Пылающий берег Смит Уилбур

Перед взором возникли два крошечных, сморщенных, янтарного цвета лица, но она тут же подавила в себе непроходящее, ноющее чувство вины за то, что бросила их столь жестоко.

— Я не хочу даже думать об этом. Будьте столь любезны, не затрагивайте больше эту тему, сэр. — Она проговорила это колючим, строгим голосом.

— Конечно, миссис Кортни. — Он забрал два запечатанных конверта. — Если позволите, я отдам их сейчас Варк Яану, который отправится завтра до рассвета.

Лицо напряглось. Лотар выглядел обиженным и задетым.

Сантен наблюдала, как он подошел к костру, возле которого сидели слуги и слушали приглушенные голоса во время беседы с Варк Яаном.

Когда Лотар вернулся в хижину, она сделала вид, что целиком поглощена чтением, надеясь, что он прервет ее, но тот расположился за бюро и открыл свой журнал в кожаном переплете. Эти записи — ежевечерний ритуал. На сей раз скрип пера по бумаге задевал за живое, потому что внимание было сосредоточено на чем-то, а не на ней.

«У нас с ним осталось так мало времени, а он тратит его попусту».

Она громко захлопнула книгу, но он не поднял головы.

— Что вы пишете?

— Вы знаете, что я пишу, поскольку мы говорили об этом раньше, миссис Кортни.

— И что же, вы все-все записываете в ваш журнал?

— Почти все.

— Вы пишете обо мне?

Лотар отложил в сторону ручку и пристально посмотрел на нее. Она сконфузилась под прямым взглядом этих спокойных желтых глаз, но заставить себя извиниться не смогла.

— Вы совали нос в вещи, которые вас не касаются.

— Конечно.

— И что же вы написали обо мне в этом своем журнале?

— А вот теперь, мадам, вы хотите знать слишком много, — произнес он холодно, закрывая дневник и кладя его в один из ящиков бюро. — Если позволите, мне надо осмотреть лагерь.

Теперь она знала, что не может обращаться с ним так, как когда-то обращалась со своим отцом, а потом и с Мишелем. Лотар был очень гордым человеком. Он не позволит ей унижать его достоинство никоим образом, потому что этот мужчина всю свою жизнь боролся за право быть хозяином самому себе. Не разрешит ей воспользоваться своим необыкновенно рыцарским отношением к ней и к Шаса, не разрешит помыкать им.

Утром следующего дня Сантен поняла, что не находит себе места из-за его холодности и формального обращения, но потом стала злиться.

«Из-за такой пустячной размолвки он дуется, как избалованный ребенок. Ну, ладно, посмотрим, кто из нас умеет дуться дольше и сильнее».

К утру второго дня ее сердитость уступила место нахлынувшему чувству одиночества и тоски. Она вдруг обнаружила, что страстно жаждет увидеть от него улыбку, получать удовольствие от интересных бесед и услышать опять голос, который пел ей.

Сантен смотрела, как Шаса топает по лагерной площадке, повиснув у Лотара на руке, и бесконечно болтает с ним о чем-то, что было понятно только этим двоим. И внезапно поймала себя на том, что ревнует к Лотару собственного ребенка.

— Я сама покормлю Шаса, — холодно сообщила она. — Пора уже мне вернуться к моим обязанностям. Вам не нужно больше стеснять себя, сэр.

— Конечно, миссис Кортни.

Ей захотелось разреветься. «Пожалуйста, я очень сожалею», — чуть не слетело у нее с губ, но их обоюдная гордость превратилась в непреодолимую преграду.

Весь день она ждала возвращения его лошади, но издали доносились лишь звуки ружейных выстрелов. Лотар вернулся в лагерь, когда уже стемнело и они с Шаса были уже в кровати. Сантен лежала, прислушиваясь к голосам и звукам, когда тушу антилопы, застреленную Лотаром, стаскивали с его охотничьей лошади и вешали на разделочном столбе. Допоздна Лотар просидел у костра со своими людьми, до Сантен доносились отзвуки их громкого смеха, а она изо всех сил старалась заснуть.

Наконец услышала, как он прошел в хижину, стоявшую рядом с их жилищем, услышала плеск воды, когда он умывался из ведра у входа, шорох его одежды, а потом скрип кровати, пока он укладывался.

Ее разбудил плач Шаса, она сразу поняла, что малыш плачет от боли. Спустив ноги с кровати, все еще в полудреме, Сантен стала нащупывать в темноте сына и услышала, как в хижине Лотара чиркнула спичка, а потом засветился фонарь.

— Ш-ш-ш! Успокойся, мой маленький. — Она баюкала Шаса, прижав к груди, но его горячее тельце испугало ее.

— Можно мне войти? — спросил от входа Лотар.

— О, да.

Наклонившись, он вошел в хижину и поставил фонарь на землю.

— Шаса. Он заболел.

Лотар забрал у нее ребенка. Ничего, кроме брюк, на нем не было, он был обнажен по пояс, ноги тоже были босыми; спутанные после сна волосы торчали в разные стороны.

Дотронулся до щеки Шаса, а затем сунул палец в его орущий рот. Шаса захлебнулся в крике, вцепившись впалец, как акула.

— Еще один зуб, — улыбнулся Лотар. — Я его уже утром нащупал.

И отдал малыша Сантен, но тот снова протестующе завопил.

— Я сейчас вернусь, солдат. — Было слышно, как он возится в полевой аптечке, прикрученной к полу фургона.

Когда вернулся, держал в руках небольшую бутылочку. Сантен невольно сморщила нос, почувствовав острый запах гвоздичного масла.

— Сейчас мы этот плохой зуб полечим, сейчас. — Лотар осторожно смазал маслом десны Шаса, а тот облизнул ему палец. — Вот храбрый солдат.

Он уложил Шаса в его кроватку, через несколько минут мальчик снова крепко спал.

Поднял фонарь.

— Спокойной ночи, миссис Кортни.

— Лотар! — Слетевшее с губ его имя в равной степени испугало обоих.

— Пожалуйста, я так долго была одна. Пожалуйста, не будь ко мне больше жестоким.

Она протянула обе руки. Повернувшись, он опустился на край кровати возле нее.

— О, Лотар, — пробормотала Сантен порывисто и приглушенно, обвивая руками его шею. — Люби меня, пожалуйста, люби меня.

Горевшие, как в лихорадке, губы коснулись ее губ, и сильные руки обняли так крепко и с такой нежной страстностью, что она задохнулась, ибо весь воздух из легких у нее забрали.

— Да, я был жесток по отношению к тебе, — тихо произнес он задрожавшим голосом, — но только потому, что мне до отчаяния, до боли хотелось обнять тебя, потому что я медленно умирал, сгорая от любви к тебе.

— О, Лотар, обними же меня и люби меня, и никогда, никогда больше не отпускай.

Дни, последовавшие за этим, сполна компенсировали все тяготы и одиночество, перенесенные за месяцы и годы. Словно судьба передумала и решила обрушить на Сантен восторги и радости, в которых ей было отказано в течение столь долгого времени.

Просыпаясь в предрассветный час на узкой кровати и еще не открыв глаза, протягивала руку, охваченная жгучим страхом, что его может не оказаться рядом, но он всегда был возле нее. Иногда только притворялся спящим. Тогда она пыталась поднять ему веко пальцами. Если ей удавалось проделать это, Лотар закатывал вдруг глаза на лоб, оставляя одни сверкающие белки. Сантен начинала хихикать и засовывала ему в ухо язык, обнаружив, что эту «пытку» бесстрашный воин выносить не мог — его голые руки покрывались гусиной кожей, он мгновенно просыпался и хватал ее в объятия. Смех замирал, сменяясь тихими вздохами, которые скоро переходили в блаженный стон.

По утренней прохладе они скакали вместе на лошадях, и Лотар сажал Шаса в седло перед собой. Первые несколько дней пускали лошадей просто пощипать травы, а сами сидели верхом и далеко от лагеря не отходили. Но по мере того как здоровье Сантен крепло и к ней возвращались силы, отправлялись все дальше. Возвращаясь в лагерь, последнюю милю мчались сумасшедшим галопом, обгоняя друг друга. Шаса, сидевший в полной безопасности в седле Лотара, визжал от восторга, когда они, раскрасневшиеся, влетали в лагерь и набрасывались на завтрак.

Тянувшееся бесконечно знойное время после полудня проводили, лежа или сидя под навесами, каждый на своем кресле. Передавая книгу или устраивая поудобнее Шаса, случайно касались друг друга и ласкали глазами до тех пор, пока жаркая истома не превращалась в мучительно-сладкую пытку.

Когда жар спадал и солнце переставало палить, Лотар снова седлал лошадей, и они скакали к подножию скользкого каменистого склона у горы. Стреножив лошадей и пересадив Шаса на мужские плечи, взбирались по расщелине в одну из небольших узких ложбин, защищенную голыми высокими стенами. Здесь, под древними наскальными рисунками бушменов, Лотар обнаружил скрытый густой листвой термальный источник, бивший прямо из-под скалы и стекавший в крошечный круглый водоем.

Во время их первого визита в это чудесное место Лотара пришлось уговаривать снять одежду и искупаться. Сантен же была счастлива скинуть с себя и верхнюю, и нижнюю длинные юбки, которые мешали ей и путались под ногами, и насладиться свободой обнаженного тела, к которой она успела привыкнуть за время жизни в пустыне. Она плескала в Лотара водой, поддразнивала его и откровенно соблазняла до тех пор, пока он наконец, чуть ли не с вызовом, не сбросил с себя бриджи и поспешно не нырнул в воду.

— Ты жуткая бесстыдница, — сказал полушутя-полусерьезно.

Присутствие Шаса сдерживало, они лишь слегка касались друг друга под слоем зеленой воды, каждый раз вздрагивая и забывая обо всем. В какой-то момент Лотар уже не смог больше выносить эту муку и потянулся к Сантен, сжав решительно губы, — жест, уже хорошо ей знакомый. Она ускользнула из объятий, взвизгнула совсем по-девичьи и выпрыгнула на берег, на свои юбки, которые тут же натянула на себя, блеснув мокрыми ногами и порозовевшими от жаркой воды светлыми ягодицами.

— Пришел домой поздно — пропусти обед!

Уложив Шаса и задув фонарь, Сантен пробралась, затаив дыхание, в хижину Лотара. Он ждал ее, натянутый, как струна, после всех дневных соблазнов, поддразниваний и искусных отступлений. Как безумные, они кинулись в объятия друг друга; словно два врага, схватились в смертельном бою.

Позже, лежа в темноте, обнявшись, тихо-тихо, чтобы не разбудить Шаса, строили бесконечные планы на будущее, простиравшееся перед ними без конца и края, будто они оказались у входа в рай.

Казалось, Варк Яан отсутствовал всего несколько дней. Однажды в самый разгар жары он прискакал на взмыленной лошади в лагерь и привез пачку писем, запечатанных смолой в парусиновом пакете. Одно — для Лотара, который быстро пробежал его глазами.

«Имею честь сообщить Вам, что в моем распоряжении имеется документ относительно Вашей полной амнистии, подписанный как Генеральным прокурором мыса Доброй Надежды, так и Министром юстиции Южно-Африканского Союза.

Примите мои поздравления в связи с успехом Вашего рискованного предприятия. Я с нетерпением жду встречи с Вами там и тогда, когда Вы назначите ее, с удовольствием вручу Вам этот документ.

Искренне ваш,

«Гарри Кортни (полк.)».

Два других письма предназначались Сантен. Гарри Кортни от имени семьи приглашал ее и Шаса, сообщая, что их ждут с любовью и нетерпением и что они будут окружены самой теплой заботой и вниманием.

«Из самого несчастного существа, погруженного в глубочайшую скорбь, вы разом превратили меня в счастливейшего из отцов и дедов, полного надежд.

Жажду обнять вас обоих.

Поторопите этот день.

Любящий Вас и преданный Вам отец,

Гарри Кортни».

Последнее письмо, которое было гораздо толще, чем два предыдущих вместе взятые, написано корявым, полуграмотным почерком Анны Сток. Лицо Сантен раскраснелось от волнения, она то смеялась, то заливалась слезами, читая отдельные куски Лотару вслух, а когда закончила, то тщательно свернула оба письма и сказала:

— Как же мне хочется увидеть их, а в то же время страшно не хочется, чтобы в это наше с тобой счастье вмешивался еще кто-то, какая-то иная жизнь. Я страстно хочу уехать отсюда и хочу остаться здесь с тобой навсегда. Ну, не глупо ли?

— Конечно, глупо, — рассмеялся Лотар. — С рассветом мы отправляемся.

Они совершали переходы по ночам, чтобы избежать дневного жара пустыни. Пока Шаса крепко спал в фургоне, убаюканный движением колес, Сантен скакала, не отставая ни на шаг, рядом с Лотаром. В свете луны его волосы сияли, а ночные тени смягчали выражение суровости на лице, отмеченном страданием, и она не могла оторвать глаз.

Каждое утро, незадолго до рассвета, разбивали лагерь. Если случалось, что оказывались рядом с водоемом, поили и купали скот и лошадей, а потом натягивали рядом с фургоном тент и дремали, пока не спадала жара.

Ближе к вечеру, когда слуги сворачивали лагерь, готовясь к ночному переходу, Лотар обычно отправлялся на охоту. Первое время Сантен ездила вместе с ним, не желая расставаться даже на час.

Но однажды, в неясном сумеречном свете, Лотар выстрелил и промахнулся. Пуля попала в живот маленькой красавице-газели. Она неслась, опережая лошадей, с удивительной выносливостью и волочила за собой собственные внутренности, выпадавшие из рваной раны. И даже когда упала, то, приподняв голову, наблюдала, как Лотар спешился с коня и достал нож. После этой сцены Сантен перестала сопровождать охотника.

В тот вечер она была одна. С севера внезапно задул ветер, пронизывающий и холодный. Пришлось залезть в жилой фургон, чтобы достать теплую куртку для Шаса.

Фургон был забит грузом, упакованным и готовым для ночного перехода. Холщовая сумка, в которой лежала вся одежда, приготовленная Анной для Шаса, оказалась в самом дальнем углу, и Сантен пришлось перелезать через огромный деревянный сундук, чтобы добраться до нее. Запутавшись в длинных юбках, она споткнулась и расставила руки, чтобы не упасть.

Одна рука ухватилась за какую-то металлическую ручку, которая оказалась ручкой от ящика на походном бюро Лотара, привязанном к кровати. Опершись о бюро, Сантен увидела, что ящик легонько выдвинулся и приоткрылся.

— Он забыл закрыть, надо будет сказать ему об этом.

Задвинула ящик, перелезла через сундук, достала сумку и вытащила курточку для Шаса, после чего стала пробираться обратно. Взгляд снова упал на ящик бюро. Она вдруг замерла на месте, не сводя с него глаз, хотя и заставляла себя не делать этого.

Однако искушение было, как заноза, застрявшая вдруг в пальце. Журнал Лотара лежал в этом ящике.

— Я собираюсь сделать что-то ужасное, — пробормотала Сантен ставшим внезапно чужим голосом, протягивая руку к ящику. — Интересно, что он написал обо мне? — Она медленно выдвинула ящик, пристально глядя на толстую тетрадь в кожаном переплете. — А мне так хочется это знать!

Стала было задвигать ящик обратно, но искушение оказалось выше ее сил.

— Ладно, я прочту только то, что написано обо мне.

Быстро пробравшись к парусиновым полотнищам у входа в фургон, Сантен выглянула и виновато поежилась. Сварт Хендрик возился с тягловыми быками.

— Мистер Лотар уже вернулся?

— Нет, госпожа, и мы не слышали пока выстрелов. Сегодня он будет поздно.

— Позовите меня, если увидите, что он возвращается, — велела она и полезла обратно в фургон.

Присев на корточки с тяжелым журналом на коленях, Сантен облегченно вздохнула, когда увидела, что почти все записи были сделаны на африкаанс и лишь некоторые абзацы на немецком. Перелистывала страницы, пока не наткнулась на дату, когда он ее спас. Пункт растянулся на целых четыре страницы, оказавшись самым длинным во всем журнале.

Лотар подробно описывал, как лев напал на нее, как он спас Сантен, как они добрались до фургона, пока она была без сознания. Здесь же был рассказ о Шаса.

Сантен улыбнулась.

«Крепкий парнишка, такого же возраста, что и Манфред, когда я видел его в последний раз. Мне кажется, он мне очень нравится».

Все еще улыбаясь, она пробежала глазами свое собственное описание и помедлила на одном из параграфов.

«У меня нет никаких сомнений, что это и есть та самая женщина, хотя она изменилась по сравнению с фотографией и моим мимолетным впечатлением о ней. Волосы у нее густые и курчавые, как у девушки из племени нама, лицо тонкое и коричневое, как у обезьянки». (Сантен чуть не задохнулась от возмущения.) «…но когда она на мгновение приоткрыла свои глаза, я думал, что сердце мое разорвется — такими большими и темными были они».

Несколько смилостивившись, она быстро пролистала несколько страниц и прислушалась, как воришка, не доносится ли топот копыт лошади Лотара. Внезапно на глаза попались слова, написанные четким немецким почерком. «Boesmanne». Сантен остановилась. «Бушмены».

Сердце ее затрепетало, внимание было теперь целиком сосредоточено на этом абзаце.

«Бушмены рыскали возле лагеря всю ночь. Хендрик обнаружил их след возле лошадей и загона для скота. Мы последовали за ними с первыми лучами света. Трудная охота…»

Внимание Сантен привлекло слово Jag». «Охота»? Это слово обычно связывалось с преследованием кого-то, с охотой на животных, и она судорожно заторопилась.

«Мы вышли на этих двух бушменов, но они чуть не убежали от нас, взобравшись на голый утес с ловкостью обезьян. Мы не могли их преследовать и наверняка упустили бы их, если бы любопытство этих двух не было таким сильным — в точности, как у обезьян. Один из них помедлил минуту на вершине утеса и посмотрел вниз, на нас. Это был очень трудный выстрел, из-за чрезвычайно сильного искажения траектории и расстояния…»

Кровь отхлынула от лица Сантен. Она не могла поверить в то, что читала, каждое слово стучало в висках. Казалось, что в голове полная пустота и эти фразы отдаются в ней жутким эхом.

«Однако я правильно прицелился и свалил бушмена. А потом был действительно замечательный случай. Мне не пришлось стрелять во второй раз, ибо другой бушмен сам свалился с вершины утеса. Снизу нам даже показалось, будто он по собственной воле переступил край пропасти. Хотя я лично не верю, что это было именно так, ибо животное не способно на самоубийство. Вероятнее всего, охваченный страхом и паникой, он просто оступился. Оба тела свалились очень неудачно. Однако я был полон решимости осмотреть их. Подъем был неудобным и опасным, но в целом я был достаточно вознагражден за мои старания. Первое тело, того бушмена, что соскользнул со скалы, было телом древнего старика, и ничего замечательного в нем не было, кроме перочинного ножа фирмы „Джозеф Роджерс“ из Шеффилда, который был привязан у него на талии на шнурке».

Сантен начала покачивать головой из стороны в сторону.

— Нет! — прошептала она. — Нет!

«Думаю, что нож был украден у какого-нибудь путешественника. Старый воришка, возможно, проник и в наш лагерь в надежде стащить что-нибудь вроде этого».

Перед глазами возникла маленькая фигурка О-хва, присевшего на корточки с ножом в руках, со слезами радости, бежавшими по его морщинистому личику.

— Ради всего святого, только не это, нет! — едва слышно вымолвила Сантен, но глаза ее были по-прежнему прикованы к четко выписанным рядам слов.

«Второе тело, на удивление, подарило мне настоящий трофей. Это была женщина. И она была, кажется, еще древнее, чем мужчина, но на шее у нее было надето совершенно необыкновенное украшение…»

Дневник выпал из рук. Сантен опустила лицо, задрожав всем телом.

— Х-ани! — запричитала она на языке бушменов. — Моя старенькая бабушка, моя глубоко почитаемая старейшая, ты пришла к нам с Шаса в лагерь. А он застрелил тебя!

Сантен раскачивалась, издавая странные жужжащие звуки, что на языке санов означало скорбь.

Потом внезапно кинулась к бюро, рванула на себя ящик и стала вышвыривать из него листы писчей бумаги, карандаши, ручки и восковые палочки на пол фургона.

— Ожерелье, — рыдала она. — Ожерелье. Я должна убедиться!

Схватилась за ручку маленького нижнего отделения и дернула на себя. Ящичек был закрыт. Тогда с помощью небольшого домкрата, лежавшего рядом с инструментами, раскачала замок и открыла его. Там лежала фотография в серебряной рамке, на которой была пухлая блондинка с ребенком на коленях, и стопка писем, перевязанных шелковой лентой.

Швырнула на пол и взломала следующее отделение. Здесь находились пистолет в деревянной кобуре и коробка с патронами. Бросила их поверх писем, а на дне ящичка обнаружила коробку из-под сигар.

Сантен подняла крышку. В коробке лежал узелок из мужского носового платка. Когда она трясущимися руками подняла его, ожерелье Х-ани выскользнуло на пол из свернутого куска ткани. Сантен смотрела на него так, словно это была убитая змея, держа руки за спиной и тихонько всхлипывая:

— Х-ани, Х-ани, моя маленькая старейшая…

Она прижала руки к губам, чтобы остановить дрожь, а потом присела и осторожно подняла ожерелье, держа его на вытянутой руке.

— Он тебя убил, — прошептала и застыла с широко открытым ртом, увидев темные пятна крови на пестрых камнях. — Он пристрелил тебя, как какое-то животное.

Прижав ожерелье к груди, опять начала раскачиваться из стороны в сторону, тихонько скуля, сжав крепко веки, сквозь которые прорывался поток слез. Сантен все еще сидела так, когда вдруг услышала топот копыт и крики слуг, приветствовавших вернувшегося Лотара.

Резко поднялась на ноги и закачалась от внезапного приступа головокружения и слабости. Скорбь поразила ее, как болезнь, но едва она расслышала голос, произнесший: «Эй, Хендрик, держи мою лошадь! Где госпожа?», как эта скорбь преобразилась. Хотя руки Сантен все еще дрожали, она подняла лицо к свету. Глаза горели, но не от слез, а от охватившей ее без остатка ярости.

Схватила кобуру и вытащила из нее пистолет. Щелкнув затвором, увидела, как блестящая латунная пуля зашла в патронник. Опустив оружие в карман юбки, двинулась ко входу в фургон.

Когда она спрыгнула на землю, Лотар уже мчался навстречу, лицо его излучало радость.

— Сантен! — Он вдруг замолчал, увидев выражение ее лица. — Сантен, что-то случилось?

Она протягивала ему ожерелье, и оно сверкало и мерцало на дрожащих пальцах. Говорить она не могла.

Лицо Лотара потемнело от ярости, глаза стали жесткими.

— Ты вскрыла мое бюро!

— Ты убил ее!

— Кого? — Он был искренне озадачен. — О, бушменку!

— Х-ани!

— Я не понимаю.

— Мою маленькую старейшую. Теперь он по-настоящему встревожился.

— Что-то тут не так, совсем-совсем не так. Позволь мне…

И шагнул ей навстречу, но она отступила, вскрикнув: — Не подходи! Не прикасайся ко мне! Никогда больше не прикасайся ко мне!

— Сантен, успокойся… — остановился на полуслове, увидев в ее руках пистолет.

— Ты сошла с ума? — Лотар смотрел на нее с изумлением. — Дай мне эту штуку.

— Ты убийца, ты хладнокровное чудовище, ты убил ее. — Она схватила пистолет сразу двумя руками, ожерелье закрутилось вокруг него, так что ствол раскачивался. — Ты убил мою маленькую Х-ани. И я ненавижу тебя за это!

— Сантен! — Он протянул руку, чтобы забрать пистолет.

Последовала вспышка огня и дыма, пистолет дернуло вверх, руки Сантен взлетели выше головы. Выстрел треснул, как удар кнута, совсем оглушив ее.

Тело Лотара тоже как-то странно дернулось. Длинные золотые локоны поблескивали, как спелая пшеница на ветру, когда он повалился сначала на колени, а потом рухнул лицом вниз.

Сантен уронила пистолет и сама упала возле фургона, когда Хендрик кинулся к ней, чтобы вырвать оружие.

— Я ненавижу тебя! — выдохнула она, глядя на упавшего Лотара. — Умирай, и будь ты проклят. Умирай и отправляйся в преисподнюю!

***

Сантен ехала, опустив поводья и позволив своей лошади самой выбирать темп и дорогу. Шаса был привязан к бедру, чтобы удобнее держать. Она положила его голову на свою согнутую руку. Малыш крепко спал.

Ветер хлестал по пустыне уже пятые сутки без перерыва. Сдвинутый с места песок с шипением несло по поверхности, как морскую пену по пляжу, а круглые колючие шары перекати-поле летели по равнине, словно футбольные мячи. Маленькие стада антилоп поворачивались спиной к холодным порывам ветра, зажав хвосты между ног.

Сантен обвязала голову шарфом наподобие тюрбана и набросила на плечи одеяло, прикрыв себя и Шаса. Она съежилась в седле, но холодный ветер все равно растрепал концы одеяла и спутал лошади длинную гриву. Сантен прищурила глаза от колючего ветра и увидела Перст Бога.

Еще далеко. Неясно различимый сквозь пропитанный пылью воздух, уходивший шпилем в небо, он был виден даже в такой дымке с расстояния пяти миль. Именно по этой причине Лотар де ла Рей выбрал его. Это было уникальное природное сооружение, и спутать его с чем-нибудь невозможно.

Наездница пришпорила лошадь, перейдя на рысь. Шаса захныкал во сне, почувствовав перемену, но Сантен лишь выпрямилась в седле, пытаясь скинуть с себя невыносимую тяжесть ярости и горя, которые сковали ей душу.

Постепенно силуэт Перста Бога вырисовался на фоне желтого неба все яснее — тонкий каменный столб, устремлявшийся к небесам, с утолщением на самой верхушке в двухстах футах над равниной, похожим на раздувшуюся голову кобры. Вглядываясь в неподвижный камень, Сантен вдруг ощутила необъяснимый суеверный страх, какой, наверное, парализовывал и древних готтентотов, назвавших этот столб коброй.

От самого основания каменного гиганта в глаза ударил сноп света. Сантен прикрылась одеялом, пристально вглядываясь в даль.

— Шаса, — прошептала она. — Они там. Они ждут нас.

И пустила уставшую лошадь легким галопом, приподнявшись на стременах.

В тени столба стоял автомобиль, возле которого была натянута маленькая зеленая палатка. Перед ней горел костер. Струйку голубого дыма, похожего на перо цапли, разносило ветром над равниной.

Стянув с головы тюрбан, Сантен стала размахивать им, как знаменем.

— Эй! Я здесь!

Две неясные человеческие фигуры поднялись от костра, глядя в ее сторону.

Сантен махала и выкрикивала приветствия, несясь полным галопом. Одна из фигур рванулась навстречу. Это была женщина, крепкая женщина в длинных юбках. Она задрала их высоко над коленками, отчаянно спеша, но утопала в мягком песке. От обуревавших ее чувств и усилий лицо стало пунцовым.

— Анна! О, Анна!

Слезы струились по широкому красному лицу. Опустив юбки, Анна остановилась и широко расставила руки.

— Моя крошка! — вскрикнула она, и Сантен, судорожно прижимая к себе Шаса, вылетела из седла и в то же мгновение оказалась в объятиях.

Обе рыдали и смеялись, вцепившись друг в друга и что-то бормоча, но сквозь этот смех и рыдания слова разобрать было невозможно, пока Шаса, стиснутый между ними, не издал протестующий вопль.

Схватив малыша, Анна крепко обняла его.

— Мальчик, это мальчик!

— Мишель, — счастливо всхлипнула Сантен: — Я дала ему имя Мишель Шаса. — Малыш, смешно охнув, обеими ручками потянулся к восхитительному большому лицу, такому красному и мягкому, что оно было похоже на спелый фрукт, который хочется тут же съесть.

— Мишель! — Анна рыдала, целуя крошку, а Шаса, отлично зная, что такое поцелуи, широко открыл свой слюнявый ротик и мусолил ей подбородок.

Держа ребенка на руках, Анна потащила Сантен к палатке и костру.

Нескладная, с ссутулившимися плечами фигура застенчиво двинулась им навстречу. Редеющие, покрытые сединой волосы откинуты назад с высокого лба ученого, оттенок мягких, слегка близоруких глаз был не таким ясным, как в голубых глазах Мишеля, а нос, точно такой же крупный, как у генерала Шона Кортни, казалось, стеснялся сам себя.

— Я отец Майкла, — смущенно произнес человек. У Сантен было такое впечатление, что она смотрит на выцветший и пожелтевший снимок ее Мишеля. В тоже мгновение нахлынуло острое чувство вины, ибо ее клятвы оказались фальшивыми, а память Мишеля оскверненной. Будто сам Мишель предстал сейчас перед ней. На какой-то краткий миг она опять представила его изуродованное тело в кабине горящего самолета и, охваченная невыносимой скорбью и чувством вины, кинулась к Гарри и обхватила его за шею.

— Папа! — выдохнула Сантен. От одного этого обращения обычная сдержанность Гарри дала сбой, он вдруг закашлялся и крепко прижал к себе девушку.

— Я оставил надежду… — Гарри не мог продолжать, вид его слез снова выбил Анну из колеи. Даже для Шаса это оказалось слишком большим испытанием — он издал горестный вопль. Все четверо стояли под Перстом Бога и плакали.

Казалось, фургоны плывут им навстречу сквозь пыль, громыхая по неровной земле. Пока ждали их прибытия, Анна пробормотала:

— Мы должны быть бесконечно благодарны этому человеку.

Она сидела на заднем сиденье машины, держа на коленях Шаса, Сантен была рядом.

— Ему хорошо заплатят. — Гарри поставил здоровую ногу на педаль «фиата». Свернутый трубочкой и перевязанный красной лентой документ он держал в руке, постукивая им по протезу.

— Сколько бы мы ему ни заплатили, все равно будет недостаточно, — подтвердила Анна, обнимая Шаса.

— Этот человек вне закона и ренегат, — нахмурился Гарри. — И вообще во многом мы идем наперекор…

— Пожалуйста, отдайте ему все, что вы ему должны, папа, — тихо сказала Сантен. — И пусть идет куда хочет. Я не хочу больше слышать об этом человеке.

Маленький, голый по пояс мальчик из племени нама, управлявший быками, свистнул, чтобы животные остановились. Лотар де ла Рей осторожно спустился с сиденья, морщась от боли при каждом движении.

Ступив на землю, он помедлил и ухватился свободной рукой за корпус фургона. Вторая рука покоилась на перевязи на груди. Цвет лица был болезненно-желтым, его не мог скрыть даже мягкий загар. Вокруг глаз черные круги, губы как-то страдальчески морщились. Скулы заросли густой светлой бородой, которая золотилась даже при скупом свете.

— Он болен, — пробормотала Анна. — Что с ним случилось?

Сантен лишь молча отвернулась.

Собравшись с силами, Лотар пошел навстречу Гарри. На полпути между фургоном и «фиатом» они коротко пожали друг другу руки, при этом Лотару пришлось протянуть левую.

Они разговаривали вполголоса, так что слова до Сантен не долетали. Гарри подал Лотару лист пергамента. Развязав зубами ленту, тот расправил бумагу на бедре. Придерживая ее здоровой рукой, стал читать.

Через мгновение выпрямился, свернул пергамент, кивнул Гарри и что-то сказал ему. Его лицо ничего не выражало. Полковник, вдруг застеснявшись, зашаркал ногой и сделал неопределенный жест рукой, по-видимому, чтобы попрощаться, но рука повисла в воздухе, потому что Лотар на него не смотрел.

Он не сводил глаз с Сантен и, обойдя Гарри, медленно направился в ее сторону. Выхватив Шаса из рук Анны, Сантен усадила ребенка в самый дальний угол машины и загородила собой. Лотар остановился, протягивая к Сантен здоровую руку с выражением некой мольбы, но увидел выражение лица и без сил опустил ее.

Совершенно растерявшись, Гарри переводил взгляд с одного на другого.

— Папа, мы едем? — Голос Сантен звучал громко и отрывисто.

— Конечно, моя милая. — Он поспешил завести «фиат» ручкой и, как только тот зафырчал, торопливо обошел машину, взобрался на сиденье и несколько раз нажал на педаль газа, проверяя работу мотора.

— Ты ничего не хочешь сказать этому человеку? — Увидев, что Сантен покачала головой, Гарри немного поколдовал с приборной доской, и машина рывком двинулась с места.

Сантен оглянулась только раз, когда они проехали больше мили по песчаному тракту. Лотар де ла Рей все еще стоял на дороге — крошечная фигура, окруженная пустыней, смотревшая им вслед.

Зеленые холмы страны Зулу так резко отличались от голых пустынь Калахари и чудовищных песчаных дюн Намиба, что Сантен едва могла поверить, что находится на том же континенте. Но потом вспомнила, что они уже на другой стороне Африки, за тысячу миль от Перста Божия.

Гарри Кортни остановил «фиат» на гребне крутого откоса, высоко над рекой Бабунструм, выключил мотор и помог женщинам выйти из машины.

Взял Шаса из рук Сантен и подвел их к краю обрыва.

— Вон там, — показал он. — Это и есть Тейнисграаль, где родились мы все — Шон и я, а потом и Майкл.

Грааль раскинулся у самого подножия холма, окруженный повсюду садами. Было видно, что они совсем не ухожены и разрослись, словно тропические джунгли. С высоких пальм и цветущих деревьев свисали гирлянды ярко-лиловых ползучих растений, а вода в искусственных прудах была ядовито-зеленой от избытка водорослей.

— Дом после пожара, конечно, перестроили. — Гарри заколебался, неясная тень промелькнула в его серо-голубых глазах, ибо в этом пожаре погибла мать Майкла, а потом торопливо добавил: — С годами я немного расширил усадьбу.

Страницы: «« « ... 2223242526272829 » »»