Пылающий берег Смит Уилбур

Сантен улыбнулась: дом напоминал безалаберную старуху, напялившую на себя одежду разных фасонов и стилей, ни один из которых ей не подходил. Греческие колонны и красный кирпич в стиле времен короля Георга выглядели несуразно под белым лепным фронтоном с причудливыми завитушками в капско-голландском стиле. Изогнутые, цвета ячменного сахара дымоходы неуклюже теснились на фоне зубчатых каменных опор и башенок. А за ними, простираясь до самого горизонта, виднелись волнистые поля сахарного тростника, который двигался на легком ветру, будто зеленая поверхность летнего океана.

— А там дальше находится Коп Лион. — Гарри показал на точку на западе, где откос плавно закруглялся, образуя что-то вроде густо поросшего лесом амфитеатра вокруг городка Лейдиберга. — Земля Шона, начиная прямо от границы с моей землей. Вон, вон там! Насколько видит глаз. Вместе с Шоном нам принадлежит весь этот откос. И там же усадьба Коп Лион, отсюда сквозь деревья можно различить крышу.

— Как красиво! — выдохнула Сантен. — Смотрите, а дальше горы, с настоящими снежными пиками.

— Это гора Дракенсберг, в сотне миль отсюда.

— А что там? — Она показала поверх крыш города, за комплекс сахарного и лесопильного заводов, на белый особняк на склоне долины. — Та земля тоже принадлежит семейству Кортни?

— Да. — Выражение лица Гарри изменилось. — Дирку Кортни, сыну Шона.

— Я не знала, что у генерала Кортни есть сын.

— Иногда ему хочется, чтобы его не было, — буркнул полковник, а затем резко добавил, не желая, по-видимому, продолжать эту тему: — Нам надо поторопиться, сейчас уже почти время ленча. Если нам повезет и почтальон доставит мою телеграмму, слуги будут ждать нас.

— Сколько у вас садов, минхерц? — спросила Анна, с неодобрительным видом оглядывая спутавшиеся заросли растений, когда «фиат» завилял вверх по длинной проезжей дороге Тейнисграаля.

— Думаю, четыре, а может быть, пять.

— Ах, минхерц, вы выбрасываете деньги на ветер, — суровым голосом произнесла Анна, и Сантен улыбнулась, зная наперед, что теперь в бесконтрольной работе целого сонма садовников будет учитываться каждое су. Потом внимание Анны привлекло что-то другое. — Ой, посмотрите!

Она импульсивно встала, ухватившись одной рукой за переднее сиденье, а второй придерживая свою шляпу. У дальнего края белого окрашенного забора, бежавшего вдоль дороги, целое стадо годовалых жеребят подняло ложную тревогу, услышав тарахтенье автомобиля. Они умчались по сочной зеленой траве загона, распустив гривы и взметнув копытами, так что шелковистые шкуры лишь сверкнули под солнцем.

— Одной из твоих обязанностей, дорогая, будет следить, чтобы лошадей держали в хорошей форме. — Гарри повернулся на водительском сиденье, улыбаясь Сантен. — Нам надо будет выбрать хорошего пони для молодого Майкла.

— Но ему еще нет и двух лет, — вмешалась Анна.

— Молодость не помеха, мевру. — Гарри перевел улыбающийся взгляд, в котором мелькнула едва заметная игривая тень, на Анну. — Как, впрочем, и старость!

И хотя Анна продолжала хмуриться, выражение ее глаз смягчилось прежде, чем она отвела их от своего спутника.

— А, отлично! Прислуга все-таки ждет нас! — воскликнул Гарри и резко затормозил возле больших входных дверей, сделанных из тика. Прислуга выстроилась по старшинству, начиная с шеф-повара зулуса в высоком белом колпаке и заканчивая грумами, садовниками и конюхами. Они все громко хлопали в ладоши и сверкали радостными белозубыми улыбками, так что даже Шаса не выдержал и стал подпрыгивать на руках у Сантен, восторженно вопя.

— А, герой, — засмеялся повар, отдавая Шаса королевский салют, — все вас приветствуют, маленький вождь, и желают вам расти таким же сильным и смелым, как и ваш отец!

Они вошли в дом. Хозяин с гордостью повел их через просторные комнаты, расположенные несколько беспорядочно. Анна проводила пальцем почти по каждому попадавшемуся на пути предмету и ворчала из-за пыли, лежавшей повсюду. В доме усадьбы Тейнисграаль царила атмосфера благодушия и дружелюбия; обеим женщинам пришлась по душе и длинная, аристократического вида столовая, стены которой украшали охотничьи трофеи, и библиотека с очень дорогими, но покрытыми пылью томами, сложенными стопками больше на полу и на письменном столе, чем на полках.

Сантен почувствовала себя как дома почти мгновенно.

— Ох, как же хорошо, что здесь снова будут и молодые люди, и симпатичные девушки, и наш маленький мальчик, — взволнованно вымолвил Гарри. — Так хочется, чтобы этот старый дом снова оживился.

— И небольшая чистка тоже не помешает, — проворчала Анна.

Но Гарри уже взлетел по главной лестнице, словно юноша, горя от возбуждения.

— Пойдем, позволь мне показать тебе твои комнаты.

Комната, которую он выбрал для Анны, располагалась рядом с его собственными апартаментами. Сантен вообще не обратила внимания на это, Анна же в смущении опустила глаза, заметив потайную дверь, соединявшую ее комнату со спальней Гарри.

— А вот это будет твоя комната, моя дорогая. — Он повел Сантен вдоль верхней галереи и распахнул двери в огромную, залитую солнечным светом комнату, стеклянные двери которой выходили на широкую террасу с видом в сад.

— Здесь чудесно, — восторженно захлопала в ладоши девушка, выбежав на террасу.

— Конечно, тут надо многое перекрасить и изменить, но ты сама выберешь цвета, занавески, ковры — в общем, все, а сейчас давай посмотрим комнату молодого Майкла.

Когда Гарри открыл дверь на другой стороне галереи, напротив комнаты Сантен, его настроение ухудшилось самым драматическим образом. Едва войдя, она сразу поняла причину.

Присутствие Мишеля ощущалось здесь во всем. Он улыбался ей с фотографий в рамках на стенах: Мишель в форме футболиста стоит с остальными юными членами команды, улыбающимися во весь рот; Мишель в белом костюме для игры в крикет; Мишель с ружьем и целой связкой фазанов. От потрясения кровь отлила с лица Сантен.

— Я подумал, что маленькому Майклу подошла бы комната его отца, — извиняющимся тоном пробормотал Гарри. — Конечно, моя дорогая, если ты не согласна, есть еще дюжина, из которых можно выбрать любую.

Медленным взглядом Сантен обводила комнату, всматриваясь в ружья в чехлах, удочки для рыбной ловли, биты для крикета, стоявшие в углу; смотрела на книги на полках над письменным столом; на твидовые пиджаки и гетры, висевшие на вешалках.

— Да, — кивнула она. — Это будет комната Шаса, и мы оставим в ней все, как есть.

— Ну, замечательно, — засмеялся Гарри облегченно. — Я так рад, что ты не возражаешь.

Он поспешил из комнаты, и по галерее разнесся зычный голос, отдававший по-зулусски приказы слугам.

Сантен медленно обошла комнату, коснувшись постели, на которой спал Мишель; потерлась щекой о толстый твидовый пиджак, и ей показалось, что материя все еще хранит особый чистый запах его тела; потом перешла к письменному столу, проведя пальцем по инициалам «М.К..», вырезанным ножичком на дубовой поверхности; сняла с полки экземпляр «Jock of the Bushveld» и полистала его; положила книгу обратно и направилась к двери.

В коридоре царила настоящая суматоха: Гарри опять суетился, руководя действиями двух слуг-зулусов, спотыкавшихся под грузом детской кровати. Сантен улыбнулась. Внутри этой тяжелой конструкции из красного дерева с высокими опускающимися боковинами мог бы уместиться взрослый лев.

— В этой кроватке спал Майкл, и я подумал, что она выдержит и его сына, как ты полагаешь, дорогая?

Девушка не успела ответить, внизу в холле требовательно зазвенел телефон.

— Покажи им, куда ее поставить, дорогая, — попросил Гарри и помчался вниз.

Он отсутствовал почти полчаса. До Сантен долетали непрекращающиеся надрывные звонки. Полковник прибежал обратно, клокоча от возмущения.

— Этот чертов телефон не перестает звонить. Все хотят встретиться с тобой, дорогая. Ты теперь очень знаменитая леди. Еще один растрепанный журналист хочет взять у тебя интервью.

— Надеюсь, вы сказали им «нет», папа.

Казалось, что за последние два месяца каждый местный журналист обратился с просьбой об интервью. История потерявшейся в дикой африканской пустыне девушки, которой удалось спастись вместе с ребенком, на какое-то время заняла первые полосы едва ли не всех газет в Йоганнесбурге и Лондоне, в Сиднее и даже Нью-Йорке.

— Я отправил его восвояси, — заверил Гарри. — Однако есть еще кое-кто, кому не терпится увидеть тебя снова.

— Кто же это?

— Мой брат, генерал Кортни — он и его жена приехали специально из Дурбана сюда в свой дом в Лион Коп. Они хотят, чтобы мы прибыли к ним на ленч и остались на весь завтрашний день. Я принял приглашение и от твоего имени. Надеюсь, я правильно поступил?

— О, конечно. Естественно!

Анна отказалась сопровождать их в Коп Лион.

— Здесь столько дел! — заявила она.

Прислуга в усадьбе уже присвоила ей свое собственное имя — Чеча, что означало «Торопись!». Это было первое слово на зулусском языке, которое выучила Анна, и вся прислуга с первых же часов начала относиться к ней с осторожным, все возрастающим уважением.

Гарри и Сантен покатили по насыпи, усадив Шаса между собой. Когда они добрались до усадьбы с красиво покрытым соломой домом, рослый бородатый человек быстро спустился по ступеням, чуть прихрамывая, и раскрыл им свои объятия.

— Это все равно что ты воскресла из мертвых, — мягко произнес Шон Кортни. — Словами невозможно выразить то, что я чувствую. — И он повернулся, чтобы взять Шаса из рук Гарри. — Значит, вот он какой, сын Майкла!

А Шаса что-то затрубил от восторга, обеими руками ухватив генерала за бороду.

В этот момент на пороге дома появилась Руфь Кортни. Ей было уже за сорок, но еще не было пятидесяти. Это тот возраст, когда любая красивая и элегантная женщина переживает расцвет. Она легким поцелуем коснулась щеки Сантен, с нежностью сказав:

— Майкл был для нас совсем особенным человеком, и теперь ты займешь его место в наших сердцах.

Позади Руфь стояла молодая женщина. Сантен узнала ее мгновенно по фотографии в рамке, которую генерал Кортни держал при себе во Франции. Сторм Кортни была еще красивее, чем на снимке, с восхитительной кожей на лице, прозрачной и нежной, словно лепестки роз, с сияющими еврейскими глазами, которые она унаследовала от матери. Но ее прелестный рот был капризно надут, во взгляде темных глаз сквозила сварливость, присущая обычно сварливому ребенку, избалованному до крайности. Сторм приветствовала Сантен по-французски:

— Comment vas-tu?[136] — Она говорила с чудовищным акцентом. Обе посмотрели в глаза друг друга. Мгновенно возникшая антипатия была взаимной и сильной, они почувствовали это сразу.

Подле Сторм стоял с серьезным видом высокий и стройный молодой человек с необычайно добрыми глазами. Марк Андере был личным секретарем генерала. Сантен он инстинктивно понравился так же быстро, как не понравилась Сторм.

Подхватив Сантен под одну руку, а жену под другую, генерал повел их в дом.

Хотя две усадьбы разделяли каких-то несколько миль, дома были разительно непохожи друг на друга. Желтый паркетный пол Лион Копа сверкал, натертый воском, картины на стенах были выдержаны в светлых и радостных тонах — в одном из полотен Сантен угадала работу Поля Гогена из его таитянского цикла, повсюду стояли вазы со свежими цветами.

— Если позволят дамы, мы с Гарри покинем вас на несколько минут, а Марк вас развлечет.

Шон увел брата в свой кабинет, пока его секретарь разливал дамам прохладительные напитки.

— Я был с генералом во Франции, и ваш городок Морт Омм хорошо знаю, — сказал Марк, поднося Сантен бокал. — Мы были расквартированы там, пока не ушли на передовую.

— Ах, как чудесно, что вы вспомнили сейчас мой дом! — воскликнула Сантен, невольно коснувшись руки Марка. Сторм Кортни, усевшись с ногами на шелковую кушетку в другом конце и напустив на себя вид скучающего безразличия, бросила в ее сторону такой ядовитый взгляд, словно желая испепелить на месте.

— Alors, cherie! Значит, вот так! — И, повернувшись к Марку, выразительно посмотрела ему прямо в глаза, продолжая говорить, преувеличенно картавя французский. — Так вы, возможно, помните шато за церковью севернее городка?

Она явно приглашала к разговору на запретную тему, однако Руфь Кортни, интуитивно почувствовав запах пороха, мягко вмешалась, поменяв тему.

— Ну, Сантен, садись рядом со мной и рассказывай. Я хочу услышать все о твоих невероятных приключениях:

И наверное, в пятидесятый раз Сантен повторила тщательно отредактированную ею самой версию гибели их судна и рассказ о скитаниях по пустыни Калахари.

— Потрясающе! — в какой-то момент воскликнул Марк Андерс. — Я часто восхищался наскальной живописью в пещерах горы Дракенсберг, потому что некоторые из рисунков действительно на редкость красивы, но я и не подозревал, что дикари-бушмены существуют до сих пор. Охотники выкурили их из тех мест свыше шестидесяти лет назад. Судя по всем описаниям, это опасные и предательски ненадежные маленькие злодеи, настоящий бич племен; я был уверен, что их всех давно истребили.

На диванчике в другом конце комнаты Сторм Кортни театрально вздрогнула.

— Я просто представить не могу, как ты могла позволить хоть одному из этих маленьких желтых чудовищ прикоснуться к тебе, cherie. Я наверняка умерла бы от ужаса!

— Bien sur, cherie, — конечно, дорогая, тебе бы не пришлось бы насладиться едой из живых ящериц и кузнечиков, правда? — милейшим голосом спросила Сантен, отчего лицо Сторм пошло пятнами.

В этот момент в комнату, громко топая, вернулся Шон Кортни и прервал их разговор.

— До чего приятно видеть, что ты, Сантен, уже настоящий член нашей семьи. Ты и Сторм будете, похоже, большими приятельницами, разве нет?

— Несомненно, отец, — промямлила Сторм, а Сантен рассмеялась.

— Ваша Сторм такая милочка, я уже ее полюбила. — Она безошибочно выбрала один из тех эпитетов, из-за которого розовое личико Сторм побелело от ярости.

— Ну и прекрасно. Но не пора ли обедать, любовь моя?

Руфь, поднявшись с кресла, взяла Шона под руку и повела их всех на веранду, где под раскидистой кроной цветущей жакаранды был накрыт стол. Сам воздух, казалось, окрасился в лиловый и зеленый цвет, проникая сквозь яркие гроздья на ветвях, ощущение было таким, словно они попали в подводный грот.

Слуги-зулусы, собравшиеся неподалеку в ожидании сигнала Шона, унесли Шаса на кухню, будто заморского принца. Восторг Шаса был написан у него на лице, впрочем, и черные лица слуг излучали неменьшую радость.

— Они его быстро избалуют, если ты только допустишь это, — предупредила Руфь Сантен. — Единственное, что зулусы ценят и любят больше, чем домашний скот, это ребенка-мальчика. А сейчас, дорогая, не могла бы ты сесть рядом с генералом?

Во время обеда всеобщее внимание было привлечено к Сантен, в то время как Сторм, стараясь напустить на себя вид отчужденный и скучающий, уселась на краю стола.

— Ну, дорогая, я хочу услышать все.

— О, Боже, отец, мы только что все прослушали, — закатила глаза Сторм.

— Следи за своим языком, Сторм, — сурово произнес Шон, поворачиваясь к Сантен. — Начни с того дня, когда я видел тебя в последний раз, и не пропускай ничего, слышишь? Ни единой детали!

Гарри во время обеда сидел какой-то отрешенный и не проронил ни слова, что совсем не походило на то радостно-возбужденное настроение, которое позволило ему развить кипучую деятельность в последнее время. После кофе он тут же вскочил на ноги, когда Шон шутливо возвестил:

— Извините все, но мы с Гарри на несколько минут забираем у вас Сантен для короткой беседы.

Кабинет генерала был весь выдержан в красно-коричневых тонах: стены были отделаны красным деревом, тома в бордовых переплетах из телячьей кожи заполняли книжные полки, кресла обтянуты коричневой кожей.

На полу лежало несколько ковров в восточном стиле, а на письменном столе возвышалась маленькая бронзовая скульптура работы Антона Ван By — по иронии судьбы, это было изображение охотника — бушмена с луком в руках, пристально вглядывающегося в пустынную даль. Фигурка столь живо напоминала О-хва, что у Сантен перехватило дыхание.

Раскурив сигару, Шон взмахом руки пригласил ее в кресло с подушечкой для головы, стоявшее напротив его письменного стола. Сантен в нем просто утонула, Гарри уселся на стул с другой стороны.

— Я разговаривал с Гарри, — без всякого предисловия начал Шон. — и рассказал ему об обстоятельствах гибели Майкла накануне вашего бракосочетания.

Он опустился на стул за письменным столом и задумчиво повертел золотое обручальное кольцо на пальце.

— Мы, собравшиеся в этой комнате, знаем, что во всех отношениях, кроме одного, а именно с точки зрения закона, Майкл был твоим мужем и отцом Майкла-младшего. Но чисто формально, — Шон запнулся, — чисто формально ваш сын незаконнорожденный. В глазах закона все так и выглядит.

Сантен замерла, неподвижно глядя на Шона сквозь поднимавшиеся колечки сигарного дыма. В воздухе повисло тягостное молчание.

— Мы не можем допустить это, — взорвался Гарри. — Он мой внук. Мы не можем такое допустить.

— Нет, — согласился Шон, — мы не можем примириться с этим.

— С твоего согласия, дорогая, — Гарри говорил чуть ли не шепотом, — я бы хотел усыновить парня.

Сантен с трудом повернула голову в его сторону, а он торопливо продолжал:

— Это будет простая формальность, законное средство обеспечить соответствующее положение Майкла в этом мире. Все это можно сделать в обстановке полной конфиденциальности, и это ни в коей мере не повлияет на ваши с Майклом-младшим отношения. Ты остаешься его матерью и продолжаешь заботиться о нем, в то время как я буду удостоен чести стать его опекуном и смогу делать для него то, что делал бы отец.

Сантен поморщилась, и Гарри выпалил:

— Прости меня, дорогая, но нам надо было поговорить об этом. Как уже сказал Шон, для всех нас ты — вдова Майкла, и нам бы хотелось, чтобы ты носила наше имя, все по-прежнему будут относиться к тебе так, словно бракосочетание в тот день состоялось, — он глухо закашлялся. — Никто об этом никогда не узнает, кроме находящихся здесь, в этой комнате, и еще Анны. Ты согласишься, Сантен? Ради ребенка.

Она встала и подошла к Гарри. Опустившись на пол, положила ему голову на колени.

— Спасибо. Вы самый добрый человек на свете, каких я знала. И вы теперь по-настоящему заняли достойное место моего отца.

Последующие месяцы были, пожалуй, самыми радостными в жизни Сантен, спокойными и солнечными, вознаградившими за все выпавшие на ее долю страдания, наполненные смехом Шаса и приятным ощущением, что Гарри с его неназойливым и благотворным воздействием на нее всегда будет рядом, так же как и незыблемая Анна.

Каждое утро до завтрака и вечером с наступлением прохлады Сантен совершала верховую прогулку. Полковник часто сопровождал ее, потчуя все новыми и новыми рассказами из детства Майкла или семейными историями, когда они взбирались по крутым лесистым тропинкам или останавливались, чтобы напоить лошадей на реке ниже кипящих водопадов, падавших с черной скалы высотой в сто футов.

Остаток дня Сантен проводила, выбирая обои и занавески для спальни, а также наблюдала за тем, как работают художники, заново оформлявшие интерьер дома: советовалась с Анной относительно того, как переоборудовать подсобные помещения в Тейнисграале: возилась с Шаса, забирая сына у прислуги и не позволяя зулусам слишком его баловать. Кроме того, полковник давал ей короткие уроки вождения их большого «фиата». Приходилось также разбирать многочисленную почту, прибывавшую каждый день, и просматривать различные открытки с приглашениями. Одним словом, она занималась в Тейнисграале примерно теми же делами по хозяйству, какие были ей знакомы еще по Морт Омм.

Каждый день они с Шаса устраивали чаепитие в библиотеке, где Гарри пропадал большую часть дня. Водрузив на кончик носа очки в золотой оправе, он читал им то, что успел написать за день.

— О, как должно быть чудесно обладать таким даром! — восклицала Сантен, и Гарри раскладывал рукопись.

— Стало быть, ты восхищаешься нашим братом, теми, кто пишет?

— На мой взгляд, вы совершенно особые люди.

— А вот это чепуха, моя милая, мы обычные люди, только обладаем тщеславием, которое заставляет нас думать, что остальным людям интересно читать то, что нам захотелось рассказать.

— Хотела бы я научиться писать.

— Ты умеешь, у тебя отличный почерк.

— Я имею в виду писать по-настоящему.

— Конечно. Ты умеешь это делать. Просто возьми чистый лист бумаги и пиши. Если именно этого ты хочешь.

— Но, — в изумлении уставилась на него Сантен. — О чем бы я стала писать?

— Напиши о том, что случилось с тобой там, в пустыне. Для начала это было бы совсем неплохо.

Сантен понадобилось три дня, чтобы свыкнуться с этой безумной идеей и сделать над собой определенное усилие. А потом попросила слуг отнести в застекленную беседку в конце газона стол и уселась с карандашом в руке, стопкой чистой бумаги, взятой у Гарри, и со страхом в сердце. И этот ужас она испытывала каждый день, когда придвигала к себе пустой лист бумаги, но по мере того как ряды слов заполняли белую пустоту, страх исчезал.

Она захватила в беседку приятные ей и знакомые вещицы, скрашивавшие добровольное одиночество, — коврик, который бросила на кафельный пол, голубую керамическую вазу со свежими цветами, их Анна меняла каждый день. Прямо перед ней на столе лежал перочинный ножичек О-хва, им она точила карандаши.

По правую руку стояла бархатная шкатулка для ювелирных украшений, куда Сантен спрятала ожерелье Х-ани. Каждый раз, когда вдохновение покидало ее, она откладывала в сторону карандаш и доставала ожерелье. Словно четки, перебирала камни между пальцами; прохлада, исходившая от них, странным образом успокаивала ее, подкрепляя решимость завершить начатое.

Каждый день после ленча и до того момента, когда они с Шаса отправлялись пить чай в библиотеку к Гарри, она писала, а сын спал в кроватке рядом или ползал возле нее по траве.

Уже через несколько дней Сантен поняла, что все, что она пыталась изложить на бумаге, никогда не покажет ни одной живой душе. Выяснилось, что скрыть ничего не может, писала откровенно и недвусмысленно, отчего повествование порой становилось жестоким, но достоверным. Сантен знала: и то, как они занимались любовью с Мишелем, и то, как она ела мертвечину на берегу Атлантики, без ошеломления и ужаса читать нельзя. «Все это предназначается мне одной». Каждый раз, заканчивая очередную порцию написанного и раскладывая по порядку листы, лежавшие поверх ожерелья Х-ани, она испытывала удовлетворение от свершения чего-то стоящего.

Но эта гармония, длившаяся уже несколько месяцев, эта волшебная симфония омрачалась иногда тревожными нотами.

Порой ночью Сантен вскакивала в постели, не проснувшись как следует. Инстинктивно протягивала руку, ища рядом с собой гибкое золотистое тело, страстно желая ощутить под пальцами твердые гладкие мускулы и коснуться щекой длинных шелковистых волос, пахнущих дикими травами пустыни. А потом, стряхнув наконец остатки сна, лежала в темноте, ненавидела себя за эти предательские желания и сгорала от жгучего стыда за столь быстрое забвение памяти Мишеля, О-хва и маленькой Х-ани.

Однажды утром за ней прислал Гарри. Когда она спустилась вниз, он вручил ей пакет.

— Пакет пришел с сопроводительной запиской для меня. Это от адвоката из Парижа.

— И о чем в нем говорится, папа?

— Мой французский ужасен, но смысл дела я уловил. Он заключается в том, что усадьба твоего отца в Морт Омм была продана в счет погашения долгов.

— Бедный папа.

— Там посчитали, что ты погибла, распродажа была назначена во исполнение судебного решения.

— Понятно.

— Адвокат случайно прочел о твоем спасении в одной из парижских газет и написал мне, чтобы разъяснить ситуацию. К несчастью, долги графа де Тири были значительными, а, как тебе слишком хорошо известно, дом и все внутри сгорело во время пожаров. Адвокат провел подсчеты. После уплаты всех долгов и затрат на ведение дела, включая довольно-таки значительный гонорар самому этому парню, тебе остается весьма скромная сумма.

Здоровый инстинкт собственника пробудился в Сантен мгновенно. Она коротко спросила:

— Сколько?

— Боюсь, чуть меньше двух тысяч фунтов стерлингов. Адвокат пришлет чек, как только мы отправим подтверждение, должным образом подписанное и заверенное. К счастью, я сам — член суда присяжных, мы сами сможем оформить это частным образом.

Когда наконец чек прибыл, Сантен открыла счет в банке «Лейдиберг» на полученную сумму под три с половиной процента дохода, побаловав себя подарком, удовлетворившим ее новую страсть к скорости. Она истратила сто двадцать фунтов стерлингов на новую сверкающую черную модель «форда», отделанную поблескивавшей латунью. Когда Сантен в первый раз ворвалась на подъездную дорожку к дому со скоростью в тридцать миль в час, вся челядь высыпала на порог, чтобы выразить свой восторг по поводу нового чудо-автомобиля. Даже Гарри поспешил из библиотеки, водрузив на лоб свои очки в золотой оправе. Впервые же решился отругать Сантен.

— Прежде чем совершать такие вещи, ты должна посоветоваться со мной, дорогая, ибо мне не хочется, чтобы ты проматывала свои собственные сбережения, как-никак я обеспечиваю твою жизнь, а кроме того, — он вдруг явно опечалился, — кроме того, я сам ужасно хотел купить тебе машину на твой день рожденья. А теперь ты испортила все мои планы.

— О, папочка, ну, пожалуйста, прости. Ты уже столько дал нам, мы так любим тебя за это.

Это была правда, Сантен полюбила этого мягкосердечного человека почти так же, как любила собственного отца. А в каком-то смысле даже сильнее, ибо ее чувства к Гарри подкреплялись все возраставшим уважением к нему от осознания его явно недооцененных талантов и удивительных скрытых качеств, выражавшихся в необыкновенной человечности и стойкости перед лицом испытаний. Сначала он лишился ноги, потом судьба отняла у него жену и сына. И только в самое последнее время стала благосклонна к нему, окружив горячо любящими людьми.

К Сантен Гарри относился как к хозяйке дома, в этот вечер он собрался обсудить с ней список гостей на обед, заранее запланированный ими.

— Я должен предупредить тебя на счет этого Робинсона. Я и сам, сказать откровенно, сто раз подумал, прежде чем пригласить его.

Мысли Сантен витали в другом направлении, о списке приглашенных она сейчас не думала.

— Простите, папа. Я прослушала, что вы сказали. Боюсь, я просто размечталась.

— Господи Боже, — улыбнулся Гарри. — А я-то думал, что я один в семье мечтатель. Я рассказывал тебе об одном из наших почетных гостей.

Полковник любил устраивать обеды раза два в месяц, не чаще, и обычно приглашал не более десяти человек.

— Я люблю послушать, что люди говорят, — объяснил он. — Ненавижу, если пропускаю какую-нибудь любопытную историю, рассказанную на другом конце стола.

Гарри славился своим изысканным вкусом в еде, а кроме того, он собрал один из лучших винных погребов в стране. Своего шеф-повара зулуса он переманил из Национального Клуба в Дурбане, а потому получить приглашение на обед к нему стремились многие, хотя поездка в его поместье обычно подразумевала путешествие на поезде и остановку на ночь в Тейнисграале.

— Пусть милейший Джозеф Робинсон имеет титул баронета, под которым, кстати сказать, скрывается во многих отношениях беспринципный негодяй, слишком хитрый, чтобы его поймали за руку. Вполне возможно, что у него денег больше, чем у самого старого Сесила Джона, — между прочим, копи «Робинсон Дир» и «Робинсон Голдмайн» принадлежат ему, так же как и банк Робинсона. Но при этом он самый большой скряга, каких я когда-либо встречал в своей жизни. Может истратить 10 000 фунтов на картину, но не даст и пени голодающему. Кроме всего прочего, бессердечный тиран и, повторяю, самый жадный из всех знакомых мне людей. И не удивительно, что, когда премьер-министр только заикнулся о присвоении ему титула пэра, повсюду раздались такие вопли возмущения, что он вынужден был отказаться от этой затеи.

— Если это такой ужасный тип, зачем вы его приглашаете, папа?

Гарри театрально вздохнул.

— Это та цена, которую я вынужден платить за свое искусство, дорогая. Я намерен выудить из этого типа некоторые факты, которые мне нужны для моей новой книги. Он единственный из живущих, кто может сообщить их мне.

— Ты хочешь, чтобы я охмурила его для тебя?

— О, нет, нет! Этого, к счастью, делать не придется, но ты могла бы надеть какое-нибудь симпатичное платье, мне кажется.

Сантен выбрала платье из желтой тафты с лифом, расшитым мелким жемчугом. Как всегда, Анна помогала ей причесывать волосы и одеваться к обеду.

Она вышла из своей ванной, что являлось одной из больших и очень приятных привилегий ее новой жизни, закутав влажное тело в купальный халат и обмотав полотенцем голову. Шла по желтому деревянному полу, оставляя на нем мокрые следы.

Анна сидела на краю кровати и перешивала крючок и петлю на спинке платья, откусывая нитку зубами и выплевывая кусочки на пол.

— Я выпустила целых три сантиметра. По-моему, ты зачастила на всякие обеды, юная леди.

И с осторожностью разложив платье на кровати, Анна встала позади Сантен, чтобы причесать ее.

— Я действительно очень хочу, чтобы ты села с нами за обеденный стол, — ворковала та. — Здесь ты не прислуга.

Сантен не надо было обладать особой проницательностью, чтобы понять, что связь между Анной и Гарри крепнет и расцветает с каждым днем. Но до сих пор она не находила подходящего предлога, чтобы заговорить об этом со старым другом, хотя не терпелось разделить с ней эту радость — пусть не ее собственную.

Анна схватила серебряную щетку для волос и стала сильными размашистыми движениями расчесывать ей волосы, запрокинув назад голову.

— Ты хочешь, чтобы я попусту тратила время на то, чтобы слушать эту болтовню, похожую на гусиное гоготание?

И Анна так умело имитировала шипящие звуки английского языка, что Сантен расхохоталась от восторга.

— Нет уж, спасибо. Я ни слова не понимаю во всей этой умной болтовне. Старая Анна будет чувствовать себя гораздо счастливее и принесет гораздо больше пользы на кухне, приглядывая за ухмыляющимися черными плутами.

— Но папа Гарри так хочет, чтобы ты присоединилась ко всем нам, он так много говорил мне об этом. Думаю, ты ему нравишься все больше.

Смешно поджав губы, Анна фыркнула.

— Ну, ладно, хватит этой чепухи, молодая леди, — суровым голосом произнесла она и стала прилаживать тонкую золотистую сетку на волосы Сантен, пряча ее непослушные кудри под желтыми битками, густо разбросанными по сетке. — Pas mal! (Неплохо!) — Отошла и одобрительно кивнула.

— Ну, а теперь платье.

Она направилась, чтобы принести платье с кровати, пока Сантен, скинув с себя халат, стояла перед зеркалом голая.

— Шрам на ноге заживает очень хорошо, но ты по-прежнему ужасно коричневая, — подытожила было Анна, но внезапно умолкла, держа желтую тафту на вытянутых руках, пристально смотря на Сантен и растерянно хмурясь.

— Сантен! — чуть не взвизгнула она. — Когда у тебя последний раз были плохие женские дни?

Та инстинктивно наклонилась, подхватила халат и прикрылась им, словно защищаясь.

— Я была больна, Анна. Сотрясение мозга, и воспаление на ноге.

— Когда в последний раз у тебя были плохие дни?

— Ты просто не понимаешь. Я была больна. Разве ты не понимаешь, когда у меня было воспаление легких, тоже была задержка…

— Но не с тех же пор, как ты вырвалась из пустыни! — Анна сама ответила на свой вопрос. — Не с тех же пор, как ты пришла из пустыни с этим немцем, с этой помесью, этим немцем-африканесом!

Отбросив платье в сторону, она стянула с Сантен халат.

— Нет, Анна, я просто была больна. — Сантен вся дрожала. До этой самой минуты ее мозг как будто напрочь отвергал ту ужасную возможность, которая только что была высказана вслух.

Анна осторожно приложила свою мозолистую руку к животу Сантен, и та съежилась от этого прикосновения.

— Я ни одной минуты не верила ему, этому негодяю с кошачьими глазами и желтыми волосами и с этой здоровенной штукой под брюками. Теперь я понимаю, почему ты даже разговаривать с ним не захотела, когда мы уезжали, почему ты смотрела на него, как на врага, а не как на своего спасителя.

— Анна, у меня и раньше бывали задержки. Это могло бы…

— Он тебя изнасиловал, моя бедная девочка! Он надругался над тобой! Что ты могла поделать? Разве не так?

Сантен поняла, какой выход предлагает Анна, и ей до ужаса захотелось согласиться.

— Он заставил тебя, моя девочка, разве нет? Скажи Анне.

— Нет. Он не принуждал меня.

— Ты позволила ему? Ты разрешила?.. — в лице Анны появилась брезгливость.

— Я была до такой степени одинока. — Сантен упала на стул, закрыв лицо руками. — Я не видела ни одного белого человека почти два года, а он был так добр и так красив; кроме того, я была обязана ему своей жизнью. Разве ты не понимаешь, Анна? Пожалуйста, скажи, что понимаешь!

Анна обхватила ее своими крепкими полными руками, Сантен прижалась к ее мягкой теплой груди, и обе замолчали, потрясенные и испуганные.

— Ты не можешь родить его, — сказала наконец Анна. — Нам нужно избавиться от этого.

Страшный смысл ее слов напугал Сантен еще больше, она задрожала всем телом, пытаясь ухватиться за любую спасительную мысль.

— Мы не можем принести еще одного незаконнорожденного в Тейнисграаль, они такого не выдержат. Стыд ужасный. Они приняли одного, но ни минхерц, ни генерал не в состоянии будут принять другого. Ради всея нас, ради семьи Мишеля и Шаса и тебя самой, ради всех, кого ты любишь, избавься от этого. Выбора у тебя нет.

— Анна, я не могу сделать такое.

— Ты любишь человека, который наградил тебя этим?

— Нет. Больше не люблю. Я ненавижу его. О, Господи, как я его ненавижу!

— Тогда избавься от его творения, пока он не уничтожил тебя и Шаса, и всех нас.

Обед превратился в кошмар. Сантен сидела в самом конце длинного стола и вежливо улыбалась, хотя сгорала от стыда. Этот ублюдок, засевший в ее животе, казался ядовитой змеей, свернувшейся клубком и приготовившейся к удару.

Высокий, пожилой мужчина, сидевший подле нее, бубнил что-то, пыхтя носом, чем нестерпимо раздражал Сантен. Кроме того, весь свой монолог он посвятил почти исключительно ей одной. Его лысая голова, загоревшая на солнце, напоминала почему-то яйцо ржанки, однако глаза старца были пустыми и странно безжизненными, как у мраморной статуи. Сантен никак не могла сосредоточиться на том, что он говорил, да и бормотал он нечто совершенно невнятное, словно на неизвестном языке.

Ее собственные мысли блуждали далеко, переключившись на угрозу, вновь нависшую над ней, угрозу всему ее существованию и существованию ее сына. Она знала, что Анна, конечно, права. Ни генерал, ни Гарри Кортни не позволят, чтобы в Тейнисграале появился еще один незаконнорожденный. Если они даже смогут смириться с тем, что она совершила, — а разум и чувства подсказывали, что они не смогут сделать это, — то и тогда никогда не допустят, чтобы была попрана не только честь умершего Майкла, но и честь всей их семьи. Такое было невозможно, и то, что предлагала Анна, было для нее единственным выходом.

Она подскочила на стуле, чуть не вскрикнув. Мужчина, сидевший рядом, положил вдруг под столом руку ей на бедро.

— Извините, папа. — Сантен торопливо отодвинула стул, Гарри бросил на нее озабоченный взгляд через весь стол. — Я должна выйти на минуту. — И понеслась на кухню.