Детство 2 Панфилов Василий
— …акушерка подтвердила, что эта ученица уже не девственница, и тогда Вера Михайловна, пользуясь отсутствием мужа, велела той проверить девственность прочих учениц. Как выяснилось, все ученицы старше девяти лет были лишены девственности[8]. По их словам – непосредственно хозяином.
Такие подробности заставили сцепить зубы даже Юлию Алексеевну с Гертрудой Антоновной, но перебивать околоточного они не стали, лишь изредка задавая наводящие вопросы.
— Можно, — Гертруда Антоновна огляделась по сторонам, — задать несколько вопросов акушерке?
— Она будет вызвана на допрос в полицейский участок несколько позже, — вильнул Иван Порфирьевич.
— Вы её отпустили? — подхватилась Юлия Алексеевна.
— Никак нет-с! Участие в этом деле акушерки всплыло случайно, — околоточный выглядел так, будто у него разом разболелись все зубы.
— То есть она даже не стала доносить в полицию? — не унималась учительница. — Столь вопиющий случай?!
— Помилуйте, что ж тут вопиющего!? — вспылил Иван Порфирьевич и плотно замкнул рот, понимая, что сказал лишнего. Дальше он говорил неохотно и почти односложно, обдумывая каждое слово, которые приходилось вытягивать едва ли не клещами.
Он явно мечтал, чтобы навязанные ему дамы из попечительского комитета провалились в преисподнюю, но дамы оказались упорными, как породистые английские бульдоги. Единственное, Иван Порфирьевич смог сделать допросы максимально быстрыми и упрощёнными, намереваясь как следует поработать со свидетелями и потерпевшими уже в полицейском участке, без посторонних глаз и ушей.
— …так ето, — дворник отчаянно косил глазами то на наседавших дам, то на начальство, не зная толком, что же ему говорить, и когда эту говорильню прекращать, — бывалоча, што и на мороз. Ну, в платьях, а в чём же ишо? Провинились если за што, так и получай! Как же без наказаний-то учить?
— Розги? — кучер вполне словоохотлив. — Как же, пучками возил, кажный день почитай! Бывалоча, што и не хватало!
— …Били? Что ж не бить! — допрашиваемая ученица, девочка лет двенадцати, испуганным зверьком водила по сторонам головой и отчаянно косила глазами. Не заметив хозяина и хозяйку, успокоилась немного, и стала отвечать.
— …да оба! Когда хозяин, а когда и хозяйка! Розгами секли, а когда не хватало, то Алексей Фёдорович метлу мог у дворника взять, и оттудова уже прутья повыдирать.
— А кулаками? — Юлия Алексеевна не отводила глаз от девочки, пытаясь поймать взгляд.
— По-всякому! Кулаками, ладонями, ногами, за волосья тягать! Вот! — девочка наклонила голову и раздвинула волосы на затылке, показывая запекшуюся кровь. — Вчера только Вера Михайловна тягала!
— А насилие? — вмешалась Гертруда Антоновна.
— Дамы, — попытался остановить их околоточный, — девочка сейчас возбуждена и может наговорить всякой ерунды, о которой потом пожалеет!
— Насилие было?
— Ну как насилие? — философски ответила девочка. — Сперва да. А потом так… заведёт в чулан, подол задерёт, да и знай себе охаживает.
— По согласию?
— Как же не соглашаться-то? Хозяин! Не согласишься коли, так и получишь тумаков, а потом всё тож самое, только хуже. А так руками в стену упрусь, да и покряхтываю. Больно конечно… но так-то по согласию, ты поди не согласись!
— Оговорили, — спокойно повторил околоточный, когда через пару дней дамы из комитета обратились к нему, — так вот!
Видя, что женщины возмущены до глубины души, Иван Порфирьевич встал.
— Голубушки! Да что ж вы на меня накинулись! Проедем в больницу, поговорим с пострадавшей.
— Так… оговорила! — безучастно твердила несостоявшаяся самоубийца, лёжа на больничной койке. — Скучно стало!
— Я испорченная с самого детства, потому и оговорила. Девственности? Бродягу алко… алкоголичного на улице подцепила, да и порвалась. И потом тоже – когда за леденечик, а когда и от… — глаза её на миг вильнули куда-то в сторону, — чрез… чрезмерной нимфомании.
Вглядываясь напряжённо в потухшие глаза девочки, учительница случайно увидела в отражении оконного стекла фигуру околоточного кивающего в такт словам.
— Вот видите? — Иван Порфирьевич по окончанию беседы, совершенно не удовлетворившей женщин, развёл руками, делая вид сочувствующий и немного укоризненный. — Разумеется, дыма вовсе без огня не бывает! Розги им достаются, да и в платьях на мороз могут выскочить сгоряча, если поленятся верхнюю одежду накинуть. А волосы выдернутые, так это скорее результат ссор между самими девочками!
— Поверьте моему опыту! — околоточный, провожая дам к выходу, пытался убедить их, но те не слушали, ускорив шаги.
— Супруги! Супруги повздорили, да и наговорили друг на друга лишнего, как это и бывает нередко! И девочек…
— И-эх! — Иван Порфирьевич со злостью глянул вслед отъезжающему извозчику. — Либеральная общественность, туды её в качель!
Вытащив было портсигар, спрятал его обратно, с тоской предвкушая объяснения с начальством. Деньги от Фельдмана он не брал – ни «за сокрытие», ни «вообще», здесь он чист!
А вот супруге придётся искать другую белошвейную мастерскую – чтоб за символическую плату обшивали. И скандал на участке, опять же! Везде то же самое, но не везде эта чортова общественность имеется. А ты не попадайся!
— И-эх! Либералы чортовы! Погубят страну!
* * *
— А ты когда увидишь, где тут у нас деньги лежат, мне покажешь? — поинтересовалась Фирка, пока мы шли в город с самого утра, потому как для моря мы всё-таки облезли.
Я только хмыкнул многозначительно, да отмолчался. Потому как одно дело красивость сказать, а в жизни вот всё как-то не так выходит. Не рассказывать же ей об институтской афере, в самом-то деле? Баба ведь, хоть маленькая! У тех тайны, особенно чужие, на языке не держатся. Все договорённости тогда побоку!
В город мы поначалу собирались только втроём, потому как браты у Фирки маленькие, а тот самый волосатый Мендель ничем, кроме етой самой волосатости, и не интересен. Не сошлись как-то. Такой себе ниочёмка мамин, да ещё и обидевшийся на нас за книжки.
— Фира! — махая издали, нагнал нас вскоре какой-то улыбчивый парнишка чуток постарше меня, в пристяжке с двумя крепышами, по виду етаких начинающих биндюжников, никак не меньше, чем по пятнадцать годков, — ты в город?
— Иосиф? — удивилась та. — В город. Давно не виделись, как твой папеле?
— Спасибо, за ним всё хорошо, — разулыбался тот, — мамеле тоже горем за таким сыном не убита. Знакомцы твои?
— Ну…
— Шломо. Вроде как, — представился я, выходя вперёд, — а ето Рувим.
— Вот те крест который, да?! Ёся! Просто Ёся, без вроде! — пожал мне тот руку. — А те два бугая, шо за мной, это Самуил и Товия.
— А кто из кто?
— А никакой разницы! — засмеялся Ёся, подмигивая насупившемуся было Чижу.
— Такие себе два молодца, одинаковых с яйца! — вырвалося у меня, но ни Ёся, ни бугаи не обиделись, только посмеявшись.
— Таки близнецы, — басом, как из пустой бочки, протянул один из них, осторожно пожимая мою руку корявой грабкой, мало чем отличимой от неструганой деревяхи. — Дядя Фима зашёл за нами Ёсика, а мы уже за вами. Проводить и присмотреть, потому што гостеприимство!
Санька озадачился было, но я потихонечку пояснил ему про охрану, и дружок успокоился, явственно выдохнув. Потому как драк мы хоть и не боимся, но самим нарываться не с руки, особенно в чужом городе.
С етими бугаями хотя бы шпанюки местные сразу кидаться не станут, а подойдут на поговорить. А то мало ли, может остались особенно тупые, до которых ещё не довели новую политику.
Мы пока по Молдаванке шли, так постоянно кто-то из парней отделялся, и к местным етак вразвалочку. Постоят, поговорят так недолго, и снова за нами. Разъясняли за нас, значицца.
Через Балковскую улицу вышли на сад Дюка, и ничево так! В Москве-то оно не хуже, но там очень уж на «чистую» и «нечистую» публику делят, и отчево я был в парках московских столько, што по пальцам пересчитать можно. Аккурат в те дни только, когда праздники великие, и до гуляний в парках всякий люд допускался, кроме разве что вовсе уж нищеты. Ну то есть не только хитровцев, но вообще трущобников всяких и прочей бедноты, у которых выходного платья нет.
Фира по сторонам покосилась, а потом свою руку через мою продела. Стыдно почему-то стало, и приятно одновременно. С барышней гуляю! Барышня из Фиры так себе – што по возрасту, што по повадкам, зато красивая!
Гуляем так, и мысли текут ниочёмные. Просто хорошо! Санька потихонечку разговорился с идишами, да и приотстали они.
А потом у меня ноги сами будто – раз! И встали. И к павильону понесли. Такой себе у пруда, открытый, с прилавком на улицу.
— Будем посмотреть, или как? — ехидничает слегонца приказчик за прилавком, и руки так разводит, вроде как товар охватывает. А товар такой, музыкальный весь! Гитары, гармошки губные, тетрадки с нотами.
— Пойдём отсюда, — говорит тихонечко Фира, и за рукав тянет, — дорого здесь очень, в городе дешевле почти всё.
А я как заворожённый, да к гитаре.
— Можно?
— Вам посмотреть или сразу завернуть?
Понимает, стервь, што денег у меня если и есть, то на булку хлеба.
— Штобы да, так нет! Дайте сперва пощупать инструмент руками, чем сразу спрашивать за деньги!
Вот ей-ей, хотелось ему гадость в лицо мне сказать, но тут парни подошли, и приказчик заткнулся на вздохе. Дал мне гитару в руки, а морда самово кислая такая, што ясно – отойдём чуть, так он ввернутую взад гитару будет нарочито тряпочкой елозить.
Взял я инструмент в руки, да привычно так! Руками по струнам, настроил под себя, и взад вернул. С трудом! Потом мелочью в кармане звякнул, а у меня всево полтинник там от всего былово богачества, ну и оклемался.
Отошёл в сторонку, да и стою, мелочью позвякиваю. Фира рядышком, по руке гладит. Молча!
Я снова руку крендельком свернул, да и пошли дальше по парку гулять. Недолго гуляли, пока на шахматистов не наткнулись. Такие себе умственные мужчины за столиками, а то и просто на лавочках.
Постоял у одного, у другого, а потом часы песочные заприметил, и думаю – ага! Прошёлся да приглядел, где на тридцать секунд часы стоят, да и туда.
Походил, к партиям присмотрелся, к людям. Такие нужны, штоб время провести пришли, да не слишком надменные. Нашёл такого дяденьку, по виду из рантье небогатых, ну или шулеров средней руки, если говорить за Одессу. Здесь не вдруг и поймёшь, кто есть кто, да и не вдруг тоже.
Сидит на лавочке, скучает, сам с собой играет. Не так штобы молодой, и волосы такие чёрные, што сразу видно – красится! Седину закрашивает, значицца.
Я остановился рядышком, да гривенник подбросил.
— Блиц?
— Имеете на взять перекинуть[9]? — и взгляд такой саркастический.
— На заработать имею, — киваю и сажусь напротив, — мне до вечера ещё гитару насобирать надо, хочется потому как.
— Уважаю здоровую наглость, — хрюкнул смешливо дяденька, да и начал расставлять фигуры, — но не обещаю ублажить ваши воспалённые хотения.
— Тридцать секунд по лондонским правилам[10] или как?
— Или как, это как?! — засмеялся дяденька. — Давай по лондонским.
— Шломо, — представляюсь я.
— Н-да? Скорее Иван, ну да твоё дело. Агафоник Юльевич. Ну-с…
…он сделал первый ход.
— …однако, — озадаченно сказал он, теребя подкрашенный чёрный ус. — Однако! Повторим?
— За ваши деньги почему бы и не да?
Шестая глава
— Спасибо, тётя Песя, — благодарю хозяйку и не без труда встаю из-за стола, всерьёз думая о том, штобы пришить на штаны лямку через плечо, потому как после таких обедов пуговица на живот давит так, што просто ох.
— Ой, да всегда пожалуйста, — смущается та. — Может, доешь-таки рыбку? А то котам отдавать придётся!
— Мрау! — подтвердил басом рыжий всехний кот, крутящийся под ногами, и теранулся о ногу тёти Песи.
— Ну как знаешь!
Котяра перехватил рыбку ещё в полёте и заурчал судовым двигателем, пожирая лакомство.
— Спасибо, тётя Песя, — поднялся вслед за мной Санька. — Непривычная еда, но вкусно – страсть!
— А то ж! — подбоченилась та. — Фира сегодня старалась, во кому-то жена достанется!
— Ма-ам! — смущённо протянула девочка, стреляя в мою сторону глазами, отчево мне почему-то стало неловко и хорошо одновременно.
Вперевалочку спустились в прохладный подвальчик. Сиеста у нас, как у местных. Встаём чуть не раньше солнца, потом на море пешком бегаем, штоб мелюзга не прицепилась, потому как уследить за ними ну невозможно! Так тока, ровесники иногда с нами, а иногда и нет, втроём чаще.
Плаваем и ныряем до одури, даже дружок мой потихонечку учится, хотя пока и на мелководье. А потом и отрабатываем – то коленца какие, то акробатику, то рукопашество и ногодрыжество бойцовское всякое.
Фирка в такие минуты обычно сидит и смотрит просто, а то мидий начинает собирать или ещё што. А когда плясать начинаем, так сразу здесь! Раз! И будто всегда тут была, хотя тока-тока чуть не за горизонт уходила.
Я с ней пляшу, а Санька с подругой её, Рахилью. Но ето он так, чисто из вежливости, потому как больно носата девчонка!
Потом снова купаемся и назад. Обед, значицца, и сиеста. Потом когда как, чаще по Молдаванке шаримся, да с местными знакомимся. В парк Дюковский ещё, но ето уже под вечер самый.
Ну и вечером во дворе чуть не заполночь сидим. В карты играем, байки рассказываем. Душевно!
Две недели завтра будет, как в Одессе живём, а дальше Дерибасовской и не выбирались. Всё какие-то дела-делишки находятся, што вроде как и да, но таки нет. Драчка сперва, потом в шахматы загорелось мне, потом Ёся знакомил нас со шпаной местной и входами-выходами через улочки-проулочки.
Кто понимает если, то ого! Завсегда теперь помогут, если вдруг што. На Хитровке мне для таково вот чуть не год прожить пришлось, а тут раз! И друг ты всем сердешный. Хорошие люди.
Санька иногда гыкает, што вокруг меня сплошные Циперовичи, Рабиновичи, Бляйшманы, Кацы и Шацы, но тут уж как есть! Попал сюда через идишей, так через них и живу.
Даже с гитарой тоже через них вышло. Начал было в шахматы на деньги, штоб насобирать, а утром стоит футляр у порога, да с письмецом. И гитара там, да такая, што ого! Не каждому благородию по карману в такую цену. А в письмеце записочка, что подарок ето от Фимы Бляйшмана для любимово приёмново племянника. Меня, значицца. Душевно!
Но вот ей-ей! Хочется посмотреть за всю Одессу, а не только за Молдаванку! А то совсем уже идишем становиться стал.
— Што фыркаешь-то конём? — поинтересовался Санька, похлопывая себя по надувшемуся барабаном пузу со счастливой улыбкой вкусно пожравшево человека.
— Да думаю, што совсем уже жидом стал на Молдаванке етой! — поворотился я к нему. — Меня севодня спросили о чём-то, так я на идише и ответил! На русском спросили! А?!
Чиж залился беззвучным смехом, ажно до слёз. Глянет на меня, да и снова смехом давится.
— Шло… Шломо! — выпалил он наконец. — Ты так тово и глядишь, гиюр[11] примешь через годик, да и поедешь в Эрец Исраэль!
— А сам-то! Сам! Давно ли такие слова выучил, а теперь вот – дразнишься даже!
Хохотали долго, дразня друг дружку, да и угомонились потихонечку.
— …Мендель! Мендель, горе в еврейской семье!
— А? — сел на топчане, протирая глаза, да тут же почти и встал. Жара спадать начала, и не нужно на часы глядеть, штобы понимать, што дело к вечеру движется.
Сунулся было к чайнику, потому как пить охота, но остановился. Вода местная гадкая, невкусная, да ещё и холера, мать её ети! Не так штобы прямо сейчас гуляет, но и далеко от Одессы ета зараза и не отходит. Так што пить надо или чай, или как мне насоветовали – лимон туда давить. Кисло, а куда деваться?
— Полей, — попросил Санька, нагнувшись над ведром и тут же зафыркав под тонкой струйкой, — уф! Тебе полить?
— Угу!
— Севодня в парк Дюковский, или как?
— Или как! Хочу Одессу посмотреть, а то вот ей-ей, смешно уже! Приехали в город, а как с вокзала прошли, так с Молдаванки считай и не выбирались! Всё! Руки в ноги и пошли!
— Просто? — чуть удивился Санька.
— Агась!
Одев парадную рубашку, покосился на ботинки, но одевать не стал.
— Фира! — с порога окликнул девчонку, тихохонько разговаривающую с подружкой под деревом в центре двора, — айда в город!
— Ага! — без тени сомнений отозвалась та. — Маме только скажу!
Ботиночки простучали по лестнице, и через полминуты Фира ссыпалась обратно, успев натянуть нарядное платьице и причесаться под город.
— Пошли? — и под руку меня! Так и пошли со двора, как взрослые ходят.
Пока из Молдаванки не вышли, всё думалось, што вот-вот появятся опять парнищи местные, да завернут назад под каким-нибудь предлогом, но нет! А я уж думать начал было, што они меня от себя пускать не хотят, но наверное, просто совпадение.
Пошли по Балковской неспехом, да Фира рассказывает мне всякое интересное о городе.
— Шломо! Рувим! Уф! Еле догнал, — запыхавшийся Ёся смотрел на нас с укоризной. — Ну и зачем вы так?
— Мы за надом! А вот ето што было? — интересуюсь я не без раздражения.
— Охрана, — вздохнул Ёся, косясь на Фиру, — дядя Фима и те, кто над ними, делят сейчас найденную тобой полянку. Ничего такого, штобы вот серьёзно, но какие-то мелочи могут омрачить молодую жизнь.
— А сразу таки нет?
— Так думали, што сразу! — всплеснул руками Ёся, оглядываясь назад, на приближающихся близнецов. — А вышло так, што вот! Говорю же – мелочи, но не хотелось портить вам отдых у самого Чорного моря!
— А што может быть? — насторожился Санька, делая морду кирпичом и моментально выцветая глазами. — Серьёзное што?
— Та не! На всякий случай штоб! — замахал руками Ёсик. — Ви же знаете, што когда знают двое, знает и каждая свинья! Таки здесь знают побольше чем, двое, так и свиней может найтись побольше!
— Обрезанных, — фыркнул Чиж.
— Ну не без этого! — развёл руками Ёсик с обречённым видом. — Таки што? Да?
— Таки да, — вздыхаю я, поглядывая на Фиру, чуть не лопающуюся от любопытства.
— Это ты деньги нашёл, да дяде Фиме и показал? — быстро поняла всё она.
— Агась. Тьфу! То есть, таки да!
— О! — Фира чуть крепче взяла меня под локоть и надулась, ну чисто как жаба, с видом превосходства оглядев профланировавшую мимо барышню старшево гимназического возраста, шедшую под ручку с мичманцом.
Я поглядел на ту барышню, потом на Фиру, и понял, что Фира таки лучше, и между нами – сильно. Выпуклостей пока нет, но судя по тёте Песе, будут непременно! А лицо куда как получше, чем у той барышни, да и…
Я призадумался.
…пожалуй, што и вообще! Не вообще-вообще, но пожалуй, што таки да! Но потом.
Барышня, што с офицером, оглядела нас, и чему-то засмеялась тихонечко. Вот дура!
— Ну што, — поглядываю на близнецов и на Ёсика, — в город всё-таки можно?
— С нами да, — твёрдо ответил тот, — на всякую шпану мелкую нас хватит, а на крупную там уже договорились.
— Ну тогда, — стукнув себе по набитому серебром карману, — по мороженому? Угощаю!
Самуил и Товия закивали радостно и пристроились в кильватер, высматривая мороженщика. Таковой нашёлся быстро – Одесса, лето!
— Четыре пломбира, — сказал я важно, отстояв короткую очередь. Худой мороженщик, по виду из греков, протянул нам лакомство, улыбаясь в прокуренные жёлто-сивые усы. Съев лакомство тут же, не отходя далеко, похлопал себя по животу, огляделся на Фиру и Саньку, да и заказал ещё. Гуляем!
Пошли важные, на господ встреченных без страха глядим. Чай, не Москва! Да и мы не оборванцами выглядим хитровскими, а нормальными такими мещанами, не из самых бедных.
А запахи! На Молдаванке всё ж таки скученно, запашки немного тово. Рыбой пахнет, да сцаниной и иным чем человеческим. А здесь, на какой-никакой, а широкой улице, воздушок обвевает. Морем пахнет, акациями, зеленью всякой вкусной. И камнями!
Вот ей-ей, сказал бы кто, што камни раскалённые пахнуть могут здоровски, так пальцем у виска покрутил бы! А когда вместе с запахами моря и прочими, так очень даже и да!
На Ольгиевском спуске Санька на тумбу наткнулся.
— Цирк шапито, — прочёл он чисто, без складов. На афише танцевала красивая женщина в бесстыдном наряде с голыми почти што ногами, скакал на лошади мужчина с совершенно тараканьими усами и вздыбливался силач, похожий на вставшево на дыбки медведя, невесть зачем взявшево в лапы всякую тяжёлую чугунину. — Што ето?
— Ето, — я полез было в затылок – почесать, ну и за объяснениями, а потом и рукой махнул, — ето смотреть надо! Пошли!
— Первый ряд, — важно сказал я в кассе, не смущаясь за босые ноги. Подумаешь! — И штоб рядышком!
Уселись так, што я в серёдке, Фирка справа, Чиж слева, а охрана от дяди Фимы по бокам. Народ тока-тока собирается, и по проходам ходят ковёрные, помогая им найти места и отпуская несмешные шутки.
На первом ряду чистая публика стала рассаживаться, ажно неудобно на миг стало. Особенно когда прошла белокурая барышня моих примерно лет, с толстым господином, похожим на неё. Ну то есть наоборот.
Покосилась такая на мои и Санькины босые ноги, и глаза выпучила, да ладошку ко рту. Сели как назло рядышком, да на нас косятся. Я озлился – ногу на ногу по-светски положил, да и пальцами зашевелил. Вверх-вниз, а потом и вовсе растопырил их, будто ромашку с лепестками через раз.
Та к отцу, шепчет што-то. Покосился на меня етот господин брезгливо, да и усмехнулся.
— Ряженые! Цирковые на первых рядах всегда держат несколько подставных, из своих.
Да на французском всё ето. А я и брякнул:
— Сам ты подставной, господин хороший! — да на языке Вольтера. Засмеялись те господа, и дочка уже не брезгливо на меня смотрит, а вроде как на артиста, с интересом.
Тут парад-алле[12] начался. Прошли по арене все цирковые, публику раззадоривая.
Потом начались номера всякие – скушные, как по мне. Но Фирка и Санька ахали где нужно – восторгалися, значицца. Клоуны глупостями всякими занимались, потом лошади с наездниками, ну ето хоть интересно! Такая себе выездка с акробатикой.
Потом уже настоящие акробаты на арену выбежали, и ну крутиться! Сальто вертели всякие, друг дружку подбрасывали. А рядом клоун крутится, да передразнивает по всяческому.
— Да это всякий умеет! — и голос такой пронзительный, противный, на всю арену. Те сальто-мортале крутят, клоун кувыркается нелепо, и после с важным видом раскланивается. И всё время повторяет, што ето всякий сумеет.
А потом меня за руку раз! А у меня рефлекс. На арену-то меня клоун выдернул, потому как мужчина взрослый и жилистый, а дальше всё. Он с вывихнутой рукой лежит, мордой размалёванной в пол, я на нём, руку выворачиваю, а публика хохочет.
Тьфу ты, думаю. На ровном месте в историю попал, ну што за судьба такая! Назад было засобирался, ну глянул – сидят Фирка с Санькой, глазами восторженно пялятся, ну и остался!
Клоун молодец, как так и надо продолжает. Покряхтел так, оббежал меня опасливо, отчево публика снова захохотала.
— Вот это, — говорит, — я понимаю! Искусство джиу-джитсу! А это так…
И рукой машет на акробатов.
— …каждый повторить может!
А меня што-то закусило, ну и повторил кое-што! Так-то я не акробат, но на руках походить иль сальто с фляком крутануть, што ж тут таково для танцора хорошево? А потом в нижний брейк ушёл, да и вверх вышел, на руки. Попрыгал на руках, ногами в разные стороны помахал, с рук-то. Публика ахает, а акробаты молодцами оказались – взяли, да и захлопали!
Назад когда с цирка шли, Ёсик задумчивый был, я даже пошутил:
— Ушёл в себя, вернусь не скоро!
Посмеялись, а Ёсик даже не среагировал на шуточку.
— Ты обучать кого будешь? — и на меня смотрит.
— Да не собирался даже! Так, Саньку малость, ну и Фиру.
— Тогда ой! — серьёзно так говорит. — Потому как к тебе ещё до сегодня половина босяков с Молдаванки за научить придёт. Оно конечно, «нет» даже от дяди Фимы, это серьёзное «нет», не говоря уж о повыше. Но я бы лучше расстарался хоть на пару разиков в неделю, потому как Молдаванка, она такая! Но решать тебе.
— Вот же ж! — и руками себе в волосья – для стимуляции мыслительного процесса, значицца. Где бы на всё это время найти!
Потому как оно хоть и лето, но за книжки забывать нельзя, не зря ж тащил!? Танцы ещё, шахматы, гитара, Одесса и вообще… Фира, например.
— Где бы мне взять секретаря и двадцать шесть часов в сутки?!
Седьмая глава
— Руки! — скомандовала тётя Песя, и я задрал их наверх.
Тренировка для семейной жизни, вылезло из глубин подсознания.
Тётя Песя тем временем подшивала жилетку прямо на мне, што-то там намётывая и закалывая.
— Опусти. Покрутись теперь, будто танцуешь… ну как на тебя шито! И кипу давай-ка! А?
Толкнув меня к зеркалу, она замерла сзади с видом счастливой мамаши, удерживая за плечи. В зеркале отражался вроде как и Егор, но вроде как и Шломо, только што пейсов не хватает. Ну да в Одессе таких много! Да и блондинистых идишей достаточно, особенно если взять за польских или немецких.
— Ну… нормально, — повторяю неуверенно. — То есть хорошо! Странно просто.
— Замечательно выглядишь! Всё, руки в гору!
Осторожно стянув с меня жилет, она начала подшивать ево, мотнув головой в сторону двери. С облегчением ссыпавшись вниз, наткнулся на Саньку и увидел, как тот круглит глаза, тыкая пальцами.
— Чево?
— Ну точно – Шломо!
— Чево?!
— Кипу сними!
— Тьфу ты! — рука тронула шапочку, но назло оставил её на голове. Что ж теперь, в карман пихать? — Твой черёд… Рувим!
Задолго до полудня мы были готовы. Рубашки накрахмалены так, што чуть не до картонности, ботинки начищены до зеркального блеска, головы и уши вымыты.
Свадьба!
Еврейская, и потому ни разу не привычная, но тоже – всем обществом гуляют, без особово разбора на идишей и гоев. В Одессе так, за местечки не скажу. Ну да за Одессу сами жиды говорят, што излишне настойчивых раввинов, требующих соблюдать всё и вся, без понимания момента, они и тово, поколотить могут!
Да и как иначе-то? Молдаванка, она еврейская чуть не насквозь, но и других народностей хватает. Греки есть, русские, молдаване те же, болгары. В одних дворах живут, в одних домах нередко.
А свадьбы любые во дворах играют. Не погонишь же со стола человека, который с тобой по соседству живёт? Ну то есть погнать-то можно, но ведь и аукнется потом не раз!
На киддушин[13] или тем паче эрусин[14] чужинцев, знамо дело, не пригласят, а так-то да!
Свадьба не так штобы очень рядом, но невеста и даже жених каким-то дальним боком приходятся родственниками тёте Песе. Закончив с жилетками, тётя Песя заметнулась в соседний двор помогать. Я засобирался было тоже, но Фира остановила тихохонько.
— Не обижайся, но ты же «вроде как» Шломо, а так-то Егор! Еда на еврейской свадьбе дело такое, што должна быть приготовлена по всем правилам, в такой день и не всякого еврея на кухню пустят!
Читать бесплатно другие книги:
