разболелась челюсть от постоянной улыбки. Уже тогда ее бесстрастная манера трактовалась как бесчувственность и холодность, а не маска, скрывающая сильные эмоции. Это неверное истолкование преследовало ее на протяжении всего ее правления.

Когда они вернулись домой в ноябре, принцесса с облегчением увидела, что король набрал вес и даже заговорил об охоте с облегченным ружьем. Обсуждались планы поездки в Южную Африку в марте 1952 года, чтобы он мог побыть на зимнем солнце. Полковник Таунсенд уехал в Южную Африку для предварительных переговоров. Король пытался делать вид, что с ним все в порядке, однако, когда пришло время рождественского обращения, он записывал его с большим усилием по частям, отдельными предложениями.

Несмотря на слабое здоровье, король настоял на том, чтобы старшая дочь с мужем поехали вместо него в постоянно откладываемое турне по Австралии и Новой Зеландии с остановкой в Кении. Когда подошло время отъезда дочери и зятя, король приехал из Сандрингема на проводы. Последний вечер они провели все вместе в королевском театре Друри Лейн, где смотрели мюзикл «Южный Тихий океан» Роджерса и Хаммерстайна. Лилибет знала все его песни наизусть.

На следующий день, 31 января, вопреки запрету докторов, король в течение получаса стоял без шляпы на продуваемой взлетной полосе в Лондонском аэропорту (теперь Хитроу), чтобы попрощаться с любимой дочерью. «Это в его духе, – позже сказала принцесса. – Он никогда не думает о себе»⁴³. Хотя король и королева беседовали с Черчиллем и другими официальными лицами в аэропорту, на фотографиях Георг VI выглядел изможденным и сильно утомленным. Эти снимки потрясли и обеспокоили общественность. «У меня возникло предчувствие, что он в последний раз видится с дочерью, и, полагаю, он думал о том же»⁴⁴, – заметил государственный секретарь по делам колоний Оливер Литтлтон. И так думали многие.

Принцесса Маргарет в безупречно подобранных бежевых шляпке, пальто и перчатках, защищавших от промозглого февральского ветра, выглядела подавленной, когда махала рукой на прощание сестре и зятю. Она с трудом могла выдавить из себя улыбку. Предполагалось, что не Елизавета, а Маргарет отплывет в «Страну Наоборот»[16] вместе с родителями навстречу солнцу, морскому воздуху и всеобщему поклонению, которое сопровождает любой государственный визит. Это было приключение, которое она тайно разделила бы с мужчиной своей жизни – Питером Таунсендом. А теперь на нее с укором смотрели новые платья каждый раз, как она открывала свой гардероб в дворцовых апартаментах.

Вместо этого она вернулась в блеклый и скучный Сандрингем с его пробирающим до костей холодом. На крайний случай у нее имелся граммофон для поднятия духа, подарок Сасс. В тот месяц первую строчку в списке хит-парада США занимал сингл с пророческим названием «Плач» в исполнении Джонни Рея и группы Four Lads.

И слезы не заставили себя ждать.

Глава 5

«Псих или дурак»

Дети, принц Чарльз и принцесса Анна, поднимали настроение. Чарльз не позволял дедушке с бабушкой и тете расслабляться, на обратном пути в Сандрингем после прощания с Елизаветой и Филиппом в поезде он устроил для них совершенно невообразимый «пятичасовой чай». Той же ночью с ними говорила Елизавета – трескучим и тоненьким голосом – по международной телефонной линии из столицы Кении Найроби, где они только что приземлились, чтобы начать первую часть турне в Австралию. Несмотря на радость общения, разговор только усилил ощущение разделившего их расстояния.

Маргарет была совершенно не склонна к веселью, хотя ее отец находился в хорошем настроении после разговора с врачами. Она ранее писала Сасс, извиняясь за отсутствие обычного оптимизма, что ее беспокоил папа: «Не выразить словами, какую радость приносили разговоры и встречи с тобой, особенно сейчас, когда состояние папы вселяет ужасные опасения. Я хотела попросить прощения за то, что мне не хочется теперь куда-то мчаться. Как-то совершенно не тянет заливаться смехом после всего этого ада, перехода от тревог к надежде»¹.

5 февраля тетя Маргарет с матерью взяли детей на пляж в Бранкастере и наблюдали, как Чарльз катается на байдарке в холодном Северном море. В тот день, известный как День смотрителя маяка, король охотился на зайцев и кроликов на территории поместья в 20 000 акров[17], а королева с дочерью отправились в близлежащую деревушку Лудхэм посмотреть на последние работы одного из своих любимых художников, Эдварда Сигоу из Норфолка. Его пейзажи и марины пользовались огромной популярностью, и многие стремились заполучить его работы. После морской прогулки на яхте они вернулись в Сандрингем, прихватив несколько последних работ художника, чтобы показать королю. Перед ужином Маргарет играла королю на пианино, а он в это время разгадывал кроссворд.

Во время ужина король пребывал в хорошем настроении, внимательно слушая рассказ своего тренера по скачкам Чарльза Мура о его приключениях в Кении, в отеле Treetops в национальном парке Абердар, где в этот самый момент Елизавета с Филиппом сидели в домике, сооруженном на гигантском фиговом дереве, и в лунном свете наблюдали, как слоны, носороги и другие крупные животные подходили к водопою.

Король отправился на покой в 22:30. Когда на следующее утро 6 февраля в 7:30 его камердинер Джеймс Макдональд принес королю чай, он не смог его разбудить. Раздернув шторы, он понял, что король мертв. Позже выяснилось, что у него произошел тромбоз коронарных артерий и оторвавшийся тромб достиг сердца.

Когда сообщили королеве, она тут же кинулась в его спальню. Сначала она подумала, что муж крепко спит. Постепенно до ее сознания дошла правда. Она писала королеве Марии: «Он выглядел таким безмятежным – только потом до меня дошло, что случилось»².

Прежде чем сообщить новость Маргарет, она поцеловала его в лоб и постояла у изголовья кровати. Затем королева пошла к дочери. Новость совершенно потрясла принцессу, она только жалобно произнесла: «Он умер, когда ему стало лучше». Годы спустя Маргарет вспоминала этот последний вечер: «Все шутили, и он пошел спать раньше, потому что поправлялся. А затем его не стало»³. В своем горе Маргарет хотела, чтобы сестра вернулась домой как можно скорее.

А Елизавета в это время наблюдала, замерев от восторга, почти мистический спектакль восточноафриканского рассвета. Небо переливалось нежно-голубыми оттенками, а атмосфера вокруг нее была пропитана почти сверхъестественной магией. Она любовалась невероятным, переливающимся разными цветами пейзажем, как вдруг над ней закружился великолепный орел-крикун, затем он спикировал вниз, как бы отдавая ей честь, и исчез.

Шталмейстер Филиппа Майк Паркер считал этот эпизод необъяснимым, мысль о нем преследовала его долгое время. Немая сцена ранним утром провела границу между концом одного царствования и зарождением другого. Печальные новости в конце концов сообщили Паркеру, и он тут же доложил об этом Филиппу. На мгновение на лице того появилось выражение, как будто у него на глазах рухнул весь мир. Потом он взял себя в руки и повел Элизабет на прогулку. Там, в пронизанном солнечными лучами саду, под мягкое журчание ручья, она узнала о смерти отца и о том, что теперь она – королева. Охотник Джим Корбетт, сопровождавший принцессу, вспоминал: «Впервые во всемирной истории молодая девушка однажды вскарабкалась на дерево как принцесса, а на следующий день спустилась с него королевой»⁴.

Когда Елизавета вернулась в лодж, ее кузина и фрейлина Памела Маунтбеттен импульсивно обняла ее и сказала: «Что тут можно сказать?» Затем она склонилась в поклоне перед своей королевой. Елизавета пожала плечами и безучастно сказала: «Что же тут поделаешь?»⁵ В последующие несколько часов новая королева загнала глубоко внутрь боль от потери и привела в действие механизм, выработанный многолетней королевской муштрой. Как впоследствии вспоминал региональный глава провинции Ньери Эдвард Виндли: «Она была очень бледна. Она была как лед, просто как лед». Когда его спросили, как она приняла известие, Виндли ответил: «Она приняла его как королева»⁶.

Во время бесконечного полета обратно в Лондон Елизавета с беспокойством спросила личного секретаря Мартина Чартериса: «Что же будет, когда мы вернемся домой?»⁷ Когда самолет приземлился в Лондонском аэропорту, она была собранна и спокойна, выглядывая из окна на поджидавшую их вереницу «даймлеров» и «роллс-ройсов», которые она назвала «катафалками». Новую королеву поджидали высокопоставленные политики всех партий во главе с Уинстоном Черчиллем, который разрыдался, услышав о смерти короля. По пути в Кларенс-хаус королева и ее свита снова видели на улицах Лондона затемнение, но уже совсем другого рода. Елизавета скользила взглядом по бесчисленным мужчинам в черных костюмах и женщинам в черных платьях. В витрине галантерейного магазина на Бонд-стрит хозяин разложил дамское белье черного цвета. Как вспоминал биограф Георга VI Джон Виллер-Беннетт, «народ Англии не скрывал глубины и искренности своего горя. Я видел многих в слезах»⁸. Но слезы не полагались королеве Елизавете II, внезапно ставшей «самым великим, самым могущественным и самым исключительным монархом». Несмотря на то что окружающие все время прикладывали к глазам платки, сама она контролировала свои эмоции. Этому ее научила королева Мария. Полная величественного достоинства королева пережила правление трех королей, а теперь потеряла еще одного сына. Она прибыла из Мальборо-хаус в Кларенс-хаус, где ее терпеливо дожидалась новая королева. Королева Мария взяла руку Елизаветы, коснулась ее губами и сказала: «Боже, храни королеву». А потом добавила: «Лилибет, твоя юбка слишком коротка для траура»⁹. Ее замечание могло вызвать на лице у королевы горькую улыбку: в то время она переживала самые страшные дни своей жизни.

После трех дней непрекращающегося дождя со снегом наконец утром 8 февраля выглянуло солнце. Елизавете в этот день предстояло первое заседание Тайного совета в Сент-Джеймском дворце. Звонким скорбным голосом она зачитала Декларацию о вступлении на престол своим тайным советникам, тем самым подтверждая, что берет на себя обязанности суверена. «У меня нет слов сегодня, чтобы выразить мою решимость всегда работать так, как это делал мой отец. Я молюсь, чтобы Господь помог мне с достоинством нести тяжелую ношу, доставшуюся мне так рано»¹⁰. Затем она вернулась в Кларенс-хаус, где по телевизору смотрела, как ее объявляют наследницей престола. В честь этого события был произведен ружейный салют в близлежащем Гайд-парке.

Вслед за этим Елизавета направилась в Сандрингем попрощаться с отцом и утешить мать с сестрой. Малыши Чарльз и Анна немного скрашивали боль утраты, но в целом ничто не могло облегчить глубокую скорбь трех осиротевших женщин. Как только Елизавета прибыла в норфолкский дом, первым делом она направилась в спальню отца на первом этаже. Тело короля покоилось в гробу, изготовленном из единого дубового ствола за несколько месяцев до его смерти.

Елизавета молча дала обет, что будет следовать по стопам отца, чтобы он мог гордиться ею. Она училась у короля многие годы, но все же чувствовала свою неготовность к внезапно обрушившейся на нее роли. Но королева отогнала от себя эти сомнения: в конце концов, ей было двадцать пять лет – именно в этом возрасте королева Виктория взошла на трон, и у нее не было отца, который учил бы и направлял ее. Однако ее правление стало одним из самых значительных в британской истории. Елизавета знала, что ей придется быть сильной как для семьи, так и для нации.

Бесчисленные новые обязанности занимали много времени и помогали справиться или, по крайней мере, позабыть о личном горе. Впоследствии она признавала: «Маме и Маргарет труднее всего удавалось справиться с горем, будущее им, должно быть, казалось пустым. У меня же были работа и семья, которые требовали моего внимания»¹¹.

Решая бесконечные вопросы относительно деталей похорон короля, она почти не имела времени на жалость к себе. В понедельник 11 февраля, пять дней спустя после провозглашения Елизаветы сувереном, королевская траурная процессия покинула Сандрингем и направилась в Лондон по железной дороге. Прибыв на станцию Сент-Панкрас, процессия с королевским гробом проследовала в Вестминстерский холл, где тело короля было выставлено для прощания. Фигуры трех королев – королевы Елизаветы, королевы-матери и королевы Марии, – стоявших в траурных одеждах с черными вуалями перед Вестминстерским холлом, производили сильное впечатление.

За следующие четыре дня более 300 000 скорбящих британцев прошли мимо гроба, не побоявшись пронизывающего зимнего ветра. Один из них трезво оценивал ситуацию: «[людьми владело] чувство, что в гробу покоилась значительная часть их самих – опасные тридцатые, война и не оправдавший ожиданий мир. Смерть короля, который олицетворял собой абсолютное, надежное добро посреди непредсказуемого зла, для многих людей означала также конец чего-то важного в их собственной жизни»¹². Британцы горевали по человеку, по эпохе, по собственной смертности.

Когда траурный кортеж отправился в Виндзор для захоронения, телевизионные камеры засняли силуэт королевы Марии в черной вуали, стоявшей в огромном окне-эркере Мальборо-хаус. Она скорбно наблюдала процессию во главе с королевой, королевой-матерью и принцессой Маргарет, ехавшими в Ирландской государственной карете. Кортеж проходил прямо под ее окнами. С Паддингтонского вокзала гроб с телом короля в сопровождении свиты был отправлен в Виндзор на поезде. По прибытии в часовню Святого Георга королева и королева-мать встали перед гробом, в то время как прихожане заходили внутрь. По окончании службы королева высыпала из чаши землю на опускаемый в могилу гроб. От Елизаветы на могилу положили венок из белых цветов с простой и трогательной надписью: «Папе от Лилибет». Венок от сестры тоже имел скромную надпись: «Дорогому папе от вечно любящей его Маргарет». Надпись на венке от Черчилля гласила: «За отвагу» – это был девиз Креста Виктории, высшей военной награды Великобритании за героизм.

После похорон короля Георга VI над Букингемским дворцом был поднят штандарт королевы Елизаветы II. Чип Ченнон сказал тогда: «Теперь мы станем новыми елизаветинцами».

Маргарет с матерью не могли смириться с мыслью, что короля уже нет в живых. Они получали сотни доброжелательных писем и посланий с выражением соболезнования, но это не могло смягчить глубокое чувство утраты, хотя и принималось с благодарностью. «У них из-под ног выбили фундамент»¹³, – заметила королева. Сама она находила утешение у мужа, маленькие дети служили ей отдушиной, а многочисленные и нелегкие обязанности нового положения отнимали много времени. В последующие месяцы Елизавете удавалось сохранять выдержку и самообладание, но сестра находилась на грани нервного срыва.

Во время болезни отца Маргарет взяла на себя обязанность развлекать его, она пела и играла на пианино для единственного слушателя – своего дорогого папы. Такая преданность еще больше сблизила их в его последние месяцы, и уход отца стал для нее тяжким ударом. Маргарет писала леди Астор: «Вы знаете, каким по-настоящему замечательным человеком он был, душой и центром нашей семьи. Ни у кого не могло быть более любящего и заботливого отца»¹⁴. Совершенно раздавленная горем, она не могла ни есть, ни спать и держалась на успокоительных, чтобы притупить горе. Журналист Джон Гордон писал, что ей прописали пить бромид четыре дня подряд, чтобы успокоить нервы¹⁵. Принцесса, бывшая душой каждой вечеринки, стала замкнутой отшельницей. Позже она признавалась: «Это было жуткое чувство провала в черную дыру и неадекватное восприятие действительности, я совершенно ничего не замечала вокруг»¹⁶.

Подобно многим, кто пытается смириться с тяжелой потерей и горем, Маргарет обратилась за утешением и поддержкой к религии. За ней закрепилась репутация любительницы развлечений, но в действительности с ранних лет Маргарет была убежденной христианкой. Возможно, на нее повлияли истории из Библии, которые мать читала ей и Елизавете за утренним завтраком. Когда принцессе исполнилось 14 лет, она спросила родителей, можно ли ей пройти обряд конфирмации, но ей посоветовали подождать до 16 лет, как это сделала ее сестра. Интерес Маргарет к теологическим дискуссиям был так велик, что, по словам ее подруги Джейни Стивенс, «духовные лица часто поражались ее способности отстаивать свою точку зрения в любой дискуссии»¹⁷. Вместе с близкой подругой Мэриголд Бриджман Маргарет искала единомышленников, чтобы обсуждать тайны рая, ада и Святой Троицы. Рано утром она покидала Букингемский дворец и присоединялась к религиозным группам молодых людей. Она стала регулярной прихожанкой церкви Святого Павла в районе Найтсбридж, в пост посещала собрания и лекции преподобного «Джока» Хендерсона, а позднее декана Вестминстера Эрика Эбботта.

На этих семинарах Маргарет часто стеснялась задавать вопросы вслух, а шептала их Мэриголд, а та произносила их для всей группы. Она нередко появлялась совершенно неожиданно на постконфирмационных занятиях в доме священника, «одетая в черное маленькая печальная фигурка, почти незаметная на церковной скамье»¹⁸.

Она пыталась свыкнуться с мыслью о смерти отца, а помимо этого ей, как и ее матери, пришлось привыкать к перестановкам в королевской иерархии. Протокол предписывал и королеве-матери, и Маргарет делать реверанс перед новой королевой, ее приоритет соблюдался на всех официальных и частных мероприятиях. В первое время возникали неловкие ситуации. Королева, понимая недавний статус матери, часто позволяла ей входить первой на протокольных мероприятиях. Маргарет уже давно играла вторую скрипку при сестре, но королева-мать с трудом привыкала к понижению в статусе.

Домашние перестановки тоже проходили болезненно. Королеве-матери и Маргарет предстояло переселение в Кларенс-хаус, а новая королева переезжала обратно в Букингемский дворец. Эти перемены особенно сильно подействовали на королеву-мать. Известно, что по меньшей мере однажды она разразилась слезами при обсуждении вопроса о переезде. В письме к дочери в марте 1952 года она извинялась за свое поведение. «Я весь день чувствовала себя очень несчастной и полагаю, что этот разговор об отъезде из Букингемского дворца стал последней каплей»¹⁹. Такое несвойственное ей поведение было вызвано перенесенным горем в связи со смертью короля.

Как ни странно, больше всего пострадал в этих перестановках самый новый член семьи, принц Филипп. В течение нескольких недель он потерял свое имя, карьеру и дом. Принц чувствовал себя оскорбленным после встреч с двумя политическими тяжеловесами, премьер-министром Уинстоном Черчиллем и личным секретарем королевы, опытным Томми Ласселсом. В первые недели после восшествия Елизаветы на престол Филипп выступал за то, чтобы остаться в Кларенс-хаусе, его первом настоящем доме, ведь он принимал активное участие в его проекте и отделке. Он и его служащие считали, что Букингемский дворец можно использовать как место для работы. Черчилль и Ласселс поставили его на место, совершенно недвусмысленно заявив, что если королевский штандарт развевается над Букингемским дворцом, то там и следует жить королеве.

В отношении семейного имени ему тоже не повезло. Когда редактор справочника Debrett’s, библии в области норм общественного поведения и этикета, отметил, что после смерти короля Георга VI королевский дом фактически стал домом Маунтбеттенов, Черчилль, при поддержке королевы Марии, тут же вмешался. К сильному разочарованию Филиппа, Черчилль официально рекомендовал королеве – а она по конституции обязана была следовать такой рекомендации – заявить, что королевский дом по-прежнему носит название дома Виндзоров. В последней отчаянной попытке обороны принц послал меморандум премьер-министру, предлагая дать имя Эдинбургов-Маунтбеттенов королевскому дому. И снова его попытку отклонили. Королева Мария, бывшая королевой-консортом в то время, когда титул «дом Виндзоров» был официально провозглашен ее мужем, Георгом V, в 1917 году, отнеслась с полным пренебрежением к затее своего зятя. «Какого дьявола этот чертов дурак Эдинбург думает, что семейное имя имеет к нему какое-то отношение?»²⁰ Это оставалось больным вопросом, ибо принц совершенно справедливо протестовал против того, что он был единственным мужчиной в королевстве, не имевшим права дать свою фамилию собственным детям.

Воинственная позиция Черчилля в отношении Филиппа задала тон другим придворным в Букингемском дворце. Они опасались, что принц попытается примерить на себя роль принца Альберта, консорта при королеве Виктории, который имел значительное влияние на решение текущих королевских и политических вопросов. Хотя Черчилль не желал Филиппу зла, он признавался своему референту, что не любил принца, не доверял ему и надеялся, что тот не сможет навредить стране. Как вспоминала кузина Филиппа Памела Маунтбеттен, «принца Филиппа не жаловали в Букингемском дворце. Придворные сплотили ряды. Черчилль заставил его почувствовать себя отрезанным от всего. Он никогда не имел амбиций стать королем, но он также не думал, что его так бесцеремонно отпихнут в сторону»²¹. Сам принц совершенно точно определил свое положение: «Я не более чем чертова амеба»²². В довершение всего он подхватил желтуху и с отвращением глазел на стены своего нового жилища в течение трех недель.

В это царство мрака пробивался лишь один луч света. Смерть короля привела к перестановке среди придворных и персонала. Таунсенду предложили должность контролера двора королевы-матери, и он согласился. Новая должность означала, что он сможет чаще общаться с Маргарет профессионально и лично, так как принцесса причислялась ко двору матери.

В своей новой должности Таунсенд руководил переделками в Кларенс-хаусе, чтобы там с комфортом могли жить королева-мать и ее младшая дочь после переезда королевы, назначенного на май 1952 года. В Кларенс-хаусе принцесса получила просторные апартаменты, куда входили гостиная на первом этаже и спальни на втором. Они находились на противоположном от матери конце здания, так что Маргарет могла не видеться с ней в течение многих дней. Теперь она могла наслаждаться большей свободой и, конечно, большим уединением, чем в Букингемском дворце. Впервые в жизни принцесса могла принимать людей совершенно самостоятельно. Идеальное место для любовного романа.

Во время ремонта Кларенс-хауса комнаты Маргарет на втором этаже Букингемского дворца снова переоборудовали под детскую, а она получила на это время апартаменты в противоположном конце дворца, над входом для посетителей. Королева-мать, привыкшая повелевать своим королевством, с трудом привыкала к урезанному штату прислуги и понижению в статусе. С Филиппом, который номинально стал главой семьи, тоже оказалось непросто ладить, особенно в период его столкновений с Черчиллем и старшими придворными, такими как Ласселс. Ему ясно дали понять, чтобы он не лез в королевские дела. В силу этих причин мать и дочь предпочитали проводить длинные уикенды в Виндзорском замке, где они чувствовали себя спокойно. Таунсенд, который жил неподалеку, часто сопровождал их в 15-мильной поездке из центра Лондона.

Недели, проведенные в Виндзоре в лучах весеннего солнца, оказались целительными для королевы-матери. Маргарет писала своей подруге Сасс: «Цветы в саду и цветущие деревья были такими пышными и красивыми, я думаю, маме они очень помогли. Так чудесно чувствовать неизменность и постоянное возрождение – это так утешает»²³. Королева-мать даже нашла в себе силы ответить на скопившуюся гору корреспонденции, часть которой была перепутана с письмами к Елизавете. Маргарет писала: «Мама проклинает тот день, когда они решили назвать Лилибет Елизаветой»²⁴.

Во время этого непростого периода жизни Маргарет Таунсенд был одним из немногих, кто понимал и умел ценить ее сложную натуру. Для Таунсенда она была не просто королевской дочкой, обожающей вечеринки, моду, пение и танцы. Он видел и другую принцессу – впечатлительную и вдумчивую христианку в поисках смысла жизни, молодую женщину, отчаянно пытающуюся найти себя отдельно от сестры²⁵.

Что касается Маргарет, то, делясь с Таунсендом, она считала это естественным. А как же иначе – в последнее время он стал надежной опорой как в жизни ее семьи, так и в ее собственной. «Питер всегда был готов к ее услугам, – говорил один из друзей. – Он проявлял невероятную доброту, чуткость, мягкость и отзывчивость»²⁶. Как и Маргарет, он был глубоко верующим и в разговоре часто ссылался на Библию. К тому же был мечтателем – он страстно хотел купить ферму в Южной Африке и поселиться там.

Сдержанный, преданный и все понимающий Таунсенд становился ей все ближе, в то время как его собственный брак агонизировал. Вместе с женой Розмари они пытались какое-то время сохранить видимость нормальных отношений. Они даже пригласили Елизавету, Маргарет и Филиппа к себе на чай в июне 1952 года. Похоже, это было одно из тех вымученных протокольных мероприятий, к которым они все привыкли. Отношения с Розмари не налаживались, а взаимоотношения с принцессой военный летчик пытался сохранить в секрете. Розмари покинула семейный коттедж зимой, а постановление о разводе датировано декабрем, то есть механизм развода был приведен в движение.

В те времена по закону о бракоразводных процессах от 1937 года супругам разрешалось разойтись только в случае нарушения супружеской верности, ухода из семьи или жестокого обращения. Обычно вину на себя брал муж, признаваясь в неверности, что документально подтверждал частный детектив. То, что Розмари взяла на себя вину, было необычно, но показательно. По словам ее сыновей Хьюго и Джайлса, поступок дочери бригадного генерала объяснялся опасением, что имя Маргарет могло всплыть на судебных слушаниях по разводу. Если бы принцесса фигурировала в качестве любовницы, скандал не только оставил бы пятно на ее репутации, но омрачил бы первые важные месяцы, а возможно, и годы правления новой королевы. Один из сыновей Розмари Таунсенд, виноторговец Джайлс, считал, что она так никогда и не смирилась с ролью «стрелочника». Он говорил писателю Джеффу Леви: «Она согласилась взять на себя вину частично и потому, что кто-то должен был это сделать – и это не мог быть мой отец в силу его связей с королевской семьей.

Мать взяла на себя вину, а это несправедливо. С ней, безусловно, поступили некрасиво. Она и через 50 лет чувствовала то же самое». Как отмечал Джайлс, «она была оскорблена. Все знали, что отец встречается с принцессой. Развод легко мог бы пойти по этому сценарию»²⁷.

В этот непростой период, однако, никто не терял времени даром, и жизнь каждого пошла своим путем. В декабре Таунсенд не только получил постановление о разводе, но неожиданно стал опекуном своих двоих сыновей. Спустя два месяца Розмари вышла замуж за Джона де Ласло, младшего сына известного светского портретиста Филиппа де Ласло. Позднее Таунсенд говорил, что поступок Розмари оказался для него решающим. Вначале он намеревался «погрузиться в одиночество», а теперь «вновь втянулся в орбиту обаяния личности, которая всегда выказывала мне такую щедрую симпатию и привязанность»²⁸ – имея в виду принцессу Маргарет.

В его воспоминаниях «Время и шанс», опубликованных более 20 лет спустя, начало любовного романа он корректно связывает с периодом после развода. Однако более поздний рассказ личного секретаря королевы Томми Ласселса относит начало связи по меньшей мере к лету 1952 года, а другие свидетели, например леди Джейн Вейн-Темпест-Стюарт, утверждают, что роман начался на несколько лет раньше. На самом деле отношения Таунсенда и Маргарет обсуждали при дворе за много месяцев до его развода. В сентябре 1952 года, спустя несколько недель после чаепития в коттедже «Аделаида», Таунсенд поехал в Балморал и виделся с личным секретарем Томми Ласселсом по какому-то вопросу. Разобравшись с делами, Ласселс, который часто приглашал Питера и Розмари Таунсенд в гости, предупредил коллегу, что его имя всплывает в связи с его отношениями с принцессой Маргарет. Ласселс напомнил ему об основном дворцовом правиле – никто из служащих королевского двора не должен давать пищу таким разговорам о сестре королевы, особенно если он женат. Таунсенд вышел из комнаты, не сказав ни слова.

В мире, где прислуга, находящаяся в самом низу иерархической лестницы, молча, но постоянно наблюдает за жизнью своих аристократических хозяев наверху, их попытки скрыть отношения никого не обманывали. Таунсенд вспоминал: «В Балморале, в юбке из шотландки и зеленом твидовом пиджаке, она порой гуляла вместе со мной… на небольшом, но достаточном расстоянии от остальных, чтобы мы могли говорить наедине. Мы разговаривали, гуляя по холмам, на вересковой пустоши, и свежий ветер дул нам в лицо; а порой мы ездили верхом в Большом Виндзорском парке»²⁹.

Он был страстно влюблен. Таунсенд описывает внешность и характер Маргарет с такой чувственностью, что одно это исключает простую любовную интрижку.

Он увлекся Маргарет и признавал: «[Она] дала мне то, чего мне больше всего не хватало, – радость»³⁰. Таунсенд с нежностью описывал принцессу как «девушку необычной и яркой красоты, начиная с ее маленькой ладной фигуры и кончая огромными фиалково-синими глазами, большими чувственными губами и кожей гладкой как персик. Но главное, что делало принцессу Маргарет такой желанной и привлекательной, это то, что за ослепительным фасадом и кажущейся уверенностью в себе при желании можно было разглядеть редкую искренность и мягкость. Она могла заставить вас корчиться от смеха, но вместе с тем была способна и глубоко растрогать».

Были ли они любовниками? Таунсенд – слишком джентльмен, чтобы прямо сказать об этом. Они стояли на пороге отношений, которые грозили неизбежной широкой оглаской, и было бы странно, если бы в них не присутствовала физическая близость. Как дипломатично заметил писатель Джефф Леви, «в последующие годы, когда Маргарет влюблялась, она отдавалась чувству с почти безрассудной раскрепощенностью»³¹.

По словам Таунсенда, в один из тихих дней в Виндзорском замке они открылись друг перед другом. Он сказал ей о своих чувствах, она призналась в своих. «Для нас обоих это явилось невероятно радостным открытием, которое, к сожалению, нас обеспокоило»³². Они без памяти влюбились друг в друга, но понимали, что ситуация чревата многими проблемами. Оба с самого начала прекрасно осознавали все препятствия. Во-первых, церковный брак с разведенным мужчиной англиканская церковь не признавала, а во-вторых, вхождение Таунсенда в королевскую семью в качестве ее члена представлялось проблематичным. В той социальной среде на развод не только смотрели с неодобрением, против него принимались законодательные меры. Разведенным, например, был закрыт доступ на королевскую трибуну в Аскоте.

Они прекрасно понимали, что отречение от престола Эдуарда VIII в 1936 году ради женитьбы на Уоллис Симпсон, дважды разведенной американке, чьи мужья находились в полном здравии, осложнит любые обсуждения их ситуации.

Незадолго до Рождества 1952 года принцесса Маргарет договорилась о встрече с сестрой в Бельгийских покоях Букингемского дворца, чтобы обсудить свою проблему. Прошли те дни, когда Маргарет могла к ней заглянуть в любое время. Теперь ее сопровождал и официально возвещал о приходе королевский лакей в ливрее. Она присела в быстром реверансе, а потом произнесла «мадам», что свидетельствовало об изменениях в их отношениях после смерти отца. После обмена формальностями Маргарет смело приступила к рассказу о своем романе с Таунсендом. Она не ставила вопрос о браке, но призналась, что с полковником авиации ее связывает глубокое чувство. Она просила о возможности приглашать его на семейные встречи, что помогло бы со временем принять его в качестве подходящей кандидатуры в мужья. Она дала понять сестре, что ее устроят мелкие уступки, а не открытая поддержка брака, хотя в перспективе этого было не избежать.

Елизавета встретила эту уже не совсем свежую новость с обычным хладнокровием и пониманием. Она помнила поддержку сестры в Южной Африке, во время вынужденной разлуки с Филиппом. Королева никогда не забывала, как младшая сестра помогала развеять ее сомнения во время поездки, поддерживала ее решения и при всяком случае хвалила Филиппа перед родителями. Елизавете всегда нравился Таунсенд, особенно его способность успокаивать склонного к вспышкам гнева отца. Как вспоминал один придворный, «в былые дни ей всегда нравился Таунсенд. Если бы это зависело только от нее, она бы не возражала против желания принцессы Маргарет выйти за него замуж»³³. И хотя королева по своему обыкновению уклонилась от ответа, она не проявила враждебности. Маргарет ушла со встречи с оптимистичной надеждой, что конституционные и религиозные препятствия можно преодолеть. Это убеждение окрепло, когда через несколько дней королева пригласила сестру и Таунсенда присоединиться к ней с принцем Филиппом за ужином. По словам Таунсенда, вечер прошел в добросердечной атмосфере. Филипп шутил по поводу затруднений, стоящих перед парой. Таунсенду врезалось в память «трогательно простое и сочувственное отношение королевы к невероятному факту любви ее сестры ко мне»³⁴.

Однако розовые очки пришлось быстро снять. Вскоре после декабрьского ужина с королевой Таунсенд снова увиделся с Томми Ласселсом. На этот раз он прямо сказал личному секретарю королевы, что они с принцессой Маргарет любят друг друга и хотят пожениться. По словам Таунсенда, явно ошеломленный Ласселс ответил: «Вы либо псих, либо дурак»³⁵.

После этого Ласселс на встрече с королевой обсуждал дело Маргарет. Он кратко изложил положения Акта о королевских браках от 1772 года, принятого во времена правления короля Георга III. По этому Акту Маргарет не могла выйти замуж без согласия монарха до тех пор, пока ей не исполнится 25. Согласие сестры являлось необходимым условием, так как принцесса стояла в прямом ряду наследников престола после принца Чарльза и принцессы Анны.

Если такое согласие отсутствовало, то королевский проситель или просительница, достигнув 25-летнего возраста, информировал Тайный совет о своем намерении вступить в брак. Но брак считался законным, только если обе палаты парламента не выдвигали против него возражений в течение года. Елизавета отдавала себе отчет, что и Тайный совет, и Члены Содружества, скорее всего, выскажутся против брака. Ведь Таунсенд не только не имел знатного происхождения, но был разведенным, что исключало возможность церковного венчания. Ласселс добавил, что помимо этих конституционных и религиозных препон Маргарет пришлось бы отказаться от своих титулов, лишиться права на наследование престола, а также и содержания по Цивильному листу, то есть денег, выделяемых парламентом на содержание королевской семьи и монархии, если бы она все же пожелала настоять на браке. В то время Маргарет ежегодно получала 6000 (около $400 000 сегодня). Она не только становилась просто госпожой Питер Таунсенд, но закон предписывал ей вместе с мужем какое-то время жить за пределами Англии.

Эта безрадостная перспектива с самого начала, видимо, не была подробно разъяснена нетерпеливым влюбленным. Позднее принцесса Маргарет признавалась, что если бы Таунсенду с самого начала объяснили всю безнадежность ситуации, он бы удалился со сцены и трагедии бы не случилось. Как бы там ни было, паре дали понять, что они, возможно, – только лишь возможно, – смогут обойти все подводные камни.

«Это не невозможно», – сказал Томми Ласселс³⁶.

Незадолго перед Рождеством семья уехала в Сандрингем, и вопрос брака Маргарет повис в воздухе. На Новый год его обсуждали между собой королева, принц Филипп, принцесса Маргарет и Ласселс. В период этих обсуждений королевская семья посетила свадьбу Джонни Далкита, будущего герцога Баклю. Он женился на модели Нормана Хартнелла Джейн Макнейл. Принцесса вместе с королевой и принцем Филиппом в числе первых поздравили молодую пару. Свадебная церемония собрала толпу в 20 000 человек, и ее запечатлела на пленку светская кинохроника, ведь принцесса и Далкит когда-то считались чуть ли не женихом и невестой. Вскоре после возвращения в Сандрингем Маргарет наконец сообщила матери имя «того самого».

Реакция королевы-матери идеально характеризует ту противоречивую ситуацию, в которой оказались влюбленные. По словам Таунсенда, она выслушала известие с «присущим ей пониманием» и «без намека на гнев или возмущение»³⁷. Спокойная внешне, но страшно расстроенная, она связалась с Ласселсом, чтобы обсудить эту «ужасную новость». Она даже расплакалась и призналась, что «эта история ее совершенно подкосила»³⁸. Однако же, вместо того чтобы предложить Таунсенду подать в отставку, она добавила ему обязанностей и включила в состав семейных встреч, чтобы он и Маргарет могли больше времени проводить вместе. Полная путаница, да и только.

Конечно, королева и королева-мать пытались выиграть время, полагая, что роман вскоре исчерпает себя. Как всегда, они считали, что лучше задобрить Маргарет, чем портить с ней отношения, что могло только подтолкнуть ее к неразумным действиям. Этот осторожный подход иллюстрирует обычную для семьи политику «страуса», то есть игнорирование потенциально взрывоопасной ситуации, пока она не станет нестерпимой³⁹.

Осложняло ситуацию и то, что Ласселс, которому формально поручили незавидную должность третейского судьи, не пользовался доверием Маргарет. Он же, в свою очередь, считал, что Таунсенд подвел его и нарушил негласное, но нерушимое правило – не вступать в отношения с «высшими». Маргарет совершенно справедливо подозревала, что Ласселс ей не доверял и не уважал ее. Принцесса винила его в тех бедах, которые вот-вот должны были обрушиться на нее и ее возлюбленного. «Вот человек, который разрушил мою жизнь»⁴⁰, – говорила она, подразумевая, что ни она, ни Таунсенд ничего не могли сделать. Правда заключалась в том, что превыше всего Ласселс ставил преданность королеве и короне, а не Маргарет и своему коллеге. Им нужен был защитник, который бы выступал на их стороне, а они неразумно полагались на Ласселса.

Июньская коронация неумолимо приближалась, и Ласселс убеждал королеву, что она не могла допустить скандала накануне исторического события. Пышная церемония должна была знаменовать начало правления новой королевы. Он предложил отослать Таунсенда за границу, предпочтительно куда-нибудь подальше, например дав ему должность в Сингапуре. Это предложение не встретило одобрения у монархини – пока. Вместо этого она попросила Маргарет подождать окончания коронационного периода, чтобы тогда определиться, как следует поступать. «При нынешних обстоятельствах мою просьбу подождать год нельзя назвать неразумной»⁴¹. Так как Таунсенд продолжал исполнять свои обязанности при дворе королевы-матери и жил в Кларенс-хаусе, пара решила, что вполне может подождать два с половиной года, до 25-летия Маргарет.

Дальнейшие обсуждения отложили по причине серьезной болезни королевы Марии. У нее возобновились симптомы желудочного заболевания. Она болела недолго и умерла 24 марта 1953 года. Елизавета унаследовала огромное богатство – ларец с бриллиантами, жемчугом и изумрудами, а с ним – ее непоколебимую преданность короне. Королева Мария твердо верила, что интересы страны всегда должны стоять выше собственных. Готовясь к коронации, Елизавета без колебаний возложила на свои хрупкие плечи груз монархического прошлого.

Маргарет восприняла смерть бабушки совершенно по-другому. С детских лет королева Мария постоянно критиковала ее – сначала за вес, потом за рост и, наконец, за избалованность. Возможно, в глубине души она почувствовала облегчение, что королева Мария умерла прежде, чем присоединила свой критический голос к хору тех, кто хотел положить конец ее роману с Таунсендом.

Перед смерью королева Мария выразила желание, чтобы ее похороны не мешали подготовке к церемонии десятилетия. По ее просьбе траур при дворе свели к минимуму, чтобы полностью сосредоточиться на торжественном событии, в подготовке которого участвовал весь дворец. У Маргарет не оставалось времени на собственные проблемы, и предстоящее торжество ее полностью захватило. Предполагалось нечто неслыханное в истории Британии, знаменующее новый этап монархии, и поэтому все надлежало организовать «не просто хорошо, а исключительно хорошо»⁴².

На пути пышной процессии ожидались тысячные толпы, а радиотрансляцию королевского праздника хотели услышать миллионы людей. Вначале королева возражала против телевизионной трансляции, и в этом ее поддерживали мать, Черчилль, Ласселс и архиепископ Кентерберийский д-р Джеффри Фишер. Они опасались, что привычка королевы облизывать губы может смазать впечатление от возвышенного зрелища. Елизавета серьезно относилась к божественному значению коронации, когда обыкновенный смертный превращался в мощный символ, чуть ли не в божество. Торжественный ритуал насчитывал более тысячи лет. В глубине души Елизавета была традиционалисткой и противилась тому, чтобы священное событие проходило под бесстрастным оком телевизионных камер. Кроме того, это означало дополнительный стресс. Малейшая оплошность, каких случилось немало при коронации отца, была бы навсегда зафиксирована и многократно повторена. Елизавета, которая не могла заснуть, если ее туфли не занимали строго предназначенное им место под кроватью, не хотела ставить под угрозу себя, свое имя и имя своей семьи в угоду технической моде.

Когда у ее отца спросили разрешения оснастить Вестминстерское аббатство телевизионными камерами, он категорически возразил, так что его мнение, совпадавшее с ее собственным, решило дело. Что вполне удовлетворяло короля, подходило и ей. В этом принципиальном вопросе она серьезно поссорилась с мужем, которого назначили председателем комитета по подготовке коронации. Филипп хотел рассеять полумрак, царивший в магических стенах. Он считал, что телевизионная трансляция найдет отклик у молодого поколения и ознаменует начало новой динамичной Елизаветинской эпохи. Мнение принца не приняли во внимание, и правительство в октябре объявило о решении транслировать церемонию по радио. Не прошло и нескольких часов, как политики и газетные редакторы, не говоря уже о телевизионной компании, подняли шум.

Газета Daily Express возмущалась: «Просто невероятно, что народ лишат возможности увидеть кульминацию замечательного и выдающегося события в британской истории»⁴³. На этот раз народная воля, горячо поддерживаемая телевизионным руководством, возобладала. Лавина писем с протестами на решение не пускать камеры в аббатство ошеломила министров и членов парламента. Большинство членов парламента согласились со своими избирателями. В том же октябре министры пересмотрели решение. После долгих кабинетных обсуждений они решили, что в свете серьезного народного разочарования они должны отменить свой вердикт. Королева тоже изменила свою точку зрения и разрешила присутствие камер, оговорив некоторые сакральные моменты как не подлежащие всеобщему обозрению.

Теперь, когда телевидение стало частью церемонии, Елизавета твердо решила, что камеры не зафиксируют ни малейшего промаха с ее стороны. Она проводила многие часы в Белой гостиной Букингемского дворца, репетируя свою речь и проходя по импровизированному коридору между указателями и ограничительной лентой, которые отмечали каждую часть церемонии. Она многократно слушала записи отцовской коронационной церемонии, отмечая особо трудные моменты. Посреди ежедневных дел то и дело примеряла неудобную корону святого Эдуарда из чистого золота с украшениями из рубинов и сапфиров. Требовалось время, чтобы привыкнуть к ее пяти фунтам веса[18]⁴⁴. Порой она практиковалась на мешочке с мукой вместо короны и прикрепляла к плечам белую материю, заменявшую парадную мантию. Во время одной из репетиций она отозвала в сторону епископа Дарема и умоляла его не шевелить бровями, поскольку это вызывало у нее смех⁴⁵.

Во время отцовской коронации священная церемония чуть не превратилась в фарс. Корону надели на его голову не той стороной, епископ встал ногами на его мантию, и отец не мог сдвинуться с места; Библия оказалась слишком тяжелой, и в качестве последнего унизительного штриха палец архиепископа Кентерберийского оказался на тексте присяги и мешал королю ее зачитать. Помня все эти промахи, королева обращала внимание на каждую деталь. Она просила, чтобы в Вестминстерском аббатстве положили ковер с коротким ворсом, чтобы не застревали каблуки и шлейф, а корону распорядилась пометить двумя звездочками, чтобы архиепископ Кентерберийский мог отличить переднюю часть от задней. Она выбирала цветы и знакомилась с дизайном специально выпускаемой к событию почтовой марки. Обычно она не отличалась тщеславием, но тут просмотрела десятки своих фотографий, выбирая макияж и помаду для крупных планов на телеэкране. Несмотря на все эти скрупулезные приготовления, модельер Норман Хартнелл пришил к платью крошечный блестящий цветок клевера с четырьмя лепестками – на счастье.

Никакой талисман не мог положить конец тиканью часовой бомбы под названием «Принцесса Маргарет и полковник Таунсенд». Их отношения обсуждались в придворных кругах уже год. Каким-то чудом пересуды еще на достигли ушей широкой общественности. Опасаясь, что история может всплыть во время коронационных приготовлений и отвлечь внимание от, возможно, самого важного момента правления королевы, принц Филипп предложил уволить Таунсенда. Королева и слышать не хотела об этом, мотивируя это тем, что формально он числился у ее матери, а не у нее. Кроме того, если роман изживет себя, а они с матерью на это надеялись, никаких действий и не потребуется. Маргарет была ее сестрой и единственной женщиной на свете, которая понимала наложенные на нее ограничения. Маргарет сочувствовала тяжести ее новой роли и в точности знала, какие вольности могла себе позволить. Она была зеркалом, отражавшим ее собственную жизнь, ее собственную историю.