Восставшая Луна Макдональд Йен

Глава двадцать вторая

Хайдер хмурится и раздувает ноздри, его глаза двигаются, следя за тем, что отображено на линзе.

Алексия понимает: когда ты испуган, отправляешься в худшее из мест во всем мире и бежать некуда, и отсрочить это нельзя, можно увязнуть в мелочах. В музыке, чатах, любимых шоу. Но, ради всех богов, сколько раз один тринадцатилетка может сыграть в «Драконьи бега»?

Автомотриса УЛА едет на восток от узловой станции Ипатия через гладкий и черный Солнечный пояс. От такого пейзажа душа обращается внутрь, к темным размышлениям и самоанализу. Боги… Она осознала эту мысль: «Боги». Как по-лунному. Боги, святые и ориша, и вся эта безумная фейжоада переплавляется в нечто странное, новое, большее. И Алексия – часть этого сплавления, смешения, слияния. Сколько времени прошло с тех пор, как она думала о доме, зелено-синей Барре; жителях Океанской башни, которые радостными возгласами и тостами проводили ее в космос; великолепном тщеславном Нортоне, о Маризе и Кайо? Дни забвения незаметно сливаются в месяцы. Однажды она очнется и обнаружит, что прошли годы и вернуться уже нельзя.

– Хайдер.

Нет ответа.

– Хайдер!

Он поворачивается, отвлекается от игры и смотрит на Алексию.

– С ними все в порядке?

Мальчик широко открывает рот. Алексия видит цветные пятнышки у него под языком, на щеках. Красное, зеленое, синее, желтое, белое. Черное не видит – оно сокрыто во тьме внутри человеческого тела. Но оно где-то там, таит последнюю смерть из всех.

– Хайдер, мать твою!

Он выплевывает флаконы на ладонь.

– Просто экспериментировал. Ты не заметила, как я их спрятал, да? Научился у Робсона кое-каким трюкам. Я все продумал. В заднице спрятать не могу, потому что их не достать незаметно. А так я их пронесу, когда мы туда попадем, и вытащу, увидев Робсона. Надо просто держать рот закрытым.

– А если ты их проглотишь?

– Они закодированы на ДНК Робсона. Только он может их открыть. Они просто пройдут сквозь меня.

«И ты в это веришь?»

– Сколько еще до Жуан-ди-Деуса?

– Десять минут.

– Времени хватит. – Хайдер усаживается в кресле поудобнее и опять сосредоточивается на игре. Странный мальчик. Своей намеренной неловкостью он провоцирует других на действия. Она пыталась разговорить, увлечь, понять его, пока они ехали из Теофила. Он не поддался. Тихоня, вещь в себе. Алексия чувствует отторжение. Она бы ни за что с ним не подружилась, но она не мальчик, ей не тринадцать, и она не Робсон Корта – ведь чтобы понять дружбу, нужно увидеть ее с обеих сторон. Так или иначе, он друг: самый лучший и храбрый из всех, кого Алексии доводилось видеть.

Автомотриса замедляет ход. Торможение вынуждает Хайдера прервать игру. Почетный караул УЛА занимает позиции, покачиваясь, когда их транспорт, минуя стрелки, переходит на ветку, ведущую в Жуан-ди-Деус. Четверо лучших наемников, не связанных с семьей Корта, каких сумел нанять Нельсон Медейрос. Они продержатся сорок секунд, если дойдет до настоящей битвы. Они это знают. Автомотриса теперь в туннеле, среди мигающих огней, тормозит на подъезде к станции.

– Ну ладно, Хайдер.

Тишина.

Когда Алексия снова поворачивается к мальчику – его ладонь пуста.

Алексия ненавидит Жуан-ди-Деус. Она ненавидит густой, бывший в употреблении воздух, вонь растительного масла, глубоко въевшуюся в пористый камень, смрад мочи и проблемной канализации. Она ненавидит вкус пыли и мягкий скрип под подошвами своих туфель «Бонвит Теллер». Она ненавидит убогость улиц, предосудительно и грозно нависающие верхние уровни, клаустрофобию от слишком близкого искусственного неба – в нем можно рассмотреть отдельные ячейки. Она ненавидит взгляды, которыми их провожают прохожие, – таращатся из переулков и с ладейр, пешеходных мостиков. Они смотрят, а потом отворачиваются, когда она глядит в ответ. Она знает, что они говорят друг другу: «Мано ди Ферро? Существовала только одна Мано ди Ферро: женщина, которая построила это место и возвела гелиевую империю на истощенном реголите. Адриана Корта».

Ее обереги и чары безупречны: ее и Хайдера встречает на станции Хоссам Эль Ибраши, новый Первый Клинок «Маккензи Гелиум». Его предшественник Финн Уорн – теперь Первый Клинок в Хэдли.

«Пятьдесят рубак Маккензи высадились на этих двух платформах, сокрушили защитников „Корта Элиу“ и взяли штурмом проспект Кондаковой, – рассказал ей Манинью, пока автомотриса УЛА подъезжала к станции. – Справа от тебя, на первом уровне, подсвечена бывшая квартира Лукаса Корты. Его акустическая комната была лучшей в двух мирах». Алексия, не удержавшись, смотрит: закопченные окна, обугленные интерьеры; кажется, все еще чувствуется запах горелого дерева и расплавленной органики. Хоссам Эль Ибраши поддерживает милую светскую беседу, двое рубак «Маккензи Гелиум» держатся сурово и сдержанно, а Манинью шепотом рассказывает совсем другую историю. Каждый сантиметр этого города украшен следами вероломства Маккензи: каждую дверь, каждый переулок слоями покрывают воспоминания о несправедливости. «Эстадио-да-Лус: дом „Ягуаров Жуан-ди-Деуса“, которые раньше назывались „Гатиньяс“ и „Мосус“».

– Подождите минутку.

Манинью подсвечивает трамвайную станцию Боа-Виста, закрытую и опечатанную, но здесь есть кое-что, не вошедшее в официальные хроники. У подножия стены мерцает полукруг биоламп: красных, зеленых, золотых. Среди них виднеются дешевые печатные фигурки – стоят криво-косо, лежат или покачиваются на неустойчивом основании.

– Минутку, пожалуйста, – повторяет Алексия и, оторвавшись от эскорта, приседает перед биолампами. Хайдер к ней присоединяется. К стене прикреплены на присосках иконы: пожилые женщины в белом, со множеством бус, похожие на старых байянок. Майн-ди-санту, преподобные матери, Сестры Владык Сего Часа, расположились вокруг искаженного треугольника портретов. Двое мужчин и женщина в центре; пустое место там, где был еще один портрет; следы от присосок липкие. Сама икона лежит лицом вниз среди подношений. Алексия касается каждого снимка по очереди. Это Рафа. Золотой сын. Улыбчивый, популярный, но Алексия видит в его глазах демонов. А это Карлиньос, боец. Он красив. Алексия сожалеет, что никогда с ним не встретится. А вот это… Смуглая женщина с резкими чертами лица, темные волосы с радиационной сединой, прямой царственный взгляд: Адриана Корта, конечно. Железная Рука, которая построила империю на реголите. Она бы не наняла бандитов, чтобы те покарали ублюдков, искалечивших ее любимого брата. Она сама ковала оружие и вершила собственный суд.

Нет нужды переворачивать упавший портрет лицом вверх. Она знает, кто на нем изображен. Железная Рука, очаровашка, боец. Предатель. Ты еще не все видел, Жуан-ди-Деус.

– Сеньора Корта, надо идти.

– Да, конечно.

Она сжимает руку Хайдера. Он бросает на нее взгляд, и Алексия тотчас сожалеет об этом жесте: если бы мальчик слишком сильно испугался от неожиданности, мог бы подавиться смертью, спрятанной во рту.

«Мы почти на месте», – говорит она по их частному каналу.

«Маккензи Гелиум» присвоила полкилометра проспекта с выходящими на него офисами. Их эмблема – неоновая, высотой в три уровня. Усиленная охрана. Рекрутов-сантиньюс можно опознать по беглым взглядам, выражающим угрызения совести и надежду.

– Прошу прощения, сеньора Корта, но дальше вам нельзя.

Она кивает Хайдеру. Они этого ждали, но теперь он испугался.

– Ступай, Хайдер. Все будет хорошо.

Ей предлагают присесть, улыбчивые сотрудники «Маккензи Гелиум» в аккуратных униформах приносят чай. Хоссам Эль Ибраши легко касается руки Хайдера и уводит его через раздвижные двери.

* * *

Комната белая, яркая, обита искусственной кожей цвета слоновой кости. Окон нет. Хайдер моргает от жесткого света. Робсон – призрак в белых шортах и майке без рукавов. Его кожа и волосы резко выделяются на белом-белом окружающем фоне.

– Я оставлю вас одних, – говорит Хоссам Эль Ибраши. – Пять минут.

Дверь закрывается. И вот настала часть, которую нельзя отработать, но которая должна пройти правильно. Сейчас их дружба пройдет проверку на острие но-

жа. Робсон должен все понять и принять без шепота и дрожи. Это будет главный трюк.

– Привет.

– Ола.

Хайдер обнимает Робсона. Тот по-прежнему ощущается как мешок костей и тросов. Притягивает его ближе.

Сейчас.

Поцелуй. Прямо в губы. Хайдер языком толкает первую смерть в рот Робсону. Быстрее, быстрее, пожалуйста, поспеши. Камеры наблюдают. ИИ сканируют происходящее вдоль и поперек на частных частотах. Квантовые процессоры готовы действовать, ломая шифрование как череп младенца. Робсон колеблется, а потом Хайдер чувствует, как его тело расслабляется. Робсон открывает рот. Хайдер смыкает пальцы у него за спиной, поворачивает голову, чтобы сделать поцелуй более глубоким, долгим и страстным. Смерть за смертью он передает флаконы с ядом в рот Робсону.

– Ты в порядке, в порядке, я так счастлив, – бормочет Хайдер, все еще прижимаясь к другу. Это для прикрытия, и все же он испытывает чистейшее нервное облегчение. – С тобой все хорошо? Они хорошо с тобой обращаются? Еда тут нормальная? А гулять разрешают? Вагнер просил передать, что он тебя любит, – ему не разрешили приехать. Ты знаешь о том, что… случилось?

Робсон мрачно кивает. Его глаза широко распахнуты.

– Со мной все в п-порядке.

Заметит ли ИИ перемену в его голосе? Прочитают ли машины, что скрывается за неловкостью? Или Хайдер все выдумывает?

– Хочешь орчаты? – спрашивает Робсон. – У меня есть кухня. Ну, что-то вроде.

Разговор не клеится. Слова тяжелы как свинец. Грубы и неудобны. Хайдер пьет орчату. Она такая, как ему нравится. Он распахивает глаза, наблюдая, как Робсон делает глоток. Ничего. Хладнокровен и сосредоточен, будто совершает прыжок с зацепом с резервуара для воды на пятом уровне. Умно, очень умно. Он пьет орчату – значит, у него во рту ничего нет. Они забывают, что Робсон знает толк и в фокусах, и в отвлекающих маневрах.

– Тут есть спортзал, хочешь посмотреть? – говорит Робсон. У него в тюрьме в Жуан-ди-Деусе больше комнат, чем в целых секторах Теофила. – Я, типа, должен тренироваться. – Робсон показывает Хайдеру гантели, беговую дорожку, степпер и поворотный тренажер. – Тут много всякого, чтобы поработать над моим задом. – Он умолкает. Хмурится. – Извини. Мне в туалет. С’час вернусь.

Именно сейчас он их перепрячет. Изо рта в другое укромное место. Не в туалете – там, конечно, все обыщут. Наверное, в заднице. Робсон может все сделать так, что, даже если там есть камеры – а Хайдер не сомневается, что Брайс Маккензи на такое способен, – никто ничего не увидит.

– Извини. Такое уже бывало. Вода тут… странная.

Дверь открывается.

– Прошу прощения, но тебе пора, – говорит Хоссам Эль Ибраши.

– Поцелуй меня еще раз, – говорит Робсон. Ну, конечно. Поцелуй закрепляет трюк. «Спасибо», – беззвучно говорит Робсон и целует Хайдера. Тот отвечает, тоже беззвучно: «Вагнер говорит, ты не один». Готово. Робсон берет лицо Хайдера в ладони. Большие глаза, веснушки. Сердце Хайдера готово разорваться.

– А теперь, – говорит Робсон, – поцелуй меня на прощание.

И он целует Хайдера так, словно мир вот-вот рухнет, – и это последнее, что он сделает в своей жизни.

Грязь плотная и серая; там, где на ее складки и волны ложатся лучи света, блестят крупицы слюды. Это очень сложная экология минеральных добавок, питательных веществ для кожи, скрабов и смягчающих средств, антигрибковых, антибактериальных и фаговых суспензий против самых неприятных устойчивых заболеваний, поступающих с Земли; и она заполняет бассейн в полу президентского люкса «Маккензи Гелиум».

Брайс Маккензи расслабленно откидывается назад в волнах серой грязи, сгребает ее пригоршнями и втирает в свои отвисшие груди. Позорная битва при Хэдли уходит прочь, как омертвевшие клетки кожи.

– Блаженство, – бормочет он. – Блаженство.

Грязь привезли из Кингскорта БАЛТРАНом, и она ждала, маслянистая и подогретая до температуры тела, пока прибудет босс. Путешествие – это боль и неудобство, дискомфорт и диспепсия. Последние два года Брайс проводит в своем грязевом бассейне все больше времени.

– Приведите его ко мне, – приказывает Брайс.

– Как подготовить? – спрашивает Хоссам Эль Ибраши.

– Пусть будет в плавках.

Голос Брайса – хриплый и сдавленный от желания. Хоссам Эль Ибраши опускает голову и уходит. Брайс облокачивается о край бассейна. Грязь сползает с бугров его живота и грудей. Грязь мерцает в складках его шеи, между подбородками. Он размазал ее по скулам как боевую раскраску. Он дышит тяжело, но равномерно: его сердце – в цепких тисках стенокардии. Еще годится для ста тысяч ударов, заверили врачи. Жителям Жуан-ди-Деуса лучше помолиться, чтобы они оказались правы. Он чувствует, как пенис шевелится в теплой и тяжелой грязи.

– Брайс.

Хоссам Эль Ибраши стоит позади мальчика, положив руку ему на плечо.

– Спасибо, Хоссам.

Брайс окидывает Робсона Корту критическим взглядом. Плавки миниатюрные, чисто белые. Босой: Брайсу ни разу не удалось достичь оргазма, если ступни партнера были хоть чем-то прикрыты.

– Хм, ну-ка, подойди ближе, ближе, давай взглянем на тебя. – Он слышит в собственном голосе пульсацию желания. Вот сейчас он отнимет у Лукаса Корты все.

– Я же вроде велел тебе накачать мускулы. Ты тощий, как гребаная девчонка.

Нет ответа. Вызов в глазах и на устах. Это хорошо. Угрюмцы – это мило. Угрюмцев весело ломать.

– Ну, видимо, и так сойдет. Снимай.

– Что?

– Оно заговорило. Чудо из чудес. Плавки снимай.

Милый ужас на мальчишеском лице. Попал, прямо в яблочко. И это только начало: он еще много-много раз попадет куда надо.

– Мать твою, малый, – ты думал, что сейчас будет? Раздевайся догола.

– Э-э, если можно… – Робсон щелкает пальцами: «Отвернись, отвернись». Теперь очередь Брайса изумляться от неожиданности. – Мне нужно, чтобы меня не видели.

– Что тебе нужно, парень, так это снять плавки.

– Да, конечно, но…

– Ладно, черт с тобой.

Брайс перекатывается в грязи. Мальчишка Корта за это поплатится позже. Маккензи. Был, есть, всегда будет: Маккензи. Его собственность.

– А теперь полезай сюда.

Услышав, как Брайс приказывает ему раздеться догола, Робсон подумал, что его сердце сейчас остановится. Спрятать смерти в миниатюрных белых плавках было просто. Он воткнул обнаженные иглы в эластичную белую ткань – обнаженные, поскольку Робсон знал, что, когда дойдет до дела, у него не будет времени, чтобы выпустить смерти из пластиковых контейнеров. Обнаженные иглы рядом с кожей. Двигаться пришлось осторожно и аккуратно. Но трейсер или фокусник не делает неосторожных, неаккуратных движений.

Оставлять оружие на полу брайсовского бассейна в его планы не входило.

Надо действовать быстро, уверенно и не подвергая опасности самого себя. Поспешность, неосторожность, невнимательность – и он будет блевать, кровоточить, гадить собственными органами на резиновую циновку. Берем одну, аккуратнее, потом другую. Он вытаскивает первую, красную смерть из плавок и вплетает в волосы. Надо запомнить, где она: надо выжечь это знание в мышечной памяти. Промах недопустим. Затем идет синяя смерть, потом – зеленая.

– Почти готов, – говорит Робсон. Белая, черная: вплетены в его афро. – Вот, теперь все.

Он еще никогда не чувствовал себя более обнаженным, беззащитным, открытым. Он кожа, мясо – ничто. Он опускается на колени рядом с бассейном грязи. Не может заставить себя коснуться ее. Это скверна. Если он коснется грязи – больше никогда не будет чистым. А на мужчину, который развалился в ней с улыбкой, Робсон не может даже взглянуть. Это нечто за пределами скверны. Это гниль.

– Ну, разве так не лучше? – Брайс скользит под Робсона, улыбается ему. Морщит мясистые губы. – А теперь поцелуй меня, как целовал своего сраного дружка-педика.

Робсон наклоняется ближе.

– Нет.

Он протягивает руку к волосам. Память тела безупречна. Он берет Красную Смерть и втыкает ее Брайсу в левое глазное яблоко.

– Это за Рафу! – кричит он, когда Брайс начинает корчиться от мучительной боли: игла пульсирует в его кровоточащем глазу. Крик умирает на губах Брайса, его тело сотрясают конвульсии, на поверхности бассейна появляется пятно вонючей жидкой диареи. Вторая Смерть уже в пальцах Робсона. Он вгоняет ее чисто и глубоко в правый глаз Брайса.

– Это за Карлиньоса.

Брайс вслепую размахивает руками, как безумный. Робсон без труда хватает одну из них, вытащив следующую Смерть из волос. Струйки крови бегут по запястью Робсона: у Брайса кровоточат кутикулы. Кутикулы, уши, слезные протоки, уголки лягушачьего рта. Кровь стекает по трясущимся брылям на взбаламученную грязь. Его кишечник и мочевой пузырь все еще извергают содержимое в бассейн.

Третья Смерть, смерть души, входит в левое глазное яблоко рядом с первой.

– Это за трейсеров из Царицы Южной. – Робсон теперь рыдает на грани истерики.

Кто-то вопит – протяжно и пронзительно, тоненьким голосом. Брайсовы глаза могли бы закатиться, но иглы не дают им шевелиться в орбитах.

– Это за Хоана, – рычит Робсон. Он наполовину ослеп от слез, каждая его мышца напряжена от самоконтроля. Он втыкает четвертую иглу: Смерть собственного «я».

Руки больше не пытаются схватить Робсона: они дрожат, умоляют. Горло Брайса судорожно сжимается: волна кровавой рвоты извергается из кровоточащих губ, хлещет на жирные груди. Грязевой бассейн – вонючее болото мочи, кала, крови, рвоты и распадающихся внутренностей. Уверенные пальцы Робсона вытаскивают Последнюю Смерть из его афро. Он держит черную иглу перед слепыми глазами Брайса.

– А это за меня.

И вонзает ее глубоко в левое глазное яблоко Брайса. Каким-то образом тоненький голосок пробивается сквозь многослойный ад галлюцинаций, боли и отключившихся чувств.

– Гребаные. Корта. Бомбы. Город заминирован. На мое сердце. Бомбы!

Робсон замирает. Дверь в спа-салон распахивается. Влетает Хоссам Эль Ибраши с двумя клинками наготове. Робсон поспешно пятится, и внезапно раздается

свистящее шипение. Что-то обвивается вокруг горла Хоссама. Кубики из необработанного камня крутятся, ускоряясь, и сокрушают его голову, как манго.

Рубака «Маккензи Гелиум», девушка, вбегает в комнату, втыкает нож ему в легкое, но импровизированный болас уже сделал свое дело.

– Ты в порядке?!

Португальский. «Вагнер говорит: ты не один».

– Это место заминировано, – шепчет Робсон. Силы покинули его.

Брайс Маккензи с улыбкой соскальзывает в омерзительные нечистоты своей смерти.

Рубака протягивает руку. «Тут повсюду бомбы, бомбы, надо выбираться, а она протягивает руку?»

– Бомбы подсоединены к сердцу Брайса! Если он умрет…

Рубака поднимает Робсона на ноги. Грязь закрывает лицо Брайса Маккензи, льется в его открытый рот.

– А, эти… – У нее акцент сантинью. И неужели Робсон слышит голоса, крики, шум битвы? – Мы их нашли и отключили несколько месяцев назад.

Робсон делает неуверенный шаг. Рубака сбрасывает жакет и сует руки Робсона в рукава. Он начинает дрожать: сильнейшие мучительные спазмы сотрясают все его тело.

– Пойдем, Корта, – говорит рубака. Она помогает ему надеть плавки. Обнимает его за шею, и они ковыляют к двери.

– Корта, – шепчет Робсон. Мир одновременно очень большой и очень маленький, близкий и бесконечно далекий, и он не может перестать дрожать. – Корта. – Он начинает судорожно рыдать. Не может остановиться. Ярость иссякла – остался холодный и мертвый пепел.

– Давай принесем тебе горячего чая, – говорит рубака.

– Орчата, – сквозь слезы отвечает Робсон. – Я хочу орчату!

Вагнер Корта никогда не думал про заббалинов. Они Пятый Базис, их дело – раздевать и перерабатывать, очищать и отделять мясо от костей, рубить мясо и топить жир. Превращать жизнь и память в химические элементы.

Конец одинаков для всего. Таблица: углерод, кислород, азот, кальций; прочее. Углерод мертвых становится исходным сырьем для 3D-принтеров живых.

Он тоже так кончит: пайком, долей, чьим-то вечерним платьем, мягкой игрушкой, смертоносным клинком.

Заббалины осторожны и усердны. В квартире не осталось ни пятнышка крови, ни клетки кожи. Никаких следов, что здесь было совершено убийство. Убийство и похищение. Вагнер представляет себе, что запах крови, убийства, ножей должен был впитаться в стены и пол. Заббалины хороши: в квартире пахнет цитрусом, к которому примешивается вездесущая электрическая нотка лунной пыли.

Квартира.

Их квартира.

Он рад, что заббалины убрали всю мебель, оставили голый архитектурный костяк.

Хайдер нашел ее у двери. Здесь. Вагнер стоит на том самом месте. Думает о ее пальцах, таких ловких, которые могли призывать чудеснейшую музыку из кривой деревяшки и туго натянутой проволоки. Эти пальцы попытались зажать ужасную рану, они трепетали над ней, потерпели неудачу и окрасились алым до костяшек, до ладоней, до запястий.

Он не может слишком долго и глубоко думать об этом образе.

Никто не заслуживает такой смерти.

Кто бы это ни сделал, кто бы ни был из рубак Брайса или наемников – он надеется, что они испытали то, что сделали с Анелизой, когда Жуан-ди-Деус восстал.

Надо выбираться из этой квартиры. Внимание Вагнера привлекает лист бумаги на полке. Он не мог ускользнуть от внимания заббалинов – разве что предназначался не для них. Это записка, сложенная вчетверо.

«Прости, Вагнер. Нет, меня нельзя простить. Я тебя предала, я предала Робсона. Они бы навредили моей семье».

Семья – прежде всего, семья – навсегда.

Слова предательства написаны от руки, архаичные знаки на дорогой бумаге.

Слова точно звучащие ноты: творение ее пальцев.

Вагнер комкает записку. Он бы швырнул ее в угол – оскорбив тем самым совершенство, оставленное заббалинами, – но, невзирая на предательство, нельзя бросать ее тут, чтобы какой-то незнакомец забрал себе последнюю частицу Анелизы.

Брайс Маккензи мертв. Робсон в безопасности. Теперь Вагнер может закрыть за собой дверь, отправиться на станцию БАЛТРАНа и вернуться к своей семье и городу.

Глава двадцать третья

«Я не боец», – говорит он в ровере по пути от терминала БАЛТРАНа.

«Я волк», – говорит он, когда роверы заезжают в шлюз № 4 Жуан-ди-Деуса.

«На самом деле я не Корта», – говорит он, когда наружная дверь опускается, как гильотина, и давление начинает выравниваться.

«Ты Корта», – отвечают они и суют ему клинок в правую руку и еще один – в левую.

«Я не лидер, – говорит он, когда внутренняя шлюзовая дверь открывается. – Я не Железная Рука».

«Будешь лидером, – возражает Железная Рука. – Это твоя битва».

«И я за тобой присмотрю, – шепчет Нельсон Медейрос на ухо Вагнеру. – А то ты просто глупо погибнешь».

Затем волк глубоко вдыхает вонь и аромат Жуан-ди-Деуса и с громким возгласом ведет эскольт по проспекту Кондаковой. Освобождение Жуан-ди-Деуса происходит быстро и ошеломляюще. Отряды Корта на роверах захватывают поверхностные шлюзы города; из Тве прибывают наемники на зафрахтованном поезде. В электромагнитные руки БАЛТРАНовской сети падают капсулы с боевой техникой; королевы путей ВТО, нанятые на день, доставляют ее штурмовым командам на проспектах. Но сражение отменяется. Город освободил себя сам. Пылевики и спящие агенты Лукаса внутри «Маккензи Гелиум» начали действовать и обеспечили Жуан-ди-Деусу воздух, энергию и воду. Сантиньюс побросали работу, школу и дома и собрались у общественных принтеров, чтобы напечатать клинки и броню. Город восстал – рубаки «Маккензи Гелиум» вложили оружие в ножны. В бессмысленной смерти нет никакой выгоды. Совет директоров удрал при первом слухе о том, что Брайс Маккензи погиб от руки кого-то из Корта; старшие менеджеры подали заявления об отставке и покинули посты.

На проспекте Кондаковой от стены до стены толпятся эскольты, пылевики, сантиньюс. Приветственные крики, свист и аплодисменты звучат со всех уровней и пешеходных мостов, когда Вагнер ведет освободительную армию. С каждой минутой людей становится больше. К моменту, когда он достигает разбитых дверей штаб-квартиры «Маккензи Гелиум» – за ним половина Жуан-ди-Деуса. Он поднимает руку. Армия останавливается. Голоса умолкают. Неоновый знак «МГ» мерцает умирая – большая часть трубок уже разбита выстрелами из рогаток и шнепперов [43].

Через сломанные двери выходят двое: рубака и мальчик. Женщина все еще обнимает Робсона одной рукой, защищая. Он весь в синяках, окровавлен, сокрушен. Женщина что-то ему шепчет. Он поднимает голову. В его глазах вспыхивает свет.

Клинки выпадают из рук Вагнера. Он бежит к Робсону и хватает тощего сломленного мальчишку на руки.

– Ах, ты… – выдыхает он. Слезы текут по его лицу. – Ты, ты, ты…

Жуан-ди-Деус кричит в ответ.

Революция – дело весьма неопрятное. Он идет сквозь мусор, оставленный освободителями: бутылки из-под воды, ножи, куски дверных и оконных рам, превращенные в дубинки; осколки разбитого агломерата, превращенные в снаряды. Плакаты. Предметы одежды. Туфля. Два трупа. Лукас сожалеет. Он надеялся, что это приобретение будет бескровным. Не считая крови, которую надо было пролить. Он все еще слышит, как впереди толпа поет и что-то говорит нараспев. Жуан-ди-Деус – уродливый город. Лукас не считал его таковым, когда жил здесь. Взгляд завоевателя видит цену завоеванного.

Завоеватель. Да здравствует Лукас Император. Собственная самонадеянность вынуждает его улыбнуться. Он пинает кусок камня, и тот катится по проспекту. Рев толпы все ближе и громче: он то подымается, то опускается как волна. Волк умеет работать с толпой. Засранец хорошо справился. Нельзя позволять людям любить его слишком сильно. После реконструкции, после того, как заббалины выползут из своих берлог и туннелей, чтобы убрать обломки, – надо отправить Вагнера обратно в Меридиан. Дать ему какой-нибудь пост на госслужбе. Не слишком обременяющий. Пусть вдоволь сношается со своими приятелями-волками.

А что касается мальчишки, как дошло до дела, оказалось, рука у него железная.

Лукас не уверен, что смог бы поступить так, как поступил Робсон Корта.

Токинью маячит где-то на краю сознания Лукаса с подсказкой наготове, но она не нужна. Он и сам помнит, куда смотреть. Пустые окна, закопченные стены, провалившиеся двери утратили силу. Лучшая акустическая комната в двух мирах. Он заставил Жоржи распаковать гитару в гостиной, чтобы форма футляра не исказила звуковой ландшафт. Все ушло. Он не станет это восстанавливать. Бессмысленно жить в музее. Теперь его дом – Боа-Виста, а этот запущенный город он отстроит таким, каким тот должен быть: жестким, энергичным, хаотичным, праздничным. И надо – обязательно надо! – что-то сделать с вонью.

Денни Маккензи повесил Карлиньоса на этом мосту за пятки. Протянул трос через его ахилловы сухожилия. Кровь из его горла текла по рукам и капала с пальцев на мостовую: вот здесь. Говорили, он сражался как дьявол и убил двадцать рубак Маккензи, прежде чем Денни одолел его и перерезал горло до самого хребта. Как отметила Алексия, тот самый Денни Маккензи, которому Лукас помог воцариться в Хэдли.

Старая Луна мертва. Она умерла во время его первой встречи с финансистами, представителями правительств, военными советниками там – в аду Земли. А новая Луна еще не родилась. Представление еще не закончилось.

Дункан и Брайс Маккензи мертвы. Денни Маккензи – бестолковый проблеск былого пиратского духа Роберта Маккензи, а новую «Маккензи Металз» возводят спокойные компетентные женщины. Воронцовых тянет в мир за пределами Луны. Суни унижены, но готовятся к полномасштабной экономической войне со своими древними врагами на Земле. Университет ворочается, пробуждаясь от долгого сна. Асамоа: кто знает, что они планируют и замышляют? А Корта? Эпоха гелия закончилась. «Корта Элиу» не вернется.

Да и с самого начала дело было не в «Корта Элиу».

– Семья – прежде всего, – говорит Лукас. – Семья – навсегда.

Краем глаза он замечает нечто новое – этого нет в его воспоминаниях о былом Жуан-ди-Деусе. Он подходит к деревянной стене, закрывающей выход на старую трамвайную станцию Боа-Виста. Храм, посвященный Сестрам, которые пожертвовали собой ради спасения Лукасинью из лап Брайса Маккензи. И более того: посвященный Корта. Его семье. Золотой треугольник. Рафа. Честный, прямой Карлиньос. Лукас никогда не признавался в этом младшему брату, но он всегда обожал Карлиньоса. Карлиньос знал, что надо сделать, и делал это. Без сомнений и вопросов. В центре – его мать. Фотография старая, из тех времен, когда она была истинной тигрицей, а он – до странности молчаливым, хмурым мальчиком в берсариу.

– Мамайн.

Одного портрета не хватает. Ну, конечно. Вся Луна увидела в нем предателя, когда он выбросил Джонатона Кайода из Орлиного Гнезда и сам занял престол Орла Луны. Лукас приседает, стряхивает пыль с брюк, поднимает свое изображение. Такой мрачный, серьезный. Прижимает к стене, пока не срабатывают присоски. Сдвигает шляпу на лоб.

– Что ж, – говорит он. – Я вернулся.

Два бронированных скафандра: один синий с белым, другой – розовый с фиолетовым. Они стоят на платформе лифта, держась за руки. Лифт медленно поднимается по безвоздушной шахте шлюза в западном краю Кориолиса.

Синий с белым – цвета Университета. Розовый и фиолетовый – цвета, которые Лукасинью Корта выбрал из ряда скафандров в раздевалке.

– Все нормально? – спросила Луна Корта, когда тактильная система заключила Лукасинью в свою шелковую паутину.

– Щекотно…

– Это ненадолго, – пообещала Луна. Она теперь была знатоком тактильных систем и вообще тяжелых скафандров. Истинная пылевичка. – Если неприятно, можем прекратить.

– Не хочу прекращать, – заявил Лукасинью и скривился. По мере того как белковые чипы создавали новые пути в его мозгу, все еще случались спазмы и тики. – Луна, если я передумаю…

– Я буду рядом.

Когда скафандр начал смыкаться вокруг его тела по частям – голени, бедра, торс, – Лукасинью занервничал. Предплечья, плечи. Он тихонько вскрикнул, когда шлем опустился на голову.

– Ты в порядке? – спросила Луна по общему каналу. Правая рука Лукасинью, одетая в перчатку, показала букву «О», сложив большой и указательный пальцы: древний знак для переговоров в скафандре, означающий, что все нормально. Но по ту сторону шлюзовой двери, на платформе лифта, он с грохотом шагнул ближе к Луне и протянул руку. Она взяла его бронированные пальцы в свои. Тяжелые скафандры все одного размера – различаются лишь тела и души внутри.

Лифт поднимается, два скафандра выезжают на поверхность вблизи от обода Кориолиса, где все завалено мусором и обломками камней.

– На вершине мира! – восклицает Луна, когда платформа останавливается и фиксируется. Вид потрясающий: далеко-далеко, до самого чересчур близкого горизонта, простирается бесчисленное множество кратеров, кратеров внутри кратеров, борозд и разрушенных кратерных кромок, отбрасывающих резкие тени в лучах Солнца на полпути к зениту. А по другую сторону, на самом краю видимой зоны, – горы обратной стороны.