Корректировщик. Остановить прорыв! Крол Георгий
Поздно. Мы успели дать буквально по паре выстрелов или одной короткой очереди, а противник был уже здесь. На меня прыгнули сразу двое, что оказалось удачно. Стараясь не свалить друг друга, они невольно дали мне бить их по-одному. Первым получил очередь в живот чересчур подвижный голубоглазый парень с погонами унтер-офицера. Уж очень он правильно спрыгнул. Да ещё эти значки. На груди венок с орлом в верхней части и винтовкой со штыком по диагонали. А на рукаве щит с надписью «Нарвик».
Второй был крепче, но медлительнее. Я успел нажать на курок, понять, что выстрела нет, отбросить автомат и выхватить пистолет, а он только укрепился двумя ногами на дне траншеи и начал заносить надо мной винтовку. Вот дурак! Это кто же в такой тесноте пытается прикладом бить? Я всадил ему пулю в лоб и прижался к стенке, давая телу упасть. Вот тут меня и подловили. Кто-то, стоящий на бруствере, ударил меня сверху. И опять прикладом. Они там что, новички все?
Хотя надо признать, что от удара я сел на дно траншеи. Развернулся на корточках, но выстрелить не успел, выскочивший, как чёртик из табакерки, Корда принял пехотинца на штык «Маузера» и вместе с винтовкой перекинул на другую сторону. Потом наклонился ко мне.
– Товарищ лейтенант, вы в порядке?
Нашёл время нянчиться! Я дважды выстрелил в немца с гранатой в руке. Он свалился возле окопа, через несколько секунд раздался взрыв.
– Я в порядке, Корда. Вернись направо!
– Есть!
Ординарец радостно заулыбался, перехватил пулемёт поудобнее и бросился внутрь НП. Раздалась очередь, вопли на немецком. Всё-таки эта двухметровая нянька меня умиляет. Это ж надо, с той стороны укрытия прибежал сюда, подхватил у убитого немца винтовку, заколол другого немца, и всё чтобы уберечь любимого командира. Вот с чего он ко мне за трое суток так привязался?
В траншее шла свалка. Здесь непонятно почему дрались молча. Били штыками, ножами, сапёрными лопатками. Раздавались выстрелы, преимущественно из СКС, они чуть компактнее и давали возможность вести огонь в тесноте окопа. Несмотря на подавляющее численное превосходство солдат вермахта, мои ребята держались. Держались хорошо. Как-то незаметно они разбились на двойки и тройки, прикрывая друг другу спины и валя фрицев.
Я расстрелял оставшиеся пять патронов, спрятал «ТТ», подобрал и проверил автомат. Там патрон заклинило: я сам дурак, нельзя «шмайсер» за магазин держать, только за горловину. Перезарядил, прошёл чуть дальше по траншее. Пурциладзе и его бойцы держались. А я развернулся и бросился назад, через НП к Корде. Только сейчас я понял, что на той стороне он остался один. Выскочив снова в траншею, обалдел. На прямом участке в восемь метров сидели на дне десятка два немцев. На моих глазах сверху спрыгнул ещё один и замер, как суслик перед змеёй.
В шаге от меня сидел по-турецки мой ординарец. Перед ним стоял на четвереньках вполне живой, но совершенно очумелый фриц. Стоял абсолютно неподвижно, хотя пот с него лил градом. На спине у фрица стоял пулемёт. А Корда небрежно помахал рукой свеженькому пленному – садись, мол, и подтвердил предложение лёгким движением ствола. Немец послушно сел. Мой боец сделал движение плечами, будто что-то снимая. Фриц понял и начал послушно освобождаться от амуниции.
– Владимир Семёнович, ты чем это тут занимаешься?
Я присел у него за спиной, разглядывая немцев. А они старались даже не дышать. Причину, как мне показалось, я увидел – на дне траншеи лежали три трупа. У каждого во лбу дыра. Точнее вместо лба: с такого расстояния пуля из МГ – это сильно. Только чего это они всё на спину своего камрада косятся? Посмотрел. Проникся! На спине у немца лежали четыре лимонки. А рядом с ними стояла противотанковая граната. И всё бы ничего, только вот колец у лимонок не было. И лежали они так, что любое шевеление – и бабах! Ясно, почему фрицев так нахлобучило.
– Владимир Семёнович, а вдруг фриц чихнёт? Или руки у него задрожат с перепугу? Мы ж тут все летать научимся!
– Та не, товарищ лейтенант. Это ж так, для виду. Гранаты учебные, я их для командира взвода в сидоре таскал. Так и лежали неделю или две. А тут пригодились.
– И на кой тебе сдались эти пленные? А пуще того, если кто сверху пальнёт или сзади?
– А некому. Я часть пострелял, парни из «станкача» пару очередей дали. А остальные на ту сторону наблюдательного пункта попрыгали. А там вы. А пленные – так случайно получилось. Я вот этому, что на четвереньках, кулаком дал по темечку. Он поплыл, а тут их сразу человек пять в окоп свалились. Ну, я его на карачки поставил, пулемёт сверху кинул и поверх голов пальнул.
Точно, эту очередь я слышал, она мне об ординарце и напомнила.
– Четверо сразу сели, а один ко мне кинулся. Я ему в лоб выстрелил. Вон тот, с галунами на рукаве. Потом ещё двое к нам свалились. Я и их посадил. А тут этот, – он кивнул на коленопреклонённого немца, – дёргаться начал. Вот мне в голову и пришло. Я гранату вынул, ему под нос сунул и кольцо долой. Они и замерли. Так вот и получилось.
Да, такое кому расскажи – не поверят. С другой стороны, в то, что человек может на руках перетащить пулемёт весом 70 килограммов, тоже никто не поверит. И хрен с ним, я-то это вижу своими глазами! В тылу раздалась стрельба, фрицы встрепенулись, но Корда махнул на них рукой, неторопливо так, с ленцой, и они снова скисли. Я выглянул из траншеи.
Та группа немцев, которая пошла в обход, атаковала. В траншеях всё ещё шла свалка, но до тыловой позиции немцы так и не дошли. Так что находящиеся там бойцы, переживающие своё вынужденное бездействие, встретили нападавших со всем «гостеприимством». Немцы залегли и начали поливать траншеи из пулемётов. К нам в тыл вышел взвод. Это если судить по плотности огня и количеству пулемётов. По штату их один на отделение, а по нам било четыре штуки.
Ощутив поддержку, немцы активизировались. Те, кто засел в захваченных участках траншей, и те, что залегли перед ними, снова полезли вперёд. Опять началась стрельба, раздались крики. А потом позади немцев появился танк.Серая туша вынырнула со стороны ДОТа, и противник с дружным рёвом поднялся в решительную атаку. Танк на секунду замер и полоснул из пулемётов по… фрицам.
Дал одну очередь, вторую… Развернулся и попёр на залёгшую цепь. На борту ярко выделялась красная звезда. Я оглянулся. Стоящие на ногах радостные немцы перед Кордой на глазах серели и тихо опускались на дно траншеи. Мой ординарец, не сменивший позы, лениво погрозил им пальцем. Позади снова раздался треск пулемёта – и вдруг наступила тишина.
Я снова выглянул. На всей позиции немцы вставали, бросали оружие и поднимали руки. Те, что подошли с тыла последними, направлялись к нашим окопам. Оружия у них не было. Танк фыркнул и пополз следом, как пастух, подгоняющий отару овец. Я положил руку на плечо Корде.
– Всё, Владимир Семёнович, выгоняй их наверх. Насиделись.
Мой ординарец приподнял пулемёт и качнул стволом вверх. Немцы поняли, стали подниматься на ноги и вылезать на бруствер. Когда в траншее остались только мы и наш «столик», Корда смущённо попросил:
– Товарищ лейтенант, помогите мне встать. Ноги затекли.
Я помог ему подняться. Он привалился к стенке, а я тем временем стал брать гранаты, вставлять в них кольца и распихивать по карманам. Последней взял и сунул за пояс противотанковую. Немец повернул голову, понял, что гранат больше нет, и, упав на дно окопа, зарыдал. Да, совсем ещё молодой, максимум лет девятнадцать. Оставив свою няньку приводить конечности в порядок, выпрыгнул наверх.
Чёрт, немцев тут ещё до хрена. Тех, последних, осталось человек тридцать. Да и из траншей вылезло почитай столько же. Тем временем Корда выкинул из траншеи немчика и вылез сам. Встал рядом со мной, небрежно направляя висящий на плече пулемёт одной рукой. Пленные фрицы собирались в середине пространства между траншеями и ходами сообщения, а на брустверах, напоминая, что дёргаться не стоит, появились и уставились в толпу тупорылые стволы пулемётов.
Я посмотрел на часы. 11.39. Весь этот бой продолжался сорок одну минуту. Немцы, сначала какие-то прибитые, начали оглядываться. Офицеров среди них было только двое: лейтенант и обер-лейтенант. Лейтенант, похоже, сильно получил по голове, потому что всё время трогал её руками. Обер был зол. И с каждой секундой становился всё злее. Учитывая его относительно опрятный вид, могу предположить, что он командовал обошедшим нас взводом. И сдался от неожиданности, нарвавшись на плотный огонь, да ещё увидев немецкий танк с красными звёздами.
А теперь он понимает, что нас осталось с гулькин нос, и может сделать глупость. Надо бы ему помешать.
– Oberleutnant, komm zu mir! [17]
Он оглянулся на меня, осмотрел пыльную, помятую форму, выпрямился, вздёрнул подбородок и надменно сказал:
– Ich werde nur mit einem hheren Offizier sprechen[18].
– Ich bin der Senior Officer hier. Und vergiss nicht, Oberleutnant, dass Sie Ihre Hnde erhoben haben und sich gem der Genfer Konvention wie ein Gefangener verhalten sollten[19].
Он попытался что-то сказать, но я снова его опередил.
– Meine Form ist staubig, aber die Wae ist bei mir! [20]
И он сник. Судорожно одёрнул мундир и направился в мою сторону. В трёх шагах от меня он остановился и вскинул руку в приветствии.
– Oberleutnant Siegfried von Lenz. Assistant Adjutant Commander des Bataillons[21].
– Wo ist der Bataillonskommandeur und Adjutant? [22]
– Oberst Danke hatte keine Zeit, an dieses Ufer zu ziehen. Hauptmann Hauff ist mit der gesamten Hauptquartiergruppe bei der Razzia Ihres Kampfflugzeugs gestorben[23].
– berprfen Sie Ihre Soldaten. Wenn Sie Hilfe mit Medikamenten brauchen – bitte. Und vieles mehr! Beim geringsten Angriffsversuch werden wir das Feuer erffnen, um zu tten[24].
Обер снова козырнул и направился к своим солдатам. Толпа волновалась, а вот почему, мне видно не было. Лейтенант, всё ещё придерживая голову рукой, что-то начал докладывать старшему по званию. Как интересно, обер повернулся так, что его младший товарищ оказался ко мне спиной. Опасается, что прочту по губам? Офицер тем временем дослушал и начал отдавать приказы. И опять странность: лейтенант вместо того, чтобы стоять в первой шеренге, исчез в толпе.
Немцы строились в шеренги. Встав на место, замирали, как и положено в строю. Внешне посмотреть – всё нормально. Так почему я жду подвоха? А-а-а, вот почему! Первая шеренга – десять человек. Стоят плотно, плечо к плечу. Я стою чуть сбоку и вижу, что шеренг девять. Но ведь фрицев было человек шестьдесят, плюс-минус допуски, так каким образом их стало девяносто? Внутри явно что-то происходит, и немцы это что-то старательно маскируют. Осталось понять их задумку.
Всё случилось одновременно. В воздухе раздался шелест падающих снарядов – немецкие батареи снова открыли огонь. И в то же мгновение обер-лейтенант отдал приказ, и из толпы в траншеи полетели гранаты. Теперь понятно, что они делали в середине сомкнутого строя. Не удивлюсь, если у них там и другое оружие имеется. Хотя сомневаюсь, что много: схватки шли в основном в траншеях или прямо возле них. Там, где стоят фрицы, трупов почти не было.
У немецкой «колотушки» – так в войсках называют противопехотную гранату Stielhandgranate24, есть один существенный недостаток. При заданном времени горения тёрочного запала 4,5–5 секунд на деле он частенько горел все 8. Некоторые пытались держать гранату чуть дольше, чтобы взрыв наверняка произошёл там, где надо. Только удача – она та ещё ветреница.
В нас полетел десяток гранат, а может, и дюжина. Одна разорвалась в воздухе, едва вылетев из толпы. Прямо над головой неудачливого обер-лейтенанта. Ещё две так же в полёте, не причинив вреда ни своим, ни чужим. Штук пять, упав в траншею, тут же вылетели из неё обратно. Эти тоже бабахнули впустую. Три попали в цель: не знаю, пострадал кто-нибудь или нет. Последняя упала на бруствер прямо перед нами. И не взорвалась.
Зато разом открыли огонь пулемёты. И те, что были в траншеях, и из танка, и, что интересно, с той позиции, где раньше располагались немецкие пулемётчики. А потом упали снаряды. Взрывы я уже не столько видел, сколько слышал и ощущал, потому что мы с Кордой успели нырнуть в НП. Через амбразуру видны были пыль и просверки огня. Потом один за другим в наблюдательный пункт ударили три снаряда.
Из-под обрушившихся брёвен наката меня вытащил ординарец. В голове гудело, но никаких звуков я не слышал. Торопливо прикоснулся к ушам. Слава богу, крови нет, значит, перепонки целы. Опираясь на что-то радостно говорящего Корду, встал и выглянул из траншеи. Н-да! Лучше бы фрицы честно сдались в плен. Может, кто-нибудь и выжил бы. Мы ведь народ добрый, уверен, бойцы дали бы им укрыться в окопах.
Корда продолжал что-то говорить. Чёрт, надо ему сказать, что я временно оглох. Только не орать при этом: слышал я, как объясняются контуженые. Я махнул рукой, привлекая внимание, показал на уши и развёл руками. Ординарец опять засмеялся и показал рукой куда-то мне за спину. Я оглянулся. Первое, что я увидел, – это наш трофейный танк. На башне стоял Рамон и размахивал пилоткой. А чуть дальше…
Дальше в нашу сторону, разворачиваясь в цепь, спешили бойцы в защитных гимнастёрках. Человек пятьсот, целый батальон. А это значит, что мы продержались. Никто вокруг этого не знает, но я-то понимаю всё значение этих слов. Не будет прорыва на Первомайск, не будет осады Одессы. Более того, сейчас, когда вся ударная группировка армии «Юг» скопилась перед нами, есть все редпосылки для того, чтобы полностью вывести её из игры.
Я слегка ошалел от радости. Особенно когда увидел разворачивающийся в полутора километрах дивизион 152-мм гаубиц-пушек, непревзойдённых МЛ-20. Этот длинный ствол ни с чем не спутаешь. Вправо и влево уходили колонны тягачей с орудиями. Значит, кроме батальона пехоты прислали ещё и артиллерийский полк. Скорее всего, уходящие дивизионы состоят из 107-мм пушек. Теперь тут хрен кто пройдёт.
Похоже, от избытка чувств я часть этих мыслей выразил вслух. Да так, что в голове что-то щёлкнуло, и я снова стал слышать. Причём чуть не оглох снова от собственного ора. Корда помог мне выбраться из траншеи, и мы поспешили к танку. Меня слегка качало, на броню я влез с трудом. А когда влез, обнаружил, что мой комиссар с очень серьёзным лицом слушает кого-то по рации.
Глава 9
– Товарищ лейтенант, на связи командующий фронтом.
Едва я как-то угнездился на броне, Рамон подал мне наушники.
– Лейтенант Дубинин.
– Молодец, лейтенант, удержался. Тяжело пришлось?
– Потерян левый пулемётный полукапонир. Из его гарнизона и двух взводов внешнего прикрытия осталось два десятка бойцов.
Слова выговаривались с трудом. Кружилась голова. И как последствие контузии, и от запоздалого понимания того, что у меня потерь больше половины состава. Командующий помолчал.
– Так бывает, лейтенант. Встреться с командиром пришедшего полка, передай полномочия. Он на месте разъяснит обстановку. Ему же подашь списки на награждение личного состава. А пока передай своим бойцам благодарность от командования фронта. Всё, конец связи.
– Есть, конец связи.
Я присел на башню, для надёжности держась рукой за антенну. Вот и всё. Сейчас сдам узел обороны новому командиру и что? Интересно, куда он меня денет? Особенно учитывая мои липовые документы? Всё равно, в первую очередь нужно привести себя в порядок. Потом уточнить потери, составить списки погибших. Ещё комфронта говорил о наградных листах. Так что встаём и приступаем к работе. Держась рукой за антенну, я встал. Точнее попытался. Перед глазами всё поплыло, и я полетел вниз.
В себя я пришёл там же, возле танка. Сидел, прислонясь спиной к каткам. Голова и плечи мокрые, видимо, водой отливали. В двух шагах от меня несколько командиров беседуют с Рамоном. Он что-то им горячо доказывает, можно даже сказать, горячится. У одного из них в руках документы. Я ощупал накладной карман на груди. Так и есть, пусто. Значит, документы мои.
Рядом раздались шаги и радостный возглас моего ординарца:
– Товарищ лейтенант!
Говорившие с моим бывшим комиссаром офицеры обернулись. Обычные лица. Одному около сорока. Роста среднего, с круглым лицом и, кажется, бритой наголо головой. Другой помоложе, лет тридцати, наверное. Лицо узкое, с щегольскими тонкими усиками. Взгляд прицельный, наверняка смершевец. И у обоих весьма и весьма озадаченный вид.
Я протянул руку, и Корда помог мне встать. Привычно одёрнул потерявшую всякий вид форму, сдвинул кобуру по-уставному, кстати, пистолет на месте. Провёл рукой по волосам, и ординарец тут же сунул мне в руки пилотку. Надел, сделал строевой шаг вперёд и вскинул ладонь к виску.
– Исполняющий обязанности командира узла обороны лейтенант Дубинин.
Оба офицера выпрямились и отдали честь.
– Подполковник Листьев, командир полка.
– Старший лейтенант Осин, Смерш.
Я опустил руку и указал на свои документы в руках старлея.
– Разрешите?
Он колебался буквально мгновение, а потом протянул документы мне.
– Прошу.
Убирая удостоверение и всё остальное в карман, мотнул головой назад.
– Долго я был без сознания?
Ответил мне Корда.
– Больше двух часов, товарищ лейтенант.
Чёрт, долго. И времени у меня, судя по тому, что я видел, не слишком много.
– Товарищ подполковник, командующий фронтом приказал составить наградные списки и списки погибших. Разрешите уточнить обстановку у младшего сержанта.
Подполковник кивнул мне, потом движением головы позвал своего контрразведчика, и они отошли куда-то за танк. Я подошёл к Рамону.
– Ну что, комиссар, сколько людей у нас… осталось?
– Сорок семь. Не поверишь, Никита Алексеевич, но старшина Кузьменко тоже выжил.
– Какой старшина Кузьменко?
– Ну, пограничник. Он остался прикрывать отход от ППК, помнишь? Все думали, что погиб, а он живой. Ранен в плечо, но живой.
– Сорок семь. Из восьмидесяти.
Рамон нахмурился.
– Тут нет твоей вины, командир. Против нас было почти шесть сотен фрицев. Да нас должны были стереть за две минуты, а мы живы. Думай о том, что твои действия помогли остаться в живых почти полусотне ребят.
Я покачал головой.
– Не мои. Ваши. Твои и Сергея Михайловича. Да, он-то как?
– Пришёл в себя. Там сейчас полковые медики развернули санбат, так они говорят, через месяц-полтора будет в порядке. Тебе тоже неплохо бы к ним сходить. А то с танка ты так навернулся… Хорошо Корда тебя поймал.
Я оглянулся. Мой двухметровый нянь стоял сзади и улыбался.
– Спасибо, Владимир Семёнович.
Ординарец сначала вытянулся, потом неловко развёл руками и снова улыбнулся детской улыбкой. Нет, никогда не пойму, как это в нём сочетается.
До конца дня я был занят канцелярской работой. Составлял списки погибших, подписывал похоронки. Потом составлял и оформлял списки на награждение. Со мной работали Корда и два писаря из штаба полка. Но перед этим я официально передал командование подполковнику Листьеву. Особо докладывать было нечего. Представил ему личный состав АППК, показал «боевой журнал». По телефонной связи передал под его команду правый пулемётный полукапонир. Но вот пока собирался докладывать о потере левого, поступил доклад, что он в порядке. Немцы нарвались на первую линию минирования и дальше не пошли. А там и «илы» подоспели, и завертелось.
Так что оставшиеся в живых бойцы гарнизона сняли мины и сейчас исправляли повреждения. Подполковник тут же выделил людей для пополнения личного состава. На этом процесс передачи полномочий закончился. С тех пор я только писал. Скрипел зубами, читая фамилии и годы рождения своих погибших бойцов, и снова писал. В перерыве комиссар затащил меня в санбат. Проведали Белого, пожелали выздоровления. Заодно Рамон и меня подсунул доктору «под руку». Тот определил у меня лёгкие последствия контузии. И сильно удивился, услышав, что меня сегодня днём вытащили из-под обломков НП и что потом я падал с танка и несколько часов был без сознания.
Закончили мы в 22 часа. За всё это время с немецкой стороны не раздалось ни одного выстрела. Похоже, немцы начали понимать, что они в глубокой… печали. А в 22.15 за мной прислали от командира полка. Корду я оставил подчищать последние остатки канцелярской работы, а сам отправился наверх. Я, собственно, не сомневался, что меня арестуют. Просто так и не придумал, как поступить: говорить как есть или отмалчиваться?
Подполковник и старший лейтенант ждали меня у дороги. Правильно, подальше от моих бойцов. Чуть поодаль стоял «ЗИС» и двое бойцов возле него. Я подошёл, отдал честь. Они ответили. В темноте я не видел выражения их лиц.
– Товарищ лейтенант. В списках выпускников Киевского пехотного училища нет лейтенанта Дубинина. Как нет его и в списках офицеров, направленных в 176-ю стрелковую дивизию. Вы можете это объяснить?
– Никак нет.
– Товарищ лейтенант. Вы задержаны для выяснения обстоятельств. Прошу сдать документы и оружие.
Я молча передал смершевцу документы и пистолет. Свой МП-38 и фрицевский штык я благоразумно оставил в командном отсеке. Обыскивать меня не стали, старлей жестом указал на грузовик, и я пошёл. Он пожал руку командиру и направился следом. Бойцы помогли мне забраться в кузов, залезли следом. Контрразведчик сел в кабину, и мы поехали.
Вообще, то, что меня не обыскали, не связали и не отобрали ремень, – хороший признак. Значит, они не понимают, что происходит. То ли я герой и мне нужно ставить памятник, то ли очень глубоко зашифрованный враг, который срывает крупную наступательную операцию, лишь бы надёжно легализоваться. Вот и растерялись. Даже бойцы сопровождения сидят расслабленно. Кажется, даже дремлют.
Я тоже попытался заснуть, но не получилось. Начал присматриваться к окружающей обстановке. И заметил очень интересную штуку. «Спящие» охранники постоянно держали меня под контролем. Каждое движение, каждое изменение положения тела. Ф-у-х! Прям камень с души упал. Я тут грешным делом начал думать, что на нашем фронте даже Смерш уснул, не только предыдущий командующий. И я… уснул с чистой совестью.
Спать долго не пришлось, езды оказалось часа три. А дальше в поле нас ждал самолёт. Небольшая машина на трёх человек. Солдаты охраны убыли обратно в полк, а мы со старлеем удобно устроились на заднем сиденье. Лимузин лимузином, даже окошки шторками закрыты. Самолёт затарахтел движком, прямо как мотороллер, честное слово. Неужели он ещё и летает? Взлетел. Мягко так, ни дать ни взять такси, только воздушное. С запозданием вспомнил, что эти машины так и строились, как «воздушные автомобили». Называются «Я-6».
Летели мы долго, часа три. Причём у меня странное чувство, что машина пару раз меняла курс. Кажется, меня стараются запутать. Прикольно, но утомительно. Не собственно полёт, мне приходилось и сутки в самолёте просидеть, а постоянный и неизбывный вопрос: что делать? Ответа я, к сожалению, так и не придумал, а мы уже заходили на посадку.
Из самолёта мы перешли в автомобиль. И снова с задёрнутыми шторками. Это уже просто смешно. Через час машина остановилась. Перед нами опять была река. Но явно не Днестр, скорее Южный Буг. Именно здесь располагался командный пункт Южного фронта. Я об этом сооружении только слышал. Практически это многоэтажный дом, вырубленный в скале. Строили его в 37—38-м годах, потом забросили, потом в конце 40-го провели реконструкцию. Насколько я помню, исправили вентиляцию и довели до ума систему связи.
Ну, и стоило меня столько времени возить кругами? Сюда можно было за три-четыре часа на том же грузовике доехать. Вместо этого колесили по полям и весям, ждали попытки побега. Потом летали кругами. Потеряли верных четыре часа. Хотя… Это я их потерял, они-то наверняка делом занимались. Вряд ли генерал Горбатов сидел и с трепетом ждал странного лейтенанта.
Пока шли, я понял, почему объект в конце концов законсервировали. Всё тут хорошо, но, несмотря на интенсивно работающую вентиляцию, в воздухе ощущается влажность. Что неприятно при долгом пребывании. Это я так, пытаюсь успокоиться. Что говорить, я так и не решил. Признаваться, что попал сюда из будущего? И? Или психушка, или научно-исследовательский центр. В любом случае запрут.
Или просто не поверят и будут колоть. В военное время допускаются такие методы, что – ой. И это, с моей точки зрения, оправданно. Проявлять гуманизм за счёт ребят, которые гибнут там, а в поле? Нет уж! И не надо мне говорить о военных преступлениях. Сжигать деревни со всеми жителями – преступление. Держать людей в ямах, как скот, без воды и пищи – преступление. А любым способом получить информацию от «языка» – это необходимость. Чтобы свои мальчишки вернулись домой, к матерям и невестам.
Почему-то в голове промелькнула та статья, которая мне приснилась накануне провала в прошлое. Там тоже было что-то о голоде. И о таких, как я, лейтенантах, у которых жизни на один бой. Да! Если не считать, что танков не было, всё получилось, как там. Бой, в котором или ты, или тебя, но ни шагу назад. Правда, тот парень потерял намного меньше людей, чем я.
Мы вошли в большую комнату, и я увидел человека, чьё лицо до того встречал в учебниках и энциклопедиях. Генерал Горбатов. Человек, о котором Сталин на переговорах, кажется, с французами, сказал: Горбатова только могила исправит! Такой вот тяжеловатый намёк на то, что ничего не изменишь. Только сейчас он выглядит моложе. И орденов поменьше.
– Товарищ командующий, лейтенант Дубинин по вашему приказанию доставлен.
И опять весьма и весьма интересно. Не задержанный, не гражданин, а по-прежнему лейтенант. Ладно, посмотрим, что дальше. Генерал выслушал доклад и с любопытством посмотрел на меня. Представляю его мысли. Выгляжу я хоть и помято, но молодо. То есть мне на самом деле 22 года. Тогда откуда знания о таких личных делах генерала Горбатова? Агент? Но ведь немецкое наступление сорвал, причём нанёс немцам очень существенные потери. Разумеется, для своих возможностей существенные.
Генерал не выдержал первым. Любопытство победило.
– Ну, лейтенант Дубинин? Можешь нам всё это объяснить? Документы у тебя самые настоящие, только их никто не выдавал. Пистолет проходит по всем документам, но вот какое дело. Он должен сейчас лежать на одном из складов Киевского особого военного округа, а он у тебя в кобуре. Воюешь-то ты хорошо, можно сказать отлично воюешь, но вот кто ты такой? И откуда знаешь о разговоре с Ириной Павловной? Ведь об этом известно всего пятерым. Следователю, мне, Ирине Павловне, её дочери и моей жене. Что скажешь, лейтенант?
Я молчал. А что тут скажешь? Читал ваши воспоминания? Так он их ещё не писал. Документы мне друг сделал, историк? Он же и пистолет дал. Только его позвать нельзя, он ещё не родился. Как и я, собственно. А ещё я ничего не понимаю. Вы ведь сейчас должны быть совсем в другом месте. Заниматься переформированием ВДВ. А тут должен находиться генерал-лейтенант Рябышев. К сожалению, его потолок – корпус, что он, к его чести, в конце концов, осознал. Но сейчас-то он должен был принять командование.
Молчание затягивалось. Вполне доброжелательное вначале выражение лиц присутствующих менялось. Генералы и полковники не очень привыкли, что лейтенанты не отвечают на их вопросы. Мямлят, мнутся, бэкают и мэкают – но отвечают. А я молчу. Исключение из общего недовольства составлял полковник в камуфляже, следивший за мной с неприкрытым интересом. И лицо у него тоже знакомое, причём даже больше, чем лицо Горбатова.
Вспомнить я не успел. Командующему надоело моё молчание, и он снова заговорил, уже не так добродушно.
– Ну что ж. Раз лейтенант не намерен отвечать мне, то… старший лейтенант, уведите задержанного. Проведите проверку как положено и…
Закончить он не успел, в помещение зашёл майор с папкой в руках.
– Товарищ генерал-майор, наградные документы на группу Дубинина, как вы просили.
Старший лейтенант тронул меня за плечо и указал на выход. Выходя из комнаты, я оглянулся. Оставшиеся чувствовали себя неуютно, а это совсем ни к чему. Никто из них не виноват в сложившейся ситуации. И я ляпнул первое, что пришло в голову. Любимую фразу нашего детства из «Неуловимых мстителей».
– И тишина. Только мёртвые с косами стоять.
Лица некоторых командиров стали багроветь. А я вышел. За дверью раздался смех, и кто-то произнёс:
– Товарищ командующий, разрешите отлучиться?
Горбатов, видимо, кивнул, потому что вслед за нами вышел тот полковник в камуфляже. И шёл за нами, пока меня не привели на гауптвахту. Ну, понятно, полноценных тюремных камер в штабе не предусмотрели, а «губа» нужна всегда. И в помещение он зашёл следом за нами.
– Товарищ старший лейтенант, дайте нам полчаса.
Особист козырнул и вышел. Без возражений. А я узнал наконец полковника. Ещё бы не узнал. Он же был легендой. Командир 1-го гвардейского парашютно-десантного краснознамённого Варшавского полка особого назначения Герой Советского Союза полковник Доценко. К концу войны командовал дивизией, а в семидесятых был командующим ВДВ. В подростковом возрасте я именно из-за него собирался идти в Рязанское высшее воздушно-десантное командное дважды Краснознамённое училище им. Ленинского комсомола. Потом, правда, пошёл в Киевское общевойсковое.
И что он тут делает? Впрочем, если Горбатов здесь, то и полковнику ничего не мешает. А вот почему его так беспрекословно слушается смершевец – это вопрос. Мне указали на нары, сам легендарный десантник уселся на них же. Посидели, помолчали. Я изучал нары, полковник – меня. Минуты через три прозвучал вопрос, от которого у меня отвалилась челюсть.
– Ну, лейтенант, и из какого ты года?
Если бы не Мишка с его теориями, я бы точно слетел с катушек от всего этого. А так ничего, только слова в горле застряли и вылезать не хотят. Полковник засмеялся.
– Так из какого, товарищ лейтенант?
Да ладно, он сам спросил, почему бы и не ответить?
– Из 2013-го, товарищ гвардии полковник.
– Так. А страна какая?
Не понял? Что значит, какая страна? Он меня что, за шпиона из будущего принимает? Или это пароль какой-то?
– СССР.
Полковник выпрямился. Правый глаз чуть прищурился, да и вообще лицо затвердело.
– СССР?
– Так точно. Союз Советских Социалистических Республик.
Он встал и заходил по камере. Всё быстрее и быстрее. И с каждым шагом всё шире улыбался. Потом снова сел напротив, прихлопнул рукой по колену.
– Значит, СССР! Что закончил?
– Киевское высшее общевойсковое командное дважды Краснознамённое училище имени М. В. Фрунзе, товарищ гвардии полковник.
– Когда?
– 15 июля.
– Здорово. И как ты тут оказался?
Пришлось рассказывать о Мишке, реконструкторах, поездке в Сороки и принятом на шоссе решении…
– …врезался я в этот грузовик, снёс его с дороги и всё, отключился. А очнулся уже здесь. И тоже после аварии. Только я не грузовик с пьяным водителем снёс, а немецкий разведывательный БТР.
– Ясно, дальше я приблизительно в курсе. Значит, так. Я сейчас схожу, поговорю с Батей, потом отзвонюсь в одно место. Хотя нет, сначала отзвонюсь, а уже потом поговорю. А ты отдыхай, никто тебя пока трогать не будет.
Но до того как он ушёл, я не удержался. Мишкины слова о резком изменении истории в 1940-м звучали в голове.
– Товарищ гвардии полковник, а вы сами из какого года?
Он посмотрел на меня, усмехнулся.
– Из 1998-го. Только учти, что про это знают не больше десяти человек во всей стране. Так что помалкивай. И о себе тоже, я сам урегулирую все вопросы. Ладно, отдыхай.
И полковник вышел. А я подумал и лёг на нары. Нужно попытаться понять и осмыслить всё, что сейчас произошло. Но каков Мишка, а? Ведь совершенно чётко просчитал ситуацию. Эх, Медведь, Медведь! Как ты мне сейчас нужен. С твоей привычкой во всём докапываться до мелочей, всё систематизировать и раскладывать по полочкам, мы бы быстро разобрались.
Дверь открылась, и вошёл старшина. Уже не молодой, но крепкий и оч-чень важный. За ним появился солдатик. Именно солдатик: худой, с длинной шеей и прозрачными оттопыренными ушами. Он нёс скатанный матрас. Точнее постель. На входе из свёртка выпала подушка. Боец засуетился, попытался поднять её прямо с валиком постели в руках и сам рухнул, запутавшись в ногах.
Старшина начал краснеть. Краснота поднималась из-под белоснежного воротничка и ползла по крепкой шее вверх. Вот покраснели щёки, пшеничного цвета усы встали дыбом, краснота поднялась к корням волос, а скулы, наоборот, резко побелели.
– Рядовой Батько!
Солдатик торопливо вскочил на ноги и начал запихивать подушку обратно в скатку постели. Она не лезла, и он прямо на полу возле нар начал раскатывать матрас, чтобы засунуть её на место. Я смотрел на старшину, и у меня было полное ощущение, что сейчас он засвистит, как вскипевший чайник. И из его ушей ударит пар. Но человек он был опытный, много повидавший и сумел взять себя в руки.
– Отставить, рядовой Батько.
Голос у старшины был ласковый-ласковый. Мне уже жалко этого растяпу. Солдат застыл с подушкой в руках, а старшина одним движением скатал матрас, водрузил его на нары, развернул и буквально за секунды привёл постель в идеальный порядок. После чего взял в руки подушку, осмотрел и покачал головой.
– Рядовой Батько, в каптёрку бегом марш. Эту подушку оставь там, а возьми новую. И табурет прихвати, не сидеть же товарищу лейтенанту на постели.
– Есть!
Солдат пулей вылетел из дверей. Старшина оправил гимнастёрку, пригладил усы и посмотрел на меня ревнивым взглядом гордого отца.
– Зелёный ещё, месяц как призвали. Доброволец! К строевой не годен, но уговорил хоть на склад призвать. Голова как у профессора, цифирь какую хоть днём, хоть ночью отбарабанит, а куда руки и ноги девать, не знает. Вот, учим помаленьку.
Я поддакнул.
– Это да, такая у вас служба. Берёте маменькиных сынков, что портянки ни разу в руках не держали, и делаете из них настоящих мужиков.
Взгляд старшины немного потеплел.
– Правильно говорите, товарищ лейтенант. А то ведь сейчас приходят из училищ и сразу в командиры. На нас и не смотрят, а сами-то совсем ещё щеглы желторотые.
Тут до него дошло, что я и сам такой вот щегол, и он даже немного смутился.
– Извините, товарищ лейтенант, если что не то сказал.
– Ничего, товарищ старшина, я понимаю. Есть среди нас и такие, но надеюсь, немного. Ничего, мы и их перевоспитаем. Мы ведь хоть и офицеры, но не золотопогонники какие-то. Мы часть народа и служим народу. Верно?
– Верно, товарищ лейтенант. А вы как на гауптвахту-то загремели? Вроде как и не арестованный, даже постель приказано выделить и табурет. А всё одно тут сидите.
– Да ерунда какая-то с документами вышла. Пока подтверждения ждут, определили сюда.
– А, тогда ничего. Новый командующий к людям с душой. Если не по службе – за руку здоровается, про жизнь интересуется.
В дверях появился запыхавшийся Батько с табуретом в руках. Сверху на табурете лежала подушка. Он поставил ношу на пол и вскинул руку к пилотке.
– Товарищ лейтенант, разрешите обратиться к товарищу старшине.
Старшина смотрел с такой гордостью, словно его боец только что взял в плен Гитлера.
– Обращайтесь.
– Товарищ старшина, ваше приказание выполнено. Табурет и новая подушка доставлены.
– Вольно.
Через десять секунд подушка стояла «гоголем» в изголовье, табурет поставили в угол напротив, и оба, получив разрешение, ушли.
Я подумал и лёг. Пусть старшина думает что хочет, а я устал. Бой, контузия, передача дел, задержание, долгая дорога… Да ещё полковник! Нет, вот только подумать, легендарный десантник – пришелец из будущего. А чего ждать дальше, я вообще не представляю, так что пора вспомнить старую солдатскую заповедь: солдат спит – служба идёт.
Полковник вернулся почти через сутки. За это время меня трижды кормили, я отоспался за троих, а ещё немного продрог. Сыро тут, а всё время кутаться в одеяло не комильфо. Зато вернулся он весьма довольный, с моими документами и пистолетом. Вручая мне и то и другое, сказал:
– Всё лейтенант, нашлись твои документы. Просто затерялись у ваших бюрократов. И не только твои, так что твои сокурсники будут благодарны. А то им тоже пришлось бы доказывать, кто они и откуда.
Говорилось это для бойцов охраны и старлея из Смерша, пришедшего вместе с полковником. Контрразведчик смущения не выказывал, да я и не в претензии. Он свою работу делал и ещё мягко со мной обошёлся. Видимо, учитывая мои действия на Днестре. Так что попрощались мы мирно и руки пожали без задних мыслей. А потом меня повезли в Винницу. Всё время, которое заняло моё вселение в комнату при Доме Красной армии, полковник трепался ни о чём.
А вот когда мы вышли на улицу и направились по широкому проспекту в сторону реки, начал:
– Ну что, Никита Алексеевич, поговорим?
– Поговорим, товарищ полковник.
– Для начала заканчивай с «товарищем полковником». Давай на «ты» и по имени. Время сэкономим.
Он протянул мне руку.
– Егор.
– Никита.
– Отлично. Теперь так. Я сообщил о тебе наверх. И там очень хотят с тобой встретиться и поговорить.
– О чём?
Полковник задумался.
– Давай так. Я попал сюда из 1998-го. Но вот в чём дело: в моём времени Союз распался в 1991-м!
Я остановился и вытаращился на него.
Читать бесплатно другие книги:
