Стальной король Латынина Юлия

— А все-таки, — спросил Черяга, — что у вас Премьер просил сначала, а что потом?

— Магазины, — отозвался Извольский, — заводские магазины.

— Какие магазины?

— Всякие. Электроника, жратва. Есть довольно много точек, которым я давал деньги на обзаведение. Понятно, что они не платили ничего, кроме налогов, да и налогов-то они платили с головку комара. Мисин есть такой — мой школьный приятель.

— И вы отдали школьного приятеля в крепостные Премьеру?

Извольский некоторое время молчал.

— Я за завод десяток Мисиных отдам, — наконец проговорил он.

— А потом?

— А потом он просил Steelwhale.

— Это что?

— Фирма, через которую прокат идет на экспорт.

— Всю фирму?

— Часть.

— И это была плата за убийство мэра?

— О господи! — сказал Извольский. — Да не собирался я ему отдавать экспорт металла!

— Но вы же продали ему «Стилвейл».

— Ну и что? Эти компании — однодневки, бабочки, сегодня есть — завтра нет. Я ему компанию продал, а завтра другую завел. Ну и будет он сидеть со своей «Стилвейл» с уставным капиталом в двадцать американских долларов. Ну и? Пусть он уставом подотрется и сэкономит на туалетной бумаге.

— То есть вы хотели его кинуть?

— Просто объяснить, чем безмозглые бандиты отличаются от директоров.

— А вы понимаете, что это он вас кинул? Что после того, как вы согласились насчет «Стилвейл», у вас не было сиюминутных причин для отказа поделиться акциями завода?

— Заткнись, — сказал Извольский. — И без тебя тошно.

Оба собеседника некоторое время молчали. Потрескивали дрова в камине, да посверкивал темным боком стакан с коньяком.

— А разве вы не помогали губернатору на выборах? — спросил Денис.

— Помогал.

— А он?

— А он запретил моим рабочим идти демонстрацией в Чернореченск.

— Почему?

— Потому что благодарность — эта такая собачья болезнь, как сказал товарищ Сталин. У нас область шахтерская. Народ бедный и злой, голосует за губернатора. А я порчу общую картину. У меня рабочие сытые и деньги получают. А вообще-то господин губернатор намекнул, что готов мне помочь. Если завод будет платить не четыреста миллионов в бюджет области, а этак два миллиарда.

— И вам двух миллиардов стало жалко.

— У меня их нет.

Директор обмакнул губы в коньяк, поморщился и поставил стакан обратно.

— Вы должны были сами догадаться, — проговорил Черяга, — после того, как вместе с пикетом убили моего брата. Неужели вам не показалось подозрительными, что убили того самого человека, который обещал вам компромат? Ведь его могли убрать, только если Премьер с Негативом были в сговоре…

— За кого ты меня принимаешь? — осклабился директор. — Я ничего не говорил Премьеру о компромате. Так что твоего брата убили действительно случайно.

Денис покачал головой.

— Нет. Видел девушку, с которой я приехал? Это невеста брата. Беременная.

— Да? А мне показалось — блядь…

— В общем-то да. Негатив отдал ее брату. Извольский подумал:

— И решил забрать обратно?

— Да. И послал его под пули. Им нужно было, чтобы во время первого налета подстрелили не только шахтеров, понимаешь? Чтобы жертвой оказался кто-то из чернореченской братвы. Чтобы можно было начать тебе дергать нервы, морочить голову и таскать на разборки. Ну, а мой брат идеально для этого подходил. Негатив грохнул парня, к которому ревновал, а выкуп с тебя стребовал… Так бы он Вадика, может, и не тронул, а то пополз бы слушок, что Негатив собственных ребят мочит, и из-за чего? Из-за им же отданной бабы?

Денис помолчал, потом добавил:

— А ведь Вадик как чувствовал, что пора уносить ноги. Если бы ничего не чувствовал — не полез бы в эту историю с папкой. Правда, его Ольга накручивала. Тоже, наверное, понимала, что Негатив и сам ее, порченую, замуж не возьмет, и бригадиру своему не даст…

— То-то она мне глазки строила, — вполголоса пробормотал Извольский.

Они опять помолчали, и Черяга спросил:

— А где Калягин?

— Домой уехал.

— И ты его отпустил?

— А почему нет?

— А он на тебя не настучит Премьеру, а? Ведь он понимает, что если Премьер с Негативом объединятся, его «федерации» вообще не жить. Сотрут в один момент, как Содом и Гоморру. Исчезнет, так сказать, с политической карты.

— Они ненадолго объединятся, — сказал Извольский. Губы его тронула слабая и нехорошая улыбка. — Двум стволам тесно в одной кобуре. Они объединились, чтобы захапать кусок завода. Потом они начнут его делить, и пойдет веселье. — И ты дожидаешься этого момента? Извольский пожал плечами. Улыбка его стала чуть шире, и чем дольше улыбался Извольский, тем меньше она нравилась Черяге. Наверное, Извольский был прав. Наверное, он был производственником, в отличие от бандитов, банкиров и чиновников. И все-таки улыбка его в этот момент напоминала улыбку маньяка.

Резко, словно будильник, затрещал телефон, и тут же в ответ ему откуда-то из деревни донесся крик петуха.

Извольский неторопливо взял трубку. Беседа продолжалась недолго. Извольский несколько раз сказал «да», безжизненно улыбнулся и закончил разговор.

— Ну что? — спросил Черяга.

— Пикет снят. С лидерами официального и независимого профсоюзов было достигнуто полное взаимопонимание насчет того, что их могут размазать по стенке.

— А Негатив?

— Он об этом по телефону не говорил. Сказал, что надо завтра встретиться.

Извольский усмехнулся и проговорил:

— Знаешь, что самое замечательное? Что все лавры за победу над шахтерами получит наш общий знакомый господин Володарчук. Ну как же — пришел, увидел, отговорил!

Прошло еще двадцать минут, и Мобильник Извольского снова залился короткой трелью.

— Да, — сказал гендиректор, — понял. Спасибо.

— А это кто? — полюбопытствовал Черяга.

— Начальник железной дороги. Говорит, что первые вагоны будут на комбинате через четыре часа.

Гендиректор посмотрел на часы и добавил:

— Я, пожалуй, поеду на завод. А ты спи, следак. Третий час — скоро ночь кончится.

Сунул ноги в кроссовки и пошел, хромая.

Черяга все так же сидел в уютном кожаном кресле, время от времени обмакивая губы в коньяк и бессмысленными глазами смотря на камин.

Боже мой! Бумаги, за которые был убит его брат и еще куча людей, бумаги, за которые Извольский был готов заплатить не меньше пятидесяти тысяч долларов, бумаги, которых было достаточно, чтобы упрятать в тюрьму половину верхушки Чернореченска и, возможно, самого Негатива, — они были просто никому не нужны?

Толстый вице-премьер Володарчук даже не глянул на них, потому что ему важно было поставить комбинат на колени и надеть на него ошейник, припасенный союзным Володарчуку банком, Извольскому они были не нужны, потому что он решил пойти на мировую с бандюками, следствию они были не нужны, потому что компрометировали правительство и федеральный бюджет…

Белый телефон резко зазвонил. Черяга глядел на него некоторое время, не шевелясь, но телефон продолжал надрываться и скандалить, и наконец следак взял трубку.

— Алло! Славик!

— Кто это? — спросил Черяга.

— Это Шманов, начальник дороги! Буди Славку!

— Что вам надо? — хмуро уточнил Денис.

— Скажи, что шахтеры снялись с рельс! Вагоны будут на заводе через пять часов!

— Вячеслав Аркадьевич на заводе, — сказал Денис.

Шманов бросил трубку.

Забавно. Начальник железной дороги. А кто же звонил Извольскому полчаса назад?

Внезапно Денис подумал, что оставаться ему в этом доме крайне опасно. Утром сюда пожалуют Негатив с Премьером. За своими тридцатью процентами или сколько им там просватано. Он, Денис убил трех людей Негатива, и даже если Негатив об этом за прочими хлопотами еще не осведомлен, то уж Извольский не замедлит его просветить.

Негатив наверняка захочет содрать с Дениса шкуру, и вряд ли Извольский будет этому препятствовать. Он ведь даже этого несчастного Мисина, своего школьного друга, сдал в крепостные Премьеру. Как там сказал Извольский, выкидывая своего предшественника? «Если хочешь благодарности, заведи себе пуделя».

Да и за что Извольскому быть ему благодарным? За бумаги? Но бумаги эти, как выяснилось, годны только на удобрение полей. За то, что на восемь часов раньше узнал, что Негатив с Премьером учредили ему роскошнейшую подставу? Ну и что это изменило?

Наоборот — Извольскому совершенно невыгодно, чтобы на свете был человек, которому доподлинно известно, кому проданы 30 % акций комбината. И, возможно, он был так откровенен потому, что беседовал с почти что покойником. Директор, по кличке Сляб, должен быть только благодарен Негативу, если тот возьмет все хлопоты на себя.

Надо было вставать, будить Ольгу, куда-то бежать. Куда? В Москву? Смешно. Хорошо расследовать дела про маньяков. Маньяк не занимает высоких постов, не заседает в правительстве, не является членом совета директоров меткомбина-та… За маньяка никто не заступится, его можно гасить всем имеющимся в распоряжении арсеналом, и судья не возьмет взятки у маньяка…

Да, в Москве немножко больше ментов и начальства, чем в Чернореченске, и они куплены не одним оптовым покупателем, а десятками банд, компаний и банков, но вряд ли у Дениса найдутся деньги купить у московских органов свою жизнь.

И Денис никуда не побежал.

Он сидел все в том же кожаном кресле, смотрел, как за окном крадется серый, цвета шлакоот-вала рассвет, и незаметно для себя задремал.

Когда Денис проснулся, было уже половина одиннадцатого утра. Круглое солнце катилось по небу, и лучи его хлестали в окно, как расплавленный чугун из доменной летки. Крупная муха с золотым брюшком села Денису на руку, встрепенулась и полетела прочь.

Денис был еще жив, и это радовало.

Черяга потянулся, упал на пол, отжался на кенцах от пушистого ковра, и отворил дверь.

За дверью лыбился невысокий, но крепенький охранник. Под мышкой у него бугрилась расстегнутая кобура.

— Вы куда? — спросил охранник.

— А что, нельзя? — осведомился Черяга.

— Вячеслав Аркадьевич просил, чтобы вы его дождались, — объяснил охранник.

В пролете лестницы замаячили еще двое. Ну да. Вячеслав Аркадьевич просил, чтобы его дождались, и просьбу свою подкрепил тремя вооруженными бугаями.

— Я в туалет, — буркнул Черяга. Его отвели в шикарное заведение с позолоченными кранами и махровыми халатами. Вместо ванны в заведении оказался огромный, похожий на цветок лотоса джакузи, и Черяга с непривычки провозился с кранами добрых десять минут. «Хоть напоследок в джакузи помоюсь, узнаю, что это такое», — рассудил следователь.

Собственную грязную одежду у Черяги забрали, а взамен выдали белую рубашку и жемчужного цвета брюки, к коим прилагался галстук и пиджак. Брюки видимо принадлежали хозяину дома, и чтобы они сидели нормально, Черяге пришлось провертеть в ремне лишнюю дырочку на почтительном расстоянии от ее соседки.

Черяга привел себя в порядок и вернулся под ненавязчивым конвоем в гостиную, где его уже ждал изысканный завтрак.

Круглые часы над камином пробили одиннадцать, и Денис включил телевизор.

Местный канал обозревал вчерашние новости. Хорошенькая дикторша стояла с микрофоном в руке у чернореченской станции. Дикторша сообщила публике, что шахтеры наконец прекратили пикетирование железной дороги в районе города Чернореченска. Пикеты были сняты в третьем часу ночи после длительных переговоров между лидерами шахтеров, людьми, влиятельными в области, и членами правительственной делегации.

Денис очень хорошо помнил, что правительственная делегация улетела в Москву в полночь, так что когда это она успела побазлать с профсоюзами и Негативом, было совершенно непонятно. Да и вряд ли вице-премьер мог быть персона грата на тех переговорах, которые шли между Негативом, Премьером и профсоюзами…

Хорошенькая дикторша сказала, что сегодня ночью на Ахтарский меткомбинат прошли первые вагоны с углем, и потом картинка на экране показала подъездные пути к комбинату, утонувшие в рассветном тумане, и Вячеслава Извольского. Гендиректор был в джинсах и мягкой рубашке, щеки его заросли легкой щетинкой, и он не стал ничего говорить телевизионщикам, а перепасовал их своему заму.

«Ну просто хэппи-энд», — подумал Черяга, развалясь в кресле и уплетая слоеный пирожок, щедро умащенный черной икрой. Шахтеры в шахтах, вице-премьер в Москве, завод в общаке, а главный герой моется в золоченом джакузи и трескает на завтрак икру. Вот только за отделанной резным грабом дверью героя поджидают трое качков, которым в ближайшее время поступит приказ придушить героя и вывезти куда-нибудь в лесок в багажнике очаровательной «ауди».

Сюжет кончился, и дикторша сказала:

— А теперь — криминальные новости. Сегодня, около четырех утра, на пустыре за подъездными путями к станции Чернореченск, вспыхнула ожесточенная перестрелка. На поле боя найдено около восьми трупов, — как местных черноречен-ских жителей, так и людей из Ахтарска. Один из убитых, по словам зам. начальника чернореченского УВД Ивана Петракова, является известным ахтарским авторитетом по кличке Премьер.

Недоеденный бутерброд вывалился изо рта Черяги.

— Наибольшей загадкой во всей этой истории, по словам работников УВД, продолжала дикторша, — стала смерть крупного чернореченского предпринимателя Александра Фадарина. Родные и близкие покойного, а также сотрудники правоохранительных органов, единодушно утверждают, что господин Фадарин являлся одним из самых уважаемых бизнесменов Чернореченска и никогда не был причастен к криминальным кругам. Поэтому гибель его на явной бандитской разборке может считаться загадкой.

А камера, не слушая дикторши, уже обозревала равнодушным стеклянным глазом место бойни, скользила по бесстыдно спущенным брюкам покойника и задранной рубашке, обнажавшей смуглую безволосую грудь. Лицо уважаемого предпринимателя Фадарина было страшно разворочено, но бесстрастный глазок зафиксировал и гладкую загорелую кожу лба, и странно контрастирующие с ней седые волосы.

«Надо же, — подумал Черяга, — а я и запамятовал, что Негатива в миру звали Александр Фадарин».

Генеральный директор АМК явился домой необыкновенно рано, — в восемь часов вечера учитывая свистопляску сегодняшего дня. Было еще светло, и Черяга, стоя у окна, видел, как на горочку взбирается черная «ауди» и как медленно ползет вбок стальная шторка ворот.

Спустя пять минут генеральный директор, побрившийся на работе, но по-прежнему в джинсах и майке, вошел в гостиную, где маялись Денис с Ольгой. Директор был не один- за ним, соблюдая почтительное расстояние, шел Володя Калягин, президент федерации дзюдоистов Ахтарска.

Судя по всему, преемник Премьера был избран директором незамедлительно, и вердикт обжалованию не подлежал.

Все молчали. Извольский поздоровался с Черягой за ручку, и проковылял к креслу. Вышколенные охранники стали расставлять на столе приборы для ужина: салфетки, тарелки и пузатенькие разнокалиберные бокалы, каждому — по три зараз. Тарелок они поставили три штуки, и Ольга, как самая домовитая, окликнула их:

— Нас здесь четверо.

— Извини, Оленька, — сказал Извольский, — мы пообедаем втроем. Нам есть о чем поговорить. В чисто мужской компании.

Ольга обиженно пожала плечиками и заложила ножку за ножку. Юбочка, которая была на ней надета, была очень короткая, и так как кресло, в котором она сидела, было очень глубокое, казалось, что юбочки у Ольги нет вообще. Ольга опустила длинные ресницы и тут же, очаровательно взмахнув ими, посмотрела на гендиректора.

Извольский сидел за столом, помятый и с угольной крошкой, набившейся в уголки глаз, и смотрел на нее приблизительно тем же взглядом, каким он смотрел бы, к примеру, на сляб. Впрочем, это было не совсем верно. На сляб директор меткомбината может, еще и обратил бы внимание.

Ольга по-птичьи наклонила головку и снова взмахнула ресницами.

— Кисонька, — проговорил Извольский, — я не люблю повторяться. Если тебе непременно хочется облизать мне… то мы можем заняться этим попозже.

Ольга обиженно встала и вышла из гостиной. Хорошенькая горничная вкатила в гостиную столик с ужином. Охранник в черных штанах и белой рубашке принялся помогать ей расставлять еду. Еды было много, и это заняло некоторое время.

Извольский взял со стола бутылку «Пшеничной», свернул ей горлышко и начал разливать водку. Гостям он налил по рюмочке, а себе — полстакана. Тут же, не дожидаясь сотрапезников, эти полстакана хлопнул, хотел было налить еще, но потом раздумал и принялся запихивать в рот мраморные ломтики осетрины.

Извольский ел жадно, захапывая пищу со скоростью угольного комбайна, и Черяга исподтишка наблюдал за ним. Почему-то ему вспомнился один из пойманных им маньяков, который баловался супчиком из человечьих ребрышек. После обыска в его доме Черяга месяца два не мог есть мяса. Вот и сейчас Денису казалось, что господин Извольский может слопать человека с такой же легкостью, как и креветку.

— Ты что ничего не ешь? — вдруг спросил Извольский, в упор глядя на гостя.

— Меня весь день кормили, — отозвался Денис, — так что я сытый.

Извольский поставил перед собой большую, накрытую крышкой тарелку, и с упоением втянул сытный мясной дух. Откинул крышку и заработал челюстями на манер землеройного автомата.

Наконец с едой было покончено. Извольский махнул своим гостям, и они прошли на застекленную террасу, где уже предупредительно ждали три мягких плетеных кресла вокруг столика, на котором дымились чашечки кофе.

Извольский хлебнул кофе, откинулся в кресле и уставился на Черягу своими холодными голубыми глазами.

— Ну что, Денис, — спросил директор, — ты у меня ничего не хочешь попросить?

— Хочу, — сказал Денис, — позаботьтесь об Ольге. У нее будет ребенок, и она, кажется, очень любит детей. И совсем не любит свою нынешнюю профессию.

— Мы говорим не об Ольге, а о тебе.

— У вас я ничего просить не буду, — сказал Денис.

— Все еще не можешь простить мне брата? Денис помолчал.

— Скажем так- я таким, как вы, не могу простить Россию.

— Дур-рак ты, Денис! — не сдержался сбоку Калягин.

— Кстати, Володя, — обернулся Черяга, — а мне так и не объяснят, что же случилось с уважаемым предпринимателем Александром Фадариным, по кличке Негатив?

Калягин замялся, а Извольский вместо ответа поднял за хлястик спутниковый телефон.

— Не понял.

— Я позвонил Премьеру и сказал ему, что Негатив его продал. Что когда он был в свите Володарчука, мы зашли в комнатку и потолковали по душам. И что Негатив мне объяснил, какая сволочь Премьер и как он задумал меня кинуть. Мы немного поговорили, и он выпросил у меня тридцать процентов завода, если во время ночной разборки он застрелит Премьера.

— И он поверил?

— Не совсем. Но я ему сказал, чтобы он сам убедился, будет Негатив на встрече с ним такой же, как всегда, или у него будут бегать глаза.

— И что дальше? Директор развел руками.

— Дальше я позвонил Негативу и сказал, что Премьер его продал. Что он рассказал мне о том, как вы задумали развод с подставой, но что его одолели сомнения, и он решил, что я более надежный партнер, нежели Негатив. И что он выпросил у меня тридцать процентов завода, если во время ночной разборки он застрелит Негатива.

— И он купился?

— Опять-таки не совсем. Но я ему сказал, чтобы он сам посмотрел Премьеру в глаза при встрече.

— И что произошло? Извольский пожал плечами.

— Я там не присутствовал. Не знаю, кто стал стрелять первый.

— А я знаю, — сказал Черяга.

— И кто же это был? — насмешливо осведомился директор.

— Калягин.

Голубые с паволокой глаза Извольского вонзились в следака. Глава федерации дзюдо города Ахтарска безмятежно улыбнулся.

— Ведь вы его за этим отпустили ночью? — спросил Денис, — Я, конечно, понимаю, что Негатив с Премьером друг к другу относились без большого доверия, а ваши звонки и вовсе разбередили им душу. Но ведь это было ненадежно. А вдруг они все-таки решат перебазарить и выяснят, что никто никого не продавал? А вот если во время стрелки кто-то начнет палить из-за кустов, желательно в обе стороны сразу, то тут уж будет не до разговоров… Так?

— Допустим, что так, — усмехнулся Калягин.

— И какая награда ждет героя? — осведомился Денис, — все угодья Премьера?

— Нет, Володя у нас возвращается в ментовку, — сказал Извольский.

— Кем?

— Начальником городского УВД, а дальше посмотрим. Меня как-то очень разочаровало поведение Могутуева во всей этой истории.

— Вот как? — усмехнулся Черяга, — а я думал, Володя у вас станет замом директора по безопасности.

— Пост зама гендиректора по безопасности, — сказал Извольский, — я бы хотел предложить тебе.

Денису показалось, что он ослышался.

— Мне? За что?

Теперь Извольский смотрел Денису прямо в глаза. Сила возвращалась во взгляд гендиректора быстро, как вода заполняет закрытый шлюз, и у Черяги было неприятное чувство, будто Извольский видит у него каждый позвонок и цвет надетого на Денисе белья.

— Говорят, что в России все кидают друг друга, — сказал Извольский, Неправда. Есть куча людей, которые никого не кидают. Но, к несчастью, эти людидураки. И есть куча умников. Но так уж исторически сложилось, что они кидают всех, кого можно.

— Вы относитесь ко второй категории, Вячеслав Аркадьевич, не правда ли?

— Да. Но ты относишься к третьей. Самой редкой. Это люди, которые умеют думать и почему-то никого не кидают. И я хочу иметь такого человека в своих замах.

Денис ошеломленно молчал.

— Я ничего не понимаю в металлургии, — наконец сказал он.

— А я с тобой не о домнах буду советоваться. Денис опустил глаза, и гендиректор неверно истолковал его молчание.

— Что ты забыл в Москве? — спросил Извольский. — Комнату у кольцевой автодороги? Зарплату, которую второй месяц не выплачивают? Или, может, ты карьеру надеешься сделать? Так я тебя успокою- не дорастешь. Потому что взяток не умеешь брать. Или ты думаешь, что жизнь у нас только в Москве? А вот тут ты ошибаешься — кончилась Москва и началась Россия. В Москве только бюджет и банки, которые из бюджета деньги сосут. А мы, промышленность, — мы в другом месте! В Череповце! В Когалыме! В Саяногорске! В Тольятти! Ты кому хочешь служить — банкам? Чиновникам, которые из нас деньги пьют? Или тем, кто эти деньги делает?

Черяга про себя отметил, что Извольский неплохо осведомлен- насчет месторасположения черягинского жилья.

— Ты на мать свою посмотри, — продолжал Извольский, — в какой она развалюхе мается! Неужели не хочешь, чтобы она как человек жила? Я тебя за три месяца в особняке поселю, мать в швейцарскую клинику поедет…

— За чей счет? — спросил Черяга.

— Что?

— За чей счет особняк построишь?

Извольский усмехнулся.

— За чей счет, да? У меня лучшие рабочие по тысяче баксов получают. По договорам. Наверное, не совсем за счет рабочих, а?

— За счет налогов, — ответил Черяга.

— Ох ты, бог ты мой; какой я преступник! — оскалился гендиректор. — Взял деньги, которые правительство так хотело положить в банк забесплатно, чтобы затем взять в банке кредит под 60 %, и отдал эти деньги напрямую ахтарской милиции. Ату его за это, собаками на ВЧК! Темный ты все-таки человек, Денис. Тебя еще просвещать да просвещать. Тебя, наверное, как с детства советской пропагандой контузило, так до сих пор и не отошел. Только заместо Ленина у тебя теперь Чубайс в груди. Ну да ничего, я твоим просвещением персонально займусь.

— А ты не боишься, — улыбнулся Черяга, — что просветившись, я, как бы это сказать- кидать людей начну?

Извольский хмыкнул.

— Нет, — сказал гендиректор. — Это такое родовое качество. Его серной кислотой не вытравишь. Есть кидалово и кидалово. Нельзя в России не воровать. Но только можно красть у завода, а можно — для завода. Вот у завода — ты никогда не будешь. А для завода — научим.

— А если я вообще красть не хочу?

— Тогда иди. Лови своих маньяков. Живи у кольцевой. Ну ладно, квартиру-то я тебе подарю, Карандин тачку подарил, а я квартиру.

Извольский помолчал.

— Ты мне нужен, понятно? — сказал он. — Ты думаешь, это последняя такая история? Это, друг мой, проза жизни. Неужто их сиятельство банк «Ивеко» нынешний афронт так просто перенесет? Э нет. Он у меня уже двух замов купил, едва выкинуть их успели. Умные были замы — но вот беда, продавали всех, кто их покупал. А тебя он не купит. Так по рукам?

Денис молчал.

Легко сказать- замом по безопасности! Это что- унаследовать обязанности Премьера? Выбивать деньги из недобросовестных должников? Совать взятки губернатору? Это еще ладно. А когда Извольский кого-нибудь кинет? Не по мелочи, не за миллиончик зеленых, а от души. Какой-нибудь американский Эксимбанк на полмиллиарда долларов. И опять же подведет под это дело теоретическую базу. Мол, америкашек кидать полезно, они и так зажрались, а комбинату бабки не помешают. Что тогда? Объясняться с иностранцами посредством автомата Калашникова?

— Я согласен, — сказал Денис.